Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

<mediawiki xmlns="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/" xmlns:xsi="http://www.w3.org/2001/XMLSchema-instance" xsi:schemaLocation="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/ http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11.xsd" version="0.11" xml:lang="ru">
  <siteinfo>
    <sitename>Викитека</sitename>
    <dbname>ruwikisource</dbname>
    <base>https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0</base>
    <generator>MediaWiki 1.47.0-wmf.10</generator>
    <case>first-letter</case>
    <namespaces>
      <namespace key="-2" case="first-letter">Медиа</namespace>
      <namespace key="-1" case="first-letter">Служебная</namespace>
      <namespace key="0" case="first-letter" />
      <namespace key="1" case="first-letter">Обсуждение</namespace>
      <namespace key="2" case="first-letter">Участник</namespace>
      <namespace key="3" case="first-letter">Обсуждение участника</namespace>
      <namespace key="4" case="first-letter">Викитека</namespace>
      <namespace key="5" case="first-letter">Обсуждение Викитеки</namespace>
      <namespace key="6" case="first-letter">Файл</namespace>
      <namespace key="7" case="first-letter">Обсуждение файла</namespace>
      <namespace key="8" case="first-letter">MediaWiki</namespace>
      <namespace key="9" case="first-letter">Обсуждение MediaWiki</namespace>
      <namespace key="10" case="first-letter">Шаблон</namespace>
      <namespace key="11" case="first-letter">Обсуждение шаблона</namespace>
      <namespace key="12" case="first-letter">Справка</namespace>
      <namespace key="13" case="first-letter">Обсуждение справки</namespace>
      <namespace key="14" case="first-letter">Категория</namespace>
      <namespace key="15" case="first-letter">Обсуждение категории</namespace>
      <namespace key="102" case="first-letter">Автор</namespace>
      <namespace key="103" case="first-letter">Обсуждение автора</namespace>
      <namespace key="104" case="first-letter">Страница</namespace>
      <namespace key="105" case="first-letter">Обсуждение страницы</namespace>
      <namespace key="106" case="first-letter">Индекс</namespace>
      <namespace key="107" case="first-letter">Обсуждение индекса</namespace>
      <namespace key="710" case="first-letter">TimedText</namespace>
      <namespace key="711" case="first-letter">TimedText talk</namespace>
      <namespace key="828" case="first-letter">Модуль</namespace>
      <namespace key="829" case="first-letter">Обсуждение модуля</namespace>
      <namespace key="1728" case="first-letter">Event</namespace>
      <namespace key="1729" case="first-letter">Event talk</namespace>
    </namespaces>
  </siteinfo>
  <page>
    <title>Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона</title>
    <ns>0</ns>
    <id>4038</id>
    <revision>
      <id>5728275</id>
      <parentid>5350771</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:25:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728275</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16677" sha1="7puzlsg8oexvoutcuw279rf0p9dgljs" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА            = 
| НАЗВАНИЕ              = Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (1890—1907)
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        =
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = &lt;center&gt;'''[[/Словник|Словник]] • [[:Категория:ЭСБЕ по алфавиту|Статьи по алфавиту]] • [[:Категория:Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|Тематические разделы]] • [[Викитека:Проект:ЭСБЕ/Список авторов|Список авторов]] • [[Викитека:Проект:ЭСБЕ/Материалы|Материалы]] • [[МЭСБЕ]] • [[НЭС]]'''&lt;/center&gt;
| ВИКИСКЛАД             = Category:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| КАЧЕСТВО              = 
|ЛИЦЕНЗИЯ               = PD-RusEmpire
}}
&lt;!-- Список редакций (пока так):
* [[/ДО|Дореформенная {{ЕДО|орѳографія|орфография}}]]
* [[/ВТ|Современная {{ЕДО|орѳографія|орфография}}]]
--&gt;
[[Файл:Brockhaus Lexikon.jpg|thumb|300px|Словарь Брокгауза (1910)]]
[[Файл:Brockhaus and Efron (ddima).JPG|thumb|300px|Коллекция: 86 томов]]
'''Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона''' — российская универсальная энциклопедия. Выпущена акционерным издательским обществом [[ЭСБЕ:Брокгауз, Фридрих Арнольд|Ф. А. Брокгауз]] — И. А. Ефрон (Санкт-Петербург, 1890—1907, 82 основных и 4 дополнительных тома; первые 8 томов под редакцией [[Иван Ефимович Андреевский|И. Е. Андреевского]], остальные — под редакцией [[Константин Константинович Арсеньев|К. К. Арсеньева]] и [[Фёдор Фомич Петрушевский|Ф. Ф. Петрушевского]]). Словарь задумывался как перевод немецкого [[:de:Meyers Konversations-Lexikon (1888–1889)|Conversations-Lexicon]], но после первых томов было решено создать собственный словарь.

В 1899—[[w:1902 год|1902 год]]ах выпускался [[Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|'''«Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» (МЭСБЕ)''']] (в 3 томах); в 1907—[[w:1909 год|1909 год]]ах вышло его второе издание в 4 томах.

В 1911—[[w:1916 год|1916 год]]ах выпускался [[Новый энциклопедический словарь|'''«Новый энциклопедический словарь» (НЭС)''']] (вышло 29 томов из намеченных 48, последнее слово — «[[НЭС/Отто, Фридрих Юлиус|Отто]]»). В [[w:Российская национальная библиотека|РНБ]] хранятся корректурные экземпляры 30-го («Падалка — Пермская епархия»; неполный, без начала) и 31-го томов («Пермская система — Познанское великое княжество»).

&lt;!----------------------------------------------------------&gt;
{| align=center
|-
|
&lt;div style=&quot;background-color:#D7FFC7;font-size:1px;height:8px;border:1px solid #AAAAAA;-moz-border-radius-topright:0.5em;-moz-border-radius-topleft:0.5em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;
&lt;div style=&quot;border:1px solid #97BF87;border-top:0px solid white;padding:5px 5px 0 5px;margin-bottom:3ex;&quot;&gt;
&lt;center&gt; '''Навигация по алфавиту:'''

&lt;span class=plainlinks style='font-size:150%'&gt;
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=А А]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Б Б]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=В В]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Г Г]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Д Д]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Е Е]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ж Ж]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=З З]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=И И]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Й Й]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=К К]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Л Л]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=М М]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Н Н]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=О О]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=П П]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Р Р]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=С С]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Т Т]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=У У]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ф Ф]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Х Х]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ц Ц]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ч Ч]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ш Ш]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Щ Щ]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ы Ы]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Э Э]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Ю Ю]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:ЭСБЕ&amp;from=Я Я]
&lt;/span&gt;
{{ПоискПоПроизведению|ЭСБЕ}}
&lt;/center&gt;&lt;/div&gt;
|}

===== Тематические разделы: =====
[[:Категория:ЭСБЕ:Военное дело|'''Военное дело''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:География|'''География''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Изобразительное искусство|'''Изобразительное искусство''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Живопись|Живопись]];
[[:Категория:ЭСБЕ:История|'''История''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Литература|'''Литература''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Драматурги|Драматурги]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Издатели|Издатели]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Критики|Критики]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Литературные герои|Литературные герои]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Переводчики|Переводчики]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Писатели|Писатели]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Поэзия|Поэзия]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Поэты|Поэты]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Английская литература| Английская литература]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Ирландская литература|Ирландская литература]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Немецкая литература|Немецкая литература]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Римская литература|Римская литература]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Русская литература| Русская литература]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Французская литература|Французская литература]];
[[:Категория:ЭСБЕ:Медицина|'''Медицина''']],
[[:Категория:ЭСБЕ:Музыка|'''Музыка''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Композиторы|Композиторы]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Музыкальная терминология|Музыкальная терминология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Музыкальные жанры|Музыкальные жанры]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Музыкальные инструменты|Музыкальные инструменты]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Итальянская музыка|Итальянская музыка]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Немецкая музыка|Немецкая музыка]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Русская музыка|Русская музыка]];
[[:Категория:ЭСБЕ:Наука|'''Наука''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Астрономия|Астрономия]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Биология|Биология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Ботаника|Ботаника]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Геология|Геология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Зоология|Зоология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Математика|Математика]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Физика|Физика]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Химия|Химия]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Этнография|Этнография]];
[[:Категория:ЭСБЕ:Политика|'''Политика''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Право|'''Право''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Религия|'''Религия''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Мифология| Мифология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Греческая мифология|Греческая мифология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Индийская мифология|Индийская мифология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Римская мифология|Римская мифология]];
[[:Категория:ЭСБЕ:Торговля|'''Торговля''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Транспорт|'''Транспорт''']];
[[:Категория:ЭСБЕ:Филология|'''Филология''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Лексикология|Лексикология]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Сокращения|Сокращения]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Статьи о словах|Статьи о словах]];
[[:Категория:ЭСБЕ:Философия|'''Философия''']]:
[[:Категория:ЭСБЕ:Логика|Логика]],
[[:Категория:ЭСБЕ:Философы|Философы]].

===== Авторы: =====
{{Основная статья|Викитека:Проект:ЭСБЕ/Список авторов}}
[[:Категория:Словарные статьи Александра Семёновича Архангельского|А. Архангельский]],
[[:Категория:Словарные статьи Сергея Константиновича Булича|С. Булич]],
[[:Категория:Словарные статьи Семёна Афанасьевича Венгерова|С. Венгеров]],
[[:Категория:Словарные статьи Алексея Николаевича Веселовского|А. Веселовский]],
[[:Категория:Словарные статьи Александра Ивановича Воейкова|А. Воейков]],
[[:Категория:Словарные статьи Аркадия Георгиевича Горнфельда|А. Горнфельд]],
[[:Категория:Словарные статьи Ивана Ивановича Иванова|И. Иванов]],
[[:Категория:Словарные статьи Александра Ивановича Кирпичникова|А. Кирпичников]],
[[:Категория:Словарные статьи Моисея Аароновича Кроля|М. Кроль]],
[[:Категория:Словарные статьи Дмитрия Ивановича Менделеева|Д. Менделеев]],
[[:Категория:Словарные статьи Владимира Сергеевича Соловьёва|Вл. Соловьёв]],
[[:Категория:Словарные статьи Николая Феопемптовича Соловьёва|Н. Соловьёв]].

&lt;div class=&quot;NavFrame collapsed&quot; style=&quot;border:0px&quot;&gt;
&lt;div class=&quot;NavHead&quot; align=&quot;left&quot; style=&quot;background-color:#FFFFFF; font-size: 100%;&quot;&gt;Тома: 86 полутомов (82 основных и 4 дополнительных) &lt;/div&gt;
&lt;div class=&quot;NavContent&quot; align=&quot;left&quot;&gt;
&lt;span style=&quot;font-size: 80%;&quot;&gt;
: В скобках указаны номера полутомов.
&lt;/span&gt;
{{#section:Викитека:Проект:ЭСБЕ|commons}} &lt;!--Список автоматически копируется из статьи  &quot;Викитека:Проект:ЭСБЕ&quot;--&gt;
&lt;/div&gt;
&lt;/div&gt;

===== Категории в Викитеке: =====
&lt;categorytree&gt;Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона&lt;/categorytree&gt;
===== Ссылки: =====
{{Навигация
|Тема = ЭСБЕ
|Википедия = ЭСБЕ
|Викисклад    = Category:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary
|Проект = ЭСБЕ
}}
* Энциклопедический Словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона — В 86 полутомах с иллюстрациями и дополнительными материалами, С.-Петербург, 1890—1907.
** [http://www.vehi.net/brokgauz/index.html На сайте www.vehi.net] — Достаточно полный, но некоторые статьи пропущены, много ошибок
** [http://gatchina3000.ru/brockhaus-and-efron-encyclopedic-dictionary Зеркало на gatchina3000.ru] — То же самое
** [http://dic.academic.ru/contents.nsf/brokgauz_efron На dic.academic.ru] — Более полный; есть многие статьи, отсутствующие в двух предыдущих; зато таблицы во многих случаях оформлены хуже
** [http://www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=363763 На www.runivers.ru] — Полная посканированная, но нераспознанная версия в DjVu формате
* [http://www.zipsites.ru/slovari/brokgauz_efron_enc_slovar/ Энциклопедический словарь. Брокгауза и Ефрона. Программа]
* [http://wiki.laser.ru/index.php/Категория:БЭСБЕ Категория:БЭСБЕ на сайте wiki.laser.ru] обработанные и викифицированные статьи словаря Брокгауза и Ефрона (6862  на 10 марта 2013 г.)
** [http://wiki.laser.ru/be/index.html Версия, первоначально находившаяся на сайте www.cultinfo.ru, с некоторыми исправлениями]

В связи с окончанием заливки статей ЭСБЕ все вышеуказанные ссылки являются устаревшими и представляют чисто исторический интерес. Вся вычитка и правка статей должна проводиться исключительно по сканам!

----
''См. полный список статей: [[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона/Словник|'''Словник''']].''


[[Категория:Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|*]]</text>
      <sha1>7puzlsg8oexvoutcuw279rf0p9dgljs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Иностранные концессии в народном хозяйстве СССР (Бутковский)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>6596</id>
    <revision>
      <id>5728254</id>
      <parentid>4328820</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:14:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Владимир Павлович Бутковский]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728254</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="197" sha1="jdhjmxqr9rj7wl3rv8vk1a8jyl853lq" xml:space="preserve">[[Категория:Литература 1928 года]]
[[Категория:Публицистика 1928 года]]
[[Категория:Владимир Павлович Бутковский]]</text>
      <sha1>jdhjmxqr9rj7wl3rv8vk1a8jyl853lq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сонет 31 (Шекспир; Случевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>9244</id>
    <revision>
      <id>5728223</id>
      <parentid>4601955</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:07:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Уильям Шекспир]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728223</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="364" sha1="29lhqltew4tm9iwydvk37fwtr6erw4r" xml:space="preserve">{{ПСС Шекспира (1902-1904)/Сонеты|СПИСОК=1}}

* [[/ПСС 1904 (ДО)|ПСС Шекспира под ред. С. А. Венгерова (1904)]] {{Редакция|1}}
* [[/ПСС 1904 (ВТ)|ПСС Шекспира под ред. С. А. Венгерова (1904)]] {{Редакция|2}}

[[Категория:Уильям Шекспир]]</text>
      <sha1>29lhqltew4tm9iwydvk37fwtr6erw4r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Тьма (Байрон)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>9555</id>
    <revision>
      <id>5728224</id>
      <parentid>4938182</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:07:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Джордж Ноэль Гордон Байрон]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728224</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1894" sha1="klhnpm7q9nv7yotw6og53g4h8jwvn5i" xml:space="preserve">'''Тьма''' — стихотворение [[Джордж Гордон Байрон|Байрона]]:
* {{langi|en|[[:en:Darkness (Byron)|Darkness («I had a dream, which was not all a dream…»)]]}} — оригинал на английском языке
* [[Мрак. Тьма (Байрон; Лермонтов)|Мрак. Тьма («Я видел сон, который не совсем был сон…»)]] {{перевод|тип=прозаический перевод|Михаил Юрьевич Лермонтов|Михаила Юрьевича Лермонтова}}
* [[Тьма (Байрон; Тургенев)|Тьма («Я видел сон… не всё в нём было сном…»)]] {{перевод|Иван Сергеевич Тургенев|Ивана Сергеевич Тургенева}}
* [[Тьма (Байрон; Михаловский)|Тьма («Я видел сон, как будто наяву…»)]] {{перевод|Дмитрий Лаврентьевич Михаловский|Дмитрия Лаврентьевича Михаловского}}
* [[Тьма (Байрон; Глинка)|Тьма («Я видел сон, который много походил на существенность…»)]] {{перевод|тип=прозаический перевод|Фёдор Николаевич Глинка|Фёдора Николаевича Глинки}}
* [[Тьма (Байрон; Минаев)|Тьма («Я видел сон, но сном он будто не был…»)]] {{перевод|Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрия Дмитриевича Минаева|опубл. в 1860}}

{{Неоднозначность|тип=перевод}}

[[Категория:Джордж Ноэль Гордон Байрон]]

[[cs:Moderní básníci angličtí/Tma]]
[[pt:As Trevas]]
[[it:Le Tenebre]]</text>
      <sha1>klhnpm7q9nv7yotw6og53g4h8jwvn5i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Послание к М. Н. Лонгинову о дарвинисме (А. К. Толстой)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>14401</id>
    <revision>
      <id>5728154</id>
      <parentid>4802165</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:46:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5728154</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8031" sha1="i9v555yay46zoq86b0ql68ohocy2p2x" xml:space="preserve">{{Отексте
 | НАЗВАНИЕ = Послание к [[Михаил Николаевич Лонгинов|М. Н. Лонгинову]] о дарвинисме
 | АВТОР = [[Алексей Константинович Толстой]] (1817—1875)
 | СОДЕРЖАНИЕ = [[Алексей Константинович Толстой#Сатирические и юмористические стихотворения|Сатирические и юмористические стихотворения]]
 | ИСТОЧНИК = {{книга|автор=А. К. Толстой.|часть=|заглавие=Собрание сочинений в четырех томах|серия=Библиотека «Огонек»|ссылка=https://imwerden.de/publ-3852.html|ссылка часть=|ответственный=под ред. И. Ямпольского|издание=|место=М.|издательство=Правда|год=1969|том=1|страницы=419—423|страниц=|isbn=}}
 | КАЧЕСТВО = 3
 | ОГЛАВЛЕНИЕ = 1
 | ДРУГОЕ = 
}}

{{f1|Послание к [[Михаил Николаевич Лонгинов|М. Н. Лонгинову]] &lt;br&gt;о дарвинисме|{{эпиграф|20|Я враг всех так называемых вопросов.
|8|Один из членов Государственного совета.}}
{{эпиграф|20|Если у тебя есть фонтан, заткни его.|18|Козьма Прутков.}}
{{poem-section|1}}

Правда ль это, что я слышу?
Молвят овамо и семо&lt;ref&gt;''Овамо и семо'' — там и здесь.&lt;/ref&gt;:
Огорчает очень Мишу
Будто Дарвина система?

{{poem-section|2}}

Полно, Миша! Ты не сетуй!
Без хвоста твоя ведь {{razr|. . . .}},
Так тебе обиды нету
В том, что было до потопа.

{{poem-section|3}}

Всход наук не в нашей власти,
Мы их зёрна только сеем;
И Коперник ведь отчасти
Разошёлся с Моисеем.

{{poem-section|4}}

Ты ж, еврейское преданье
С видом нянюшки лелея,
Ты б уж должен в заседанье
Запретить и Галилея.

{{poem-section|5}}

Если ж ты допустишь здраво,
Что вольны в науке мненья —
Твой контроль с какого права?
Был ли ты при сотворенье?

{{poem-section|6}}

Отчего б не понемногу
Введены во бытиё мы?
Иль не хочешь ли уж Богу
Ты предписывать приёмы?

{{poem-section|7}}

Способ, как творил Создатель,
Что считал Он боле кстати —
Знать не может председатель
Комитета о печати.

{{poem-section|8}}

Ограничивать так смело
Всесторонность Божьей власти —
Ведь такое, Миша, дело
Пахнет ересью отчасти!

{{poem-section|9}}

Ведь подобные примеры
Подавать — неосторожно,
И тебя за скудость веры
В Соловки сослать бы можно!

{{poem-section|10}}

Да и в прошлом нет причины
Нам искать большого ранга,
И, по мне, шматина глины&lt;ref&gt;''Шматина глины'' — ком глины, из которого, по библейскому преданию, Бог создал человека.&lt;/ref&gt;
Не знатней орангутанга.

{{poem-section|11}}

Но на миг положим даже:
Дарвин глупость порет просто —
Ведь твоё гоненье гаже
Всяких глупостей раз во сто!

{{poem-section|12}}

Нигилистов, что ли, знамя
Видишь ты в его системе?
Но святая сила с нами!
Что меж Дарвином и теми?

{{poem-section|13}}

От скотов нас Дарвин хочет
До людской возвесть средины —
Нигилисты же хлопочут,
Чтоб мы сделались скотины.

{{poem-section|14}}

В них не знамя, а прямое
Подтвержденье дарвинисма,
И сквозят в их диком строе
Все симптомы атависма:

{{poem-section|15}}

Грязны, неучи, бесстыдны,
Самомнительны и едки,
Эти люди очевидно
Норовят в свои же предки.

{{poem-section|16}}

А что в Дарвина идеи
Оба пола разубраны —
Это бармы&lt;ref&gt;''Бармы'' — принадлежность парадного наряда русских князей и царей, надевавшаяся на плечи; также: ризы священника или оплечья на них.&lt;/ref&gt; архирея
Вздели те же обезьяны.

{{poem-section|17}}

Чем же Дарвин тут виновен?
Верь мне: гнев в себе утиша,
Из-за взбалмошных поповен
Не гони его ты, Миша!

{{poem-section|18}}

И ещё тебе одно я
Здесь прибавлю, многочтимый:
Не китайскою стеною
От людей отделены мы;

{{poem-section|19}}

С Ломоносовым наука
Положив у нас зачаток,
Проникает к нам без стука
Мимо всех твоих рогаток,

{{poem-section|20}}

Льёт на мир потоки света
И, следя, как в тьме лазурной
Ходят Божии планеты
Без инструкции ценсурной,

{{poem-section|21}}

Кажет нам, как та же сила,
Всё в иную плоть одета,
В область разума вступила,
Не спросясь у Комитета.

{{poem-section|22}}

Брось же, [[Михаил Николаевич Лонгинов|Миша]], устрашенья,
У науки нрав не робкий,
Не заткнёшь её теченья
Ты своей дрянною пробкой!
|&lt;Конец 1872&gt;}}

&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
== Примечания ==
''[[Михаил Николаевич Лонгинов|Лонгинов М. Н.]]'' (1823—1875) — библиограф и историк литературы, в молодости член кружка, группировавшегося вокруг редакции «Современника», и либерал; с конца 1850-х годов резко поправел и перешел в лагерь реакции; в 1871—1875 гг. был начальником Главного управления по делам печати и жестоко преследовал передовую мысль. Лонгинов ответил Толстому стихотворным посланием, в котором утверждал, что слухи о запрещении книги Дарвина не соответствуют действительности. Вот как реагировал на это Толстой: «Он отрекается от преследования Дарвина. Тем лучше, но и прочего довольно» (письмо к Стасюлевичу от 3 января 1873 г.). Первый эпиграф взят также из Козьмы Пруткова.

{{примечания}}
&lt;/div&gt;
[[Категория:Поэзия Алексея Константиновича Толстого]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1872 года]]</text>
      <sha1>i9v555yay46zoq86b0ql68ohocy2p2x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Документы Союза трудового крестьянства</title>
    <ns>14</ns>
    <id>15155</id>
    <revision>
      <id>5728256</id>
      <parentid>53152</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:15:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728256</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="114" sha1="hrrqjnz7yfeafabk085zcyuahl33bwq" xml:space="preserve">[[Категория:Тамбовское восстание 1918-1921]]
[[Категория:Документы]]</text>
      <sha1>hrrqjnz7yfeafabk085zcyuahl33bwq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Греческо-русский словарь (Вейсман)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>15915</id>
    <revision>
      <id>5728270</id>
      <parentid>3344079</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:24:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728270</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2968" sha1="sr0q3dakoamd9z6l0pqi2lo8vrw16hk" xml:space="preserve">{{Отексте|
 АВТОР=[[Александр Давидович Вейсман]]
|НАЗВАНИЕ=Греческо-русский словарь
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=1878—1899
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1899
|ИСТОЧНИК={{Источник|Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь.djvu|5-е издание 1899, репринт 1991}}
|ДРУГОЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}

* [[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Титульный лист|Титульный лист]]

* [[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Предисловие|Предисловие]]

* [[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Объяснение сокращений|Объяснение сокращений]]

* Корпус словаря:
&lt;div style=&quot;font-size: 125%; margin-left: 10%&quot;&gt;
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Α|Α]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Β|Β]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Γ|Γ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Δ|Δ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ε|Ε]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ζ|Ζ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Η|Η]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Θ|Θ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ι|Ι]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Κ|Κ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Λ|Λ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Μ|Μ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ν|Ν]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ξ|Ξ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ο|Ο]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Π|Π]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ρ|Ρ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Σ|Σ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Τ|Τ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Υ|Υ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Φ|Φ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Χ|Χ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ψ|Ψ]]
[[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Ω|Ω]]
&lt;/div&gt;

* [[Греческо-русский словарь (Вейсман)/Последний лист|Последний лист]]

[[Категория:Греческо-русский словарь (Вейсман)]]</text>
      <sha1>sr0q3dakoamd9z6l0pqi2lo8vrw16hk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Греческо-русский словарь (Вейсман)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>15916</id>
    <revision>
      <id>5728269</id>
      <parentid>55313</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:23:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Греческий язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728269</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="88" sha1="bokyqnfd2dwy66gevrbhi5mx4or3xay" xml:space="preserve">[[Категория:Словари]]
[[Категория:Греческий язык]]</text>
      <sha1>bokyqnfd2dwy66gevrbhi5mx4or3xay</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с польского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>16683</id>
    <revision>
      <id>5728300</id>
      <parentid>4614411</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:35:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Польша]] в [[Category:Польский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728300</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="175" sha1="qiatx1ugpup1usfr3xw81soqwp8ue5q" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Польский язык]]
[[Категория:Польский язык]]
[[en:Category:Works originally in Polish]]</text>
      <sha1>qiatx1ugpup1usfr3xw81soqwp8ue5q</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/О уставе</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18511</id>
    <revision>
      <id>5728257</id>
      <parentid>3921328</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728257</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2142" sha1="43dk29dsjgthbr5mjtkx183t15ziv1e" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=О уставе
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 1|Глава 1]]
}}

Совет депутатов города Мурманска, руководствуясь Конституцией Российской Федерации, федеральными законами, законами Мурманской области и иными нормативными правовыми актами, выражая волю и интересы жителей города Мурманска, признавая права и свободы человека и гражданина, сохраняя и неуклонно развивая духовные, культурные и интернациональные традиции нашего города, стремясь к наилучшей организации и устройству городской жизни на принципах демократии, добиваясь большей эффективности в деятельности органов местного самоуправления, содействуя обеспечению законности действий всех органов и должностных лиц, учитывая статус города Мурманска как административного центра Мурманской области, принимает настоящий Устав — основной нормативный правовой акт города Мурманска.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>43dk29dsjgthbr5mjtkx183t15ziv1e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 1</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18512</id>
    <revision>
      <id>5728258</id>
      <parentid>2232156</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728258</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8734" sha1="080xhjlxqako6r8mphhyqkwbenh4fn3" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=Глава 1
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/О уставе|О уставе]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 2|Глава 2]]
}}

'''Статья 1. Название, статус города и его награды'''

1. Город Мурманск — муниципальное образование, наделенное статусом городского округа, в пределах которого в соответствии с Конституцией Российской Федерации, Федеральным законом «Об общих принципах организации местного самоуправления в Россий-ской Федерации», законами субъекта Российской Федерации — Мурманской области и Уста-вом муниципального образования город Мурманск осуществляется местное самоуправление, имеются муниципальная собственность, местный бюджет, выборные и иные органы местно-го самоуправления.

2. Город, основанный в качестве северного незамерзающего порта России, официально заложен 4 октября (21 сентября старого стиля) 1916 года под именем Романов-на-Мурмане. С апреля 1917 года носит название Мурманск.

3. Название города — Мурманск — является исторически сложившимся, и изменение его может быть осуществлено федеральным законом по представлению Мурманской облас-ти.

4. С 1938 года город Мурманск — административный центр Мурманской области. Ста-тус города Мурманска в качестве административного центра Мурманской области закреплен Уставом Мурманской области и законом Мурманской области.

5. В 1971 году за успехи, достигнутые трудящимися города в выполнении заданий по развитию промышленного производства, город награжден орденом Трудового Красного Знамени.

6. В 1982 году за мужество и стойкость, проявленные жителями в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны, успехи, достигнутые в хозяйственном и культурном строительстве, город награжден орденом Отечественной войны I степени.

7. В 1985 году за выдающиеся заслуги в Великой Отечественной войне городу Мур-манску присвоено звание «Город-герой» с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звез-да».

8. Понятия «муниципальное образование город Мурманск», «город Мурманск», а так-же «город», применяемые в настоящем Уставе, равнозначны.

'''Статья 2. Границы территории города'''

1. Границы города Мурманска утверждены Законом Мурманской области «Об утверждении границ муниципальных образований в Мурманской области» (см. Приложение № 2 «Границы муниципального образования город Мурманск»).

2. Изменение границ города, его преобразование осуществляется законами Мурман-ской области по инициативе населения города, органов местного самоуправления города, федеральных органов государственной власти и органов государственной власти Мурман-ской области в соответствии с требованиями федерального законодательства.

3. Инициатива населения об изменении границ, преобразовании муниципального об-разования реализуется в порядке, установленном федеральными и областным законами для выдвижения инициативы проведения местного референдума.

4. Изменение границ города допускается с учетом мнения населения города, выра-женного Советом депутатов города Мурманска, либо по итогам голосования на территории города по вопросу изменения границ города.

5. Основания, порядок выявления и учета мнения населения устанавливаются Феде-ральным законом «Об общих принципах организации местного самоуправления в Россий-ской Федерации». Преобразование муниципального образования допускается с согласия на-селения города, выраженного на голосовании по вопросу преобразования муниципального образования.

'''Статья 3. Территории административных округов в городе'''

1. Территория города включает в себя территории Ленинского, Октябрьского и Первомайского округов, являющихся административно-территориальными единицами города Мурманска.

2. Административный округ в городе не является муниципальным образованием.

3. Изменение наименования административно-территориальных единиц, их реоргани-зация в целях совершенствования управления производятся решением Совета депутатов го-рода Мурманска по представлению главы муниципального образования путем внесения из-менений в настоящий Устав с учетом мнения жителей, имеющихся объектов социальной ин-фраструктуры, перспектив социально-экономического, демографического, экологического развития территорий, конкретных планировочно-градостроительных решений.

'''Статья 4. Пригородная зона'''

1. Город Мурманск имеет пригородную зону, границы которой утверждены постанов-лением Совета Министров РСФСР от 08.10.1987 № 415.

2. Изменение границ и правовой режим пригородной зоны утверждаются законом Мурманской области.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>080xhjlxqako6r8mphhyqkwbenh4fn3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 2</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18513</id>
    <revision>
      <id>5728259</id>
      <parentid>325615</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728259</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3795" sha1="17h3ds4w431a340g7cteo1uwhp2fyun" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=Глава 2. Почетные звания и памятные даты города
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 1|Глава 1]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 3|Глава 3]]
}}

'''Глава 2. Почетные звания и памятные даты города'''

'''Статья 5. Почетный гражданин города-героя Мурманска'''

1. Звание «Почетный гражданин города-героя Мурманска» является высшим знаком признания жителями города выдающихся заслуг лица, внесшего большой вклад в развитие города.
2. Порядок рассмотрения ходатайств о присвоении звания «Почетный гражданин го-рода-героя Мурманска», порядок присвоения указанного звания, права и льготы почетным гражданам города устанавливаются Положением о звании «Почетный гражданин города-героя Мурманска», утверждаемым Советом депутатов города Мурманска.

'''Статья 6. День города Мурманска'''

1. День основания города в качестве северного незамерзающего порта России 4 ок-тября (21 сентября старого стиля) 1916 года под именем Романов-на-Мурмане считается днем города Мурманска.
2. День города Мурманска отмечается ежегодно 4 октября.

'''Статья 7. Памятная (мемориальная) доска'''

1. В целях увековечения памяти выдающихся событий в истории города Мурманска, а также личностей, достижения и вклад которых в сфере их деятельности принесли долговре-менную пользу городу и государству, по решению Совета депутатов города Мурманска в го-роде могут устанавливаться памятные (мемориальные) доски.
2. Порядок рассмотрения ходатайств об установке памятных (мемориальных) досок, требования, предъявляемые к памятным (мемориальным) доскам, порядок принятия реше-ний об установке памятных (мемориальных) досок устанавливаются Положением о порядке установки памятных (мемориальных) досок на территории города Мурманска, утверждае-мым Советом депутатов города Мурманска.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>17h3ds4w431a340g7cteo1uwhp2fyun</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 3</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18514</id>
    <revision>
      <id>5728260</id>
      <parentid>325617</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728260</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2951" sha1="2s92h9c2gc0xc7l9m36f8nk2ik0idf3" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=Глава 3. 
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 2|Глава 2]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 4|Глава 4]]
}}

'''Статья 8. Герб и другие официальные символы города'''

1. Город Мурманск имеет герб (см. приложение № 1 «Описание герба муниципально-го образования город Мурманск»), который отражает специфику его географического поло-жения и особую роль в экономической жизни Российской Федерации — важного северного порта, центра рыбной промышленности.

2. Исторический герб города Мурманска, введенный в употребление в 1968 году, уточненный в 2000 году, является основным символом Мурманска.

3. Герб муниципального образования город Мурманск утвержден решением Мурман-ского городского Совета от 05.10.2000 № 38-331 и внесен в Государственный геральдиче-ский регистр Российской Федерации с присвоением регистрационного номера 738.

4. Город Мурманск вправе иметь флаг и другие официальные символы, утверждаемые Советом депутатов города Мурманска в порядке, установленном действующим законода-тельством.

5. Официальные символы города Мурманска подлежат государственной регистрации в порядке, установленном федеральным законодательством.

6. Порядок использования официальных символов города Мурманска устанавливается нормативными правовыми актами Совета депутатов города Мурманска.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>2s92h9c2gc0xc7l9m36f8nk2ik0idf3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 4</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18515</id>
    <revision>
      <id>5728261</id>
      <parentid>2232157</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728261</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="37266" sha1="b3b9rrqma9i6her8rsm0o28zmjhznv3" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=Глава 4. Система местного самоуправления города
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 3|Глава 3]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 5|Глава 5]]
}}
'''Глава 4. Система местного самоуправления города'''

'''Статья 9. Правовая основа местного самоуправления'''

Местное самоуправление в городе осуществляется на основе общепризнанных прин-ципов и норм международного права, международных договоров Российской Федерации, Конституции Российской Федерации, федеральных конституционных законов, Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федера-ции», других федеральных законов, издаваемых в соответствии с ними иных нормативных правовых актов Российской Федерации (указов и распоряжений Президента Российской Фе-дерации, постановлений и распоряжений Правительства Российской Федерации, иных нор-мативных правовых актов федеральных органов исполнительной власти), Устава, законов и иных нормативных правовых актов Мурманской области, Устава муниципального образова-ния город Мурманск, решений, принятых на местных референдумах, и иных муниципальных правовых актов.

'''Статья 10. Права граждан на осуществление местного самоуправления'''

1. Граждане Российской Федерации, имеющие право на осуществление местного са-моуправления в городе Мурманске, осуществляют местное самоуправление непосредственно либо через выборные и иные органы местного самоуправления.

2. Иностранные граждане, постоянно или преимущественно проживающие на терри-тории города, обладают при осуществлении местного самоуправления правами в соответст-вии с международными договорами Российской Федерации и федеральными законами.

3. Гражданам гарантируются равные права на осуществление местного самоуправле-ния города. Не допускаются какие-либо ограничения прав граждан на осуществление мест-ного самоуправления по политическим убеждениям, расовой и национальной принадлежно-сти, полу, социальному или имущественному положению, отношению к религии, принад-лежности к общественным объединениям.

'''Статья 11. Принципы осуществления местного самоуправления в городе'''

Местное самоуправление в городе основывается на принципах осуществления мест-ного самоуправления, установленных Конституцией Российской Федерации, Федеральным законом «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Феде-рации».

'''Статья 12. Структура органов местного самоуправления города'''

1. В структуру органов местного самоуправления города входят:

1) Совет депутатов муниципального образования город Мурманск — представительный орган города Мурманска (далее по тексту Устава — Совет депутатов города Мур-манска);

2) глава муниципального образования город Мурманск — высшее должностное лицо города Мурманска (далее по тексту Устава — глава муниципального образования);

3) администрация муниципального образования город Мурманск — исполнительно-распорядительный орган города Мурманска (далее по тексту Устава — администрация горо-да);

4) контрольный орган города Мурманска — контрольно-счетная палата города Мур-манска (далее по тексту Устава — контрольно-счетная палата).

2. Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти.

3. Изменение структуры органов местного самоуправления осуществляется не иначе как путем внесения изменений в настоящий Устав.

'''Статья 13. Вопросы местного значения городского округа'''

1. На основании Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» к вопросам местного значения городского округа относятся:

1) формирование, утверждение, исполнение бюджета города и контроль за его испол-нением;

2) установление, изменение и отмена местных налогов и сборов;

3) владение, пользование и распоряжение имуществом, находящимся в муниципаль-ной собственности города;

4) организация в границах города электро-, тепло-, газо- и водоснабжения населения, водоотведения, снабжения населения топливом;

5) содержание и строительство автомобильных дорог общего пользования, мостов и иных транспортных инженерных сооружений в границах города, за исключением автомо-бильных дорог общего пользования, мостов и иных транспортных инженерных сооружений федерального и регионального значения;

6) обеспечение малоимущих граждан, проживающих в городе и нуждающихся в улучшении жилищных условий, жилыми помещениями в соответствии с жилищным законо-дательством, организация строительства и содержания муниципального жилищного фонда, создание условий для жилищного строительства;

7) расчет субсидий на оплату жилого помещения и коммунальных услуг и организа-ция предоставления субсидий гражданам, имеющим право на их получение в соответствии с жилищным законодательством;

8) создание условий для предоставления транспортных услуг населению и организа-ция транспортного обслуживания населения в границах города;

9) участие в предупреждении и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций в границах города;

10) организация охраны общественного порядка на территории города муниципаль-ной милицией;

11) обеспечение первичных мер пожарной безопасности в границах города;

12) организация мероприятий по охране окружающей среды в границах города;

13) организация благоустройства и озеленения территории города, использования и охраны городских лесов, расположенных в границах города;

14) организация предоставления общедоступного и бесплатного начального общего, основного общего, среднего (полного) общего образования по основным общеобразователь-ным программам, за исключением полномочий по финансовому обеспечению образователь-ного процесса, отнесенных к полномочиям органов государственной власти Мурманской об-ласти; организация предоставления дополнительного образования и общедоступного бес-платного дошкольного образования на территории города, а также организация
отдыха детей в каникулярное время;

15) организация и осуществление мероприятий по работе с детьми и молодежью в го-роде;

16) организация оказания на территории города скорой медицинской помощи (за ис-ключением санитарно-авиационной), первичной медико-санитарной помощи в амбулаторно-поликлинических, стационарно-поликлинических и больничных учреждениях, медицинской помощи женщинам в период беременности, во время и после родов;

17) создание условий для обеспечения жителей города услугами связи, общественно-го питания, торговли и бытового обслуживания;

18) создание условий для расширения рынка сельскохозяйственной продукции, сырья и продовольствия, содействие развитию малого предпринимательства;

19) организация библиотечного обслуживания населения, комплектование библио-течных фондов библиотек города;

20) создание условий для организации досуга и обеспечения жителей города услугами организаций культуры;

21) создание условий для развития местного традиционного народного художествен-ного творчества, участие в сохранении, возрождении и развитии народных художественных промыслов в городе;

22) сохранение, использование и популяризация объектов культурного наследия (па-мятников истории и культуры), находящихся в собственности города, охрана объектов куль-турного наследия (памятников истории и культуры) местного (муниципального) значения, расположенных на территории города;

23) обеспечение условий для развития на территории города физической культуры и массового спорта, организация проведения официальных физкультурно-оздоровительных и спортивных городских мероприятий;

24) создание условий для массового отдыха жителей города и организация обустрой-ства мест массового отдыха населения;

25) создание, развитие и обеспечение охраны лечебно-оздоровительных местностей и курортов местного значения на территории города;

26) опека и попечительство;

27) формирование и содержание муниципального архива;

28) организация ритуальных услуг и содержание мест захоронения;

29) организация сбора, вывоза, утилизации и переработки бытовых и промышленных отходов;

30) утверждение генерального плана города, утверждение подготовленной на основе генерального плана города документации по планировке территории, утверждение местных нормативов градостроительного проектирования города, ведение информационной системы обеспечения градостроительной деятельности, осуществляемой на территории города;

31) утверждение правил землепользования и застройки, резервирование и изъятие, в том числе путем выкупа, земельных участков в границах города для муниципальных нужд, осуществление земельного контроля за использованием земель города;

32) организация освещения улиц и установки указателей с названиями улиц и номе-рами домов;

33) организация и осуществление мероприятий по гражданской обороне, защите насе-ления и территории города от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера, включая поддержку в состоянии постоянной готовности к использованию систем оповеще-ния населения об опасности, объектов гражданской обороны, создание и содержание в целях гражданской обороны запасов материально-технических, продовольственных, медицинских и иных средств;

34) участие в профилактике терроризма и экстремизма, а также в минимизации и (или) ликвидации последствий проявлений терроризма и экстремизма в границах города (Примечание. Вступает в силу с 01.01.2007 года);

35) создание, содержание и организация деятельности аварийно-спасательных служб и (или) аварийно-спасательных формирований на территории города

36) организация и осуществление мероприятий по мобилизационной подготовке му-ниципальных предприятий и учреждений, находящихся на территории города;

37) осуществление в пределах, установленных водным законодательством Российской Федерации, полномочий собственника водных объектов, установление правил использова-ния водных объектов общего пользования для личных и бытовых нужд и информирование населения об ограничениях использования таких водных объектов;

38) осуществление мероприятий по обеспечению безопасности людей на водных объ-ектах, охране их жизни и здоровья.

1.1. Органы местного самоуправления города имеют право на создание музеев.

2. Органы местного самоуправления города Мурманска вправе решать вопросы со-действия занятости населения, организации и содержания муниципальной информационной службы, создания городских средств массовой информации, а также иные вопросы, не отне-сенные к компетенции органов местного самоуправления других муниципальных образова-ний, органов государственной власти и не исключенные из их компетенции федеральными законами и законами Мурманской области, только за счет собственных доходов местного бюджета (за исключением субвенций и дотаций, предоставляемых из федерального бюджета и бюджета Мурманской области).

'''Статья 14. Полномочия органов местного самоуправления города по решению вопросов местного значения'''

В целях решения вопросов местного значения органы местного самоуправления горо-да обладают следующими полномочиями:

1)	принятие Устава муниципального образования город Мурманск и внесение в него изменений и дополнений, издание муниципальных правовых актов;

2)	установление официальных символов города Мурманска;

3)	создание муниципальных предприятий и учреждений, финансирование муници-пальных учреждений, формирование и размещение муниципального заказа;

4)	установление тарифов на услуги, предоставляемые муниципальными предпри-ятиями и учреждениями, если иное не предусмотрено федеральными законами;

5)	регулирование тарифов на товары и услуги организаций коммунального комплек-са (за исключением тарифов на товары и услуги организаций коммунального комплекса — производителей товаров и услуг в сфере электро- и (или) теплоснабжения), тарифов на под-ключение к системе коммунальной инфраструктуры, тарифов организаций коммунального комплекса на подключение, надбавок к тарифам на товары и услуги организаций комму-нального комплекса, надбавок к ценам (тарифам) для потребителей;

6)	организационное и материально-техническое обеспечение подготовки и проведе-ния муниципальных выборов, городского референдума, публичных слушаний, голосования по отзыву депутата, главы муниципального образования, голосования по вопросам измене-ний границ города Мурманска, преобразования городского округа;

7)	принятие и организация выполнения планов и программ комплексного социально-экономического развития города Мурманска, а также организация сбора статистических по-казателей, характеризующих состояние экономики и социальной сферы города, и предостав-ление указанных данных органам государственной власти в порядке, установленном Прави-тельством Российской Федерации;

8)	учреждение печатного средства массовой информации для опубликования муни-ципальных правовых актов, обсуждения проектов муниципальных правовых актов по вопро-сам местного значения, доведения до сведения жителей города официальной информации о социально-экономическом и культурном развитии города, о развитии его общественной ин-фраструктуры и иной официальной информации;

9)	право выступать соучредителями межмуниципального средства массовой инфор-мации;

10)	осуществление международных и внешнеэкономических связей в соответствии с федеральными законами;

11)	иными полномочиями в соответствии с федеральными законами, законами Мур-манской области, настоящим Уставом.

'''Статья 15. Исполнение органами местного самоуправления города Мурманска отдельных государственных полномочий'''

1. Органы местного самоуправления города Мурманска могут наделяться федераль-ными законами и законами Мурманской области отдельными государственными полномо-чиями в соответствии с принципами, установленными Конституцией Российской Федерации и Федеральным законом «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации».

2. К отдельным государственным полномочиям относятся полномочия, переданные органам местного самоуправления, установленные федеральными законами и законами Мурманской области, по вопросам, не отнесенным Федеральным законом «Об общих прин-ципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» к вопросам местного значения.

3. Органы местного самоуправления города обладают правами и несут обязанности по осуществлению отдельных государственных полномочий в соответствии с федеральными законами и законами Мурманской области.

4. Финансовое обеспечение отдельных государственных полномочий, переданных ор-ганам местного самоуправления, осуществляется только за счет предоставляемых бюджету города субвенций из соответствующих федерального или областного бюджетов.

5. Органы местного самоуправления города несут ответственность за осуществление отдельных государственных полномочий в пределах выделенных городскому округу на эти цели материальных ресурсов и финансовых средств.

6. Органы местного самоуправления вправе участвовать в осуществлении государст-венных полномочий, не переданных им в соответствии со статьей 19 Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации», с осуществлением расходов за счет средств бюджета города Мурманска (за исключением фи-нансовых средств, передаваемых бюджету города на осуществление целевых расходов), если это участие предусмотрено федеральными законами.

7. Органы местного самоуправления вправе осуществлять расходы за счет средств бюджета города Мурманска (за исключением финансовых средств, передаваемых бюджету города на осуществление целевых расходов) на осуществление полномочий, не переданных им в соответствии со статьей 19 Федерального закона &quot;Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации&quot;, если возможность осуществления таких расходов предусмотрена федеральными законами.

8. Органы местного самоуправления вправе устанавливать за счет средств бюджета города Мурманска (за исключением финансовых средств, передаваемых местному бюджету на осуществление целевых расходов) дополнительные меры социальной поддержки и соци-альной помощи для отдельных категорий граждан вне зависимости от наличия в федераль-ных законах положений, устанавливающих указанное право.

9. Финансирование полномочий, предусмотренное пунктами 7 и 8 настоящей статьи, не является обязанностью города Мурманска и осуществляется при наличии возможности.

'''Статья 16. Муниципальные правовые акты города'''

В систему муниципальных правовых актов входят:

— Устав муниципального образования город Мурманск (далее по тексту Устава — Устав города);

— правовые акты, принятые на местном референдуме, нормативные и иные правовые акты Совета депутатов города Мурманска;

— правовые акты главы муниципального образования, правовые акты иных органов местного самоуправления и должностных лиц местного самоуправления, предусмотренных Уставом города.

'''Статья 17. Официальное опубликование (обнародование) муниципальных правовых актов города'''

1. Устав города, решение Совета депутатов города Мурманска о принятии Устава го-рода, решение Совета депутатов города Мурманска о внесении изменений и дополнений в Устав города, муниципальные правовые акты, принятые на городском референдуме, реше-ния Совета депутатов города Мурманска, являющиеся нормативными правовыми актами и нормативные правовые акты главы муниципального образования подлежат официальному опубликованию (обнародованию). Официальному опубликованию (обнародованию) подле-жат также иные муниципальные правовые акты, затрагивающие права, свободы и обязанно-сти человека и гражданина.

2. Решение Совета депутатов города Мурманска, правовой акт главы муниципального образования, не предусмотренные пунктом 1 настоящей статьи, подлежат официальному опубликованию (обнародованию), если данные муниципальные правовые акты содержат по-ложения об обязательности их официального опубликования (обнародования).

3. Официальным опубликованием (обнародованием) муниципального правового акта считается первая публикация его полного текста в официальном печатном органе админист-рации города Мурманска.

4. Иные требования, предъявляемые к официальному опубликованию (обнародова-нию) муниципальных правовых актов, предусматриваются соответствующим нормативным правовым актом Совета депутатов города Мурманска.

'''Статья 18. Избирательная комиссия муниципального образования город Мурманск'''

1. Избирательная комиссия муниципального образования в соответствии с законода-тельством организует подготовку и проведение муниципальных выборов, местного референ-дума, голосования по отзыву депутата, главы муниципального образования, голосования по вопросам изменения границ города, преобразования муниципального образования.

2. Избирательная комиссия муниципального образования формируется Советом депу-татов города Мурманска в порядке, установленном законодательством, в количестве 9 чле-нов комиссии с правом решающего голоса.

3. Срок полномочий избирательной комиссии муниципального образования составля-ет четыре года. Если срок полномочий избирательной комиссии муниципального образова-ния истекает в период избирательной кампании, после назначения местного референдума и до окончания кампании местного референдума, в которых участвует данная комиссия, срок ее полномочий продлевается решением Совета депутатов города Мурманска до окончания этой избирательной кампании, кампании референдума. Данное положение не применяется при проведении повторных и дополнительных выборов депутатов Совета депутатов города Мурманска.

4. Избирательная комиссия муниципального образования является муниципальным органом и не входит в структуру органов местного самоуправления.

5. Решением Совета депутатов города Мурманска избирательной комиссии муници-пального образования может быть придан статус юридического лица.

6. По решению Избирательной комиссии Мурманской области, принятому на основа-нии обращения Совета депутатов города Мурманска, полномочия избирательной комиссии муниципального образования могут быть возложены на территориальную избирательную комиссию.

7. Расходы, связанные с обеспечением деятельности избирательной комиссии муни-ципального образования, финансируются за счет средств бюджета города.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>b3b9rrqma9i6her8rsm0o28zmjhznv3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 5</title>
    <ns>0</ns>
    <id>18518</id>
    <revision>
      <id>5728262</id>
      <parentid>325621</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728262</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="39410" sha1="7m8ih9ux438v3w0ilzorqc85fzaaknb" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=Глава 5. Формы непосредственного осуществления населением города местного самоуправления и участия населения города в осуществлении местного самоуправления
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Устав муниципального образования город Мурманск]]
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=10 марта 2006
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://www.gov-murman.ru/power/dep/law/local_gov/charter/files/ustav_g.murmanska.doc
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 4|Глава 4]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Устав муниципального образования город Мурманск/Глава 6|Глава 6]]
}}

'''Глава 5. Формы непосредственного осуществления населением города местного самоуправления и участия населения города в осуществлении местного самоуправления'''

'''Статья 19. Местный (городской) референдум'''

1. Городской референдум — голосование граждан, обладающих активным избиратель-ным правом, по вопросам местного значения городского округа, за исключением вопросов, которые не могут быть вынесены на референдум в соответствии с федеральными законами, законом Мурманской области.

2. Вопросы, выносимые на городской референдум, не должны противоречить феде-ральному и областному законодательству.

3. Городской референдум проводится на основе всеобщего равного и прямого воле-изъявления граждан, обладающих избирательным правом, при тайном голосовании. Участие граждан в городском референдуме является свободным и добровольным.

4. Правом участвовать в городском референдуме обладают граждане Российской Фе-дерации, имеющие место жительства в границах города и достигшие на день проведения ре-ферендума 18 лет.

5. В городском референдуме не имеют права участвовать граждане, признанные су-дом недееспособными или содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда.

6. Иностранные граждане, постоянно проживающие на территории города, имеют право участвовать в городском референдуме на основании международных договоров Рос-сийской Федерации в порядке, установленном законом.

7. Городской референдум проводится по инициативе:

— Совета депутатов города Мурманска и главы муниципального образования, выдви-нутой совместно и оформленной правовыми актами Совета депутатов города Мурманска и главы муниципального образования;

— граждан, имеющих право на участие в городском референдуме;

— избирательных объединений, иных общественных объединений, уставы которых предусматривают участие в выборах и (или) референдумах и которые зарегистрированы в порядке и сроки, установленные федеральным законом.

8. В поддержку инициативы проведения референдума, выдвинутой гражданами, изби-рательными объединениями, иными общественными объединениями, должно быть собрано пять процентов подписей от числа участников городского референдума, зарегистрированных на территории города Мурманска в соответствии с требованиями Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Россий-ской Федерации».

9. Гарантии права граждан на участие в местном референдуме устанавливаются феде-ральным законом, а также принимаемым в соответствии с ним Законом Мурманской области «О местном референдуме».

10. Порядок подготовки и проведения городского референдума регулируется феде-ральным законом и принимаемым в соответствии с ним Законом Мурманской области «О местном референдуме».

11. Городской референдум считается состоявшимся, если в нем приняло участие бо-лее половины участников референдума, внесенных в списки участников референдума.

12. Решение по вынесенному на городской референдум вопросу считается принятым, если за него проголосовало более половины граждан, принявших участие в голосовании.

13. Принятое на городском референдуме решение и итоги голосования подлежат офи-циальному опубликованию (обнародованию).

14. Решение, принятое на городском референдуме, подлежит обязательному исполне-нию на территории города и не нуждается в утверждении какими-либо органами государст-венной власти, их должностными лицами или органами местного самоуправления.

15. Органы местного самоуправления города обеспечивают исполнение принятого на городском референдуме решения в соответствии с разграничением полномочий между ними, определенным настоящим Уставом.

16. Если решение по вынесенному на городской референдум вопросу не принято, по-вторное вынесение этого же вопроса или с такой же по смыслу формулировкой на город-ской референдум допускается не ранее, чем через два года со дня официального опубликова-ния результатов референдума.

17. Решение о проведении городского референдума, а также принятое на городском референдуме решение может быть обжаловано в судебном порядке гражданами, органами местного самоуправления, прокурором, уполномоченными федеральным законом органами государственной власти.

'''Статья 20. Муниципальные выборы'''

1. Муниципальные выборы на территории города Мурманска проводятся в целях из-брания депутатов Совета депутатов города Мурманска, главы муниципального образования на основе всеобщего равного и прямого избирательного права при тайном голосовании.

2. Муниципальные выборы назначаются Советом депутатов города Мурманска в сро-ки, предусмотренные действующим законодательством и настоящим Уставом. В случаях, установленных действующим законодательством, муниципальные выборы назначаются со-ответствующей избирательной комиссией или судом.

3. Гарантии избирательных прав граждан при проведении муниципальных выборов, порядок назначения, подготовки и проведения, определения результатов муниципальных выборов устанавливаются федеральным законом и принимаемым в соответствии с ним зако-ном Мурманской области.

4. Итоги голосования и результаты муниципальных выборов подлежат официальному опубликованию (обнародованию).

'''Статья 21. Отзыв главы муниципального образования, депутата Совета депутатов города Мурманска'''

1.	Отзыв главы муниципального образования, депутата Совета депутатов города Мурманска (далее по тексту статьи — депутата) — это досрочное прекращение полномочий указанных выборных лиц по решению избирателей на основе всеобщего равного и прямого волеизъявления при тайном голосовании.

2.	Голосование по отзыву главы муниципального образования, депутата проводится по инициативе населения в порядке, установленном настоящим Уставом и законом Мурман-ской области.

3.	Глава муниципального образования, депутат может быть отозван только на осно-вании нарушения законодательства Российской Федерации, Мурманской области, норматив-ных правовых актов органов государственной власти, принятых в пределах их компетенции, а также настоящего Устава и иных нормативных правовых актов органов местного само-управления, принятых в пределах их компетенции. Основаниями для отзыва главы муници-пального образования, депутата могут служить только его конкретные противоправные ре-шения или действия (бездействие) в случае их подтверждения в судебном порядке. Не до-пускается отзыв по иным основаниям.

4.	Отзыв по указанному основанию не освобождает главу муниципального образова-ния, депутата и от иной ответственности за допущенные нарушения законов и иных норма-тивных правовых актов органов государственной власти и местного самоуправления в по-рядке, предусмотренном федеральным законодательством.

5.	Глава муниципального образования, депутат имеет право дать избирателям объяс-нения по поводу обстоятельств, выдвигаемых в качестве оснований для отзыва.

6.	Глава муниципального образования, депутат считается отозванным, если за его от-зыв проголосовало не менее половины избирателей, зарегистрированных соответственно на территории муниципального образования или в избирательном округе, в котором избирался депутат.

7.	Итоги голосования по отзыву главы муниципального образования, депутата и принятые решения подлежат официальному опубликованию.

'''Статья 22. Голосование по вопросам изменения границ, преобразования муниципального образования'''


Голосование по вопросам изменения границ, преобразования муниципального обра-зования проводится по основаниям, предусмотренным Федеральным законом «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» в порядке, ус-тановленном федеральным законом и принятым в соответствии с ним законом Мурманской области для проведения местного референдума, с учетом особенностей, предусмотренных вышеуказанным федеральным законом.

'''Статья 23. Правотворческая инициатива граждан'''

1. Население города вправе выступить с правотворческой инициативой по вопросам местного значения городского округа, предусмотренным настоящим Уставом.

2. Правотворческая инициатива реализуется в форме внесения инициативной группой граждан на рассмотрение Совета депутатов города Мурманска, главы муниципального обра-зования проектов муниципальных правовых актов по вопросам их компетенции.

3. Минимальная численность инициативной группы граждан устанавливается норма-тивным правовым актом Совета депутатов города Мурманска, регулирующим порядок реа-лизации правотворческой инициативы граждан, и не может превышать 3 процента от числа жителей города, обладающих избирательным правом.

4. Иные условия и порядок реализации правотворческой инициативы граждан опреде-ляются нормативным правовым актом Совета депутатов города Мурманска.

5. Проект правового акта, внесенный в порядке реализации правотворческой инициа-тивы в Совет депутатов города Мурманска, подлежит обязательному рассмотрению и обсу-ждению на открытом заседании Совета депутатов города Мурманска.

6. Представителям инициативной группы граждан должна быть обеспечена возмож-ность изложения своей позиции при рассмотрении проекта правового акта, внесенного ука-занной группой в порядке реализации правотворческой инициативы.

7. По результатам рассмотрения проекта правового акта Совет депутатов города Мурманска, глава муниципального образования вправе принять одно из следующих мотивиро-ванных решений:

— принять правовой акт в предложенной редакции;

— принять правовой акт с учетом поправок;

— возвратить проект правового акта с предложением его доработки;

— отклонить проект правового акта.

8. Мотивированное решение, принятое Советом депутатов города Мурманска, главой муниципального образования по результатам рассмотрения проекта правового акта, внесен-ного в порядке правотворческой инициативы граждан, официально в письменной форме до-водится до сведения внесшей его инициативной группы граждан.


'''Статья 24. Территориальное общественное самоуправление'''

1. Под территориальным общественным самоуправлением понимается самоорганизация граждан по месту их жительства на части территории города для самостоятельного и под свою ответственность осуществления собственных инициатив по решению вопросов местного значения, затрагивающих интересы территории их проживания.

2. Территориальное общественное самоуправление может осуществляться в пределах следующих территорий проживания граждан: подъезда многоквартирного дома, многоквартирного дома, группы жилых домов, жилого микрорайона, иной территории проживания граждан.

3. Границы территории, на которой осуществляется территориальное общественное самоуправление, устанавливаются Советом депутатов города Мурманска по предложению населения, проживающего на данной территории.

4. Территориальное общественное самоуправление осуществляется путем проведения собраний и конференций граждан, а также посредством создания органов территориального общественного самоуправления.

5. Правом на участие в собраниях и конференциях по вопросам организации и осуществления территориального общественного самоуправления обладают граждане, имеющие место жительства в пределах соответствующей территории, достигшие шестнадцатилетнего возраста.

6. Территориальное общественное самоуправление считается учрежденным с момента регистрации устава территориального общественного самоуправления уполномоченным органом местного самоуправления.

7. Территориальное общественное самоуправление в соответствии с его уставом может являться юридическим лицом и подлежит государственной регистрации в организационно-правовой форме некоммерческой организации.

8. Хозяйственная деятельность жителей, организованных в территориальное общественное самоуправление, по содержанию жилищного фонда, благоустройству территории, и иная хозяйственная деятельность, направленная на удовлетворение социально-бытовых потребностей граждан, проживающих на соответствующей территории, осуществляется за счет средств указанных граждан.

9. Средства из бюджета города на осуществление хозяйственной деятельности жите-лей, организованных в территориальное общественное самоуправление могут быть выделе-ны только на основании договора, заключенного между органами территориального общественного самоуправления и администрацией города в порядке и на условиях, предусмотрен-ных нормативным правовым актом Совета депутатов города Мурманска.

10. Порядок организации и осуществления территориального общественного само-управления в городе Мурманске, условия и порядок выделения бюджетных средств террито-риальному общественному самоуправлению устанавливаются Положением «О территориальном общественном самоуправлении в городе Мурманске», утверждаемым Советом депу-татов города Мурманска.

'''Статья 25. Собрание граждан'''

1. На части территории города для обсуждения вопросов местного значения, информирования населения о деятельности органов и должностных лиц местного самоуправления, осуществления территориального общественного самоуправления могут проводиться собрания граждан.

2. Собрание граждан проводится по инициативе населения, Совета депутатов города Мурманска, главы муниципального образования, а также в случаях, предусмотренных уста-вом территориального общественного самоуправления.

Собрание граждан, проводимое по инициативе Совета депутатов города Мурманска или главы муниципального образования, назначается соответственно Советом депутатов го-рода Мурманска или главой муниципального образования.

Собрания граждан, проводимые по инициативе населения, назначается решением Совета депутатов города Мурманска.

3. Порядок назначения и проведения собрания граждан, а также полномочия собрания, определяются действующим законодательством и Положением о собраниях и конфе-ренциях граждан, утверждаемым Советом депутатов города Мурманска, уставом территориального общественного самоуправления.

4. Порядок назначения и проведения собрания граждан в целях осуществления территориального общественного самоуправления определяется уставом территориального обще-ственного самоуправления.

5. Обращения, принятые собранием граждан, подлежат обязательному рассмотрению органами местного самоуправления и должностными лицами местного самоуправления, к компетенции которых отнесено решение содержащихся в обращениях вопросов, с направлением письменного ответа.

6. Итоги проведения собрания граждан подлежат официальному опубликованию.


'''Статья 26. Конференция граждан (собрание делегатов)'''


1. Для обсуждения вопросов местного значения, затрагивающих интересы всех жите-лей города, для информирования населения о деятельности органов местного самоуправле-ния и должностных лиц местного самоуправления, а также для осуществления территориального общественного самоуправления могут проводиться конференции граждан (собрания делегатов).

Полномочия собрания граждан могут осуществляться конференцией граждан (собранием делегатов).

2. Порядок назначения и проведения, а также полномочия конференций граждан (собраний делегатов) определяются Положением о собраниях и конференциях граждан, утвер-ждаемым Советом депутатов города Мурманска, уставом территориального общественного самоуправления.

3. Обращения, принятые конференцией граждан (собранием делегатов), подлежат обязательному рассмотрению органами местного самоуправления и должностными лицами местного самоуправления, к компетенции которых отнесено решение содержащихся в обращениях вопросов, с направлением письменного ответа

4. Итоги проведения конференции граждан (собрания делегатов) подлежат официальному опубликованию.


'''Статья 27. Публичные слушания'''


1. В целях выявления мнения жителей города по проектам муниципальных правовых актов по вопросам местного значения городского округа, определенных настоящим Уставом, могут проводиться публичные слушания.

2. На публичные слушания должны выноситься:

— проект устава города, а также проекты решений Совета депутатов города Мурманска о внесении изменений и дополнений в Устав города;

— проект бюджета города Мурманска и отчет о его исполнении;

— проекты планов и программ развития города, проекты правил землепользования и застройки, проекты планировки территорий и проекты межевания территорий, а также во-просы предоставления разрешений на условно разрешенный вид использования земельных участков и объектов капитального строительства, вопросы отклонения от предельных пара-метров разрешенного строительства, реконструкции объектов капитального строительства, вопросы изменения одного вида разрешенного использования земельных участков и объек-тов капитального строительства на другой вид такого использования;

— вопросы о преобразовании муниципального образования.

3. Информация о теме публичных слушаний, времени и месте их проведения, проект муниципального правового акта публикуются или доводятся до сведения населения через средства массовой информации не позднее, чем за 20 дней до начала слушаний, а в случае проведения публичных слушаний в рамках заседания Совета депутатов города Мурманска, не позднее 10 дней до начала слушаний.

4. Публичные слушания проводятся по инициативе населения, Совета депутатов го-рода Мурманска или главы муниципального образования.

5. Публичные слушания, проводимые по инициативе населения или Совета депутатов города Мурманска, назначаются Советом депутатов города Мурманска, по инициативе главы муниципального образования — главой муниципального образования.

6. Жители города Мурманска вправе присутствовать и выступать на публичных слу-шаниях или передавать (направлять) свои предложения по выносимому на слушания вопросу в порядке, установленном Положением о порядке организации и проведения публичных слушаний по вопросам местного значения на территории города Мурманска, утверждаемым Советом депутатов города Мурманска.

7. Мнения, высказанные на публичных слушаниях, носят рекомендательный характер и учитываются при принятии соответствующих решений.

Результаты публичных слушаний подлежат опубликованию (обнародованию).


'''Статья 28. Опрос граждан'''


1. Опрос граждан проводится на всей территории или на части территории города для выявления мнения населения и его учета при принятии решений органами и должностными лицами местного самоуправления, а также органами государственной власти.

2. Результаты опроса носят рекомендательный характер.

3. Порядок назначения и проведения опроса граждан определяется нормативным правовым актом Совета депутатов города Мурманска.

4. В опросе граждан имеют право участвовать жители города, обладающие избирательным правом.

5. Опрос граждан проводится по инициативе:

    - Совета депутатов города Мурманска или главы муниципального образования – по вопросам местного значения;

    - органов государственной власти Мурманской области – для учета мнения граждан при принятии решений об изменении целевого назначения земель города для объектов ре-гионального и межрегионального значения.

6. Решение о назначении опроса граждан принимается Советом депутатов города Мурманска. В решении о назначении опроса указывается дата и сроки проведения опроса, формулировка вопроса, выносимого на обсуждение, методика проведения опроса, минимальная численность граждан — участников опроса и иные сведения о порядке проведения опроса в соответствии с федеральным законом и нормативным правовым актом Совета депутатов города Мурманска о проведении опроса.

7. Информация о проведении опроса доводится до сведения жителей города не менее чем за 10 дней до его проведения.

8. Финансирование мероприятий, связанных с подготовкой и проведением опроса граждан, осуществляется:
* за счет средств бюджета города – при проведении его по инициативе Совета депутатов города Мурманска или главы муниципального образования;
* за счет средств областного бюджета – при проведении его по инициативе органов государственной власти Мурманской области.


'''Статья 29. Обращения граждан в органы местного самоуправления и к должностным лицам местного самоуправления'''

1. Граждане имеют право на индивидуальные и коллективные устные и письменные обращения в органы местного самоуправления, к должностным лицам местного самоуправления и к депутатам Совета депутатов города Мурманска для решения вопросов экономического, социального, общественно-политического и иного характера, относящихся к ведению городского округа в соответствии с настоящим Уставом.

2. Указанные в п. 1 настоящей статьи должностные лица и депутаты Совета депутатов города Мурманска обязаны дать ответ по существу обращения граждан в течение одного ме-сяца.

3. Рассмотрение устных обращений граждан осуществляется главой муниципального образования, должностными лицами органов местного самоуправления и депутатами Совета депутатов города Мурманска в соответствии с графиками приема граждан.

4. Порядок и сроки рассмотрения поступивших в органы местного самоуправления обращений граждан определяются нормативными правовыми актами Совета депутатов горо-да Мурманска в соответствии с федеральным и областным законодательством.

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>7m8ih9ux438v3w0ilzorqc85fzaaknb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Положение &quot;О гербе муниципального образования Город-герой Мурманск&quot;</title>
    <ns>0</ns>
    <id>19419</id>
    <revision>
      <id>5728263</id>
      <parentid>5700441</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:16:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Документы Мурманской области]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728263</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9997" sha1="s5ygkxzu2vndxjj5pa9tsf6el6ix73p" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=
|НАЗВАНИЕ=Положение &quot;О гербе муниципального образования Город-герой Мурманск&quot;
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК=http://geraldika.ru/symbols.php?coatid=13129
|ДРУГОЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
|ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ=
}}

&lt;br clear=&quot;all&quot; /&gt;

1. Герб муниципального образования город-герой Мурманск (далее по тексту — муниципальный герб или герб города) — опознавательный и представительно-правовой знак, составленный по правилам геральдики, являющийся общественно-историческим символом города-героя Мурманска и местного самоуправления и отражающий специфику его географического положения и особой роли в экономической жизни Российской Федерации.

2. Герб города-героя Мурманска представляет собой щит, на котором изображены: в верхней части на лазоревом фоне — лучи полярного сияния и силуэт транспортного корабля; в нижней, меньшей, золотистого цвета части — лазоревый силуэт символической рыбы с золотыми глазами и жабрами — деталями, символизирующими силу живой природы.

Принятые цвета на поле щита обозначают: лазоревый и золотистый — полярную ночь и день, золотистый цвет нижней части — богатство морей, в которых промышляют Мурманские рыбаки. Силуэт рыбы символизирует основную отрасль промышленности города — рыбную.

Силуэт корабля отражает Мурманск как крупный морской порт. Полярное сияние подчеркивает географическое положение города за Полярным кругом.

Геральдическое описание муниципального герба гласит: в лазоревом поле вверху — развевающийся усеченный вымпел, многократно рассеченный золотом и в цвет поля, внизу — транспортное (без парусов) судно; в золотой оконечности лазоревая рыба с золотыми глазами и жабрами.

3. Герб города подлежит регистрации Государственном геральдическом регистре Российской Федерации.

4. Воспроизведение муниципального герба должно точно соответствовать его геральдическому описанию с учетом общих геральдических норм.

Допускается воспроизведение герба города:
в виде цветного и черно-белого, объемного или графического изображения;

— в различной технике исполнения и из различных материалов;

— в отличных от образцов размерах с сохранением геральдических характеристик изображения.

5. Порядок использования изображения герба города юридическими лицами и индивидуальными предпринимателями определяется Положением об использовании изображения герба города-героя Мурманска, утверждаемым Мурманским городским Советом. (пункт 5 в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

6. Изображение муниципального герба размещается в установленном порядке:

— на здании администрации города Мурманска и Мурманского городского Совета;

— в залах заседаний администрации города Мурманска и Мурманского городского Совета;

— в служебных кабинетах руководителей администрации города Мурманска и Мурманского городского Совета;

— в залах официального приема иностранных делегаций;

— на печатях (за исключением печатей с изображением Государственного герба Российской Федерации), штампах, бланках, вывесках органов местного самоуправления и муниципальных организаций; (подпункт в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

— на официальных печатных изданиях органов местного самоуправления;

— в местах пересечения транспортных магистралей с административной границей города Мурманска;

— на зданиях аэропорта, железнодорожного, автобусного и речного вокзалов города Мурманска;

— на грамотах, приглашениях, удостоверениях, извещениях и иных официальных документах, выдаваемых органами местного самоуправления;

— в качестве элемента праздничного оформления Дня города, городских фестивалей и других мероприятий, проводимых органами местного самоуправления;

— на служебных бланках, штампах, а также визитных карточках должностных лиц органов местного самоуправления города и депутатов Мурманского городского Совета;

— на знаке «Почетный гражданин города-героя Мурманска»;

— в других случаях, предусмотренных Положением об использовании изображения герба города-героя Мурманска. (подпункт введен решением Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

7. Правом собственности на герб города обладает городское сообщество в лице органов местного самоуправления. (абзац в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

Образцы герба, изготовленные в соответствии с Положением об использовании изображения герба города-героя Мурманска, хранятся в администрации города и в Мурманском городском Совете. (абзац в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

8. Специальным решением Мурманского городского Совета дубликат образца герба города передается в областной краеведческий музей.

9. Право на изготовление изображения герба города в виде печатной, художественно-графической или какой-либо другой продукции имеют юридически и физические лица, обладающие лицензией на соответствующий вид деятельности в порядке, предусмотренном действующим законодательством и Положением об использовании изображения герба города-героя Мурманска. (пункт 9 в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

10. Ответственность за несоблюдение установленных требований при использовании муниципального герба (изображения муниципального герба) несут руководители органов местного самоуправления, организаций, а также индивидуальные предприниматели. (пункт 10 в ред. решения Мурманского городского Совета от 25.11.2004 N 44-403)

[[Категория:Мурманск]]
[[Категория:Геральдика]]
[[Категория:Документы Мурманской области]]</text>
      <sha1>s5ygkxzu2vndxjj5pa9tsf6el6ix73p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Форум/Авторское право</title>
    <ns>4</ns>
    <id>19770</id>
    <revision>
      <id>5728085</id>
      <parentid>5727843</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T14:42:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Фотографии арестантов */ Ответ</comment>
      <origin>5728085</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="62251" sha1="jy1fxwnoaav3reamd0elxdsk5twstnm" xml:space="preserve">{{Форум/Шапка|Ф-АП}}

== Фотографии арестантов ==
Создал страницу [[Автор:Григорий Александрович Гуковский]]. В Википедии используется фотография под добросовестным использованием. Нашёл [https://ru.openlist.wiki/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:Gukovsky_zk.png фотографию], сделанную правоохранительными органами. Она, вроде, не несёт творческого вклада и не должна бы охраняться АП? Можно ли её безопасно грузить на Викисклад, чтобы была доступна на всех проектах? Если да, то какую лицензию лучше использовать? (Эстетически, это, конечно, не лучшее изображение, ну а что делать?) --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:58, 6 июля 2026 (UTC)
* [[c:Template:PD-RU-exempt]]. Делать фотку иллюстрацией страницы автора возможно не стоит, это не образ писателя… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:57, 6 июля 2026 (UTC)
*:Спасибо. Мне тоже кажется, что не стоит. Правда, я думал, что если вырезать часть в фас, то будет не так плохо. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:42, 7 июля 2026 (UTC)

== Коллективные письма ==
Можно ли считать [https://yandex.ru/archive/catalog/8d251693-3645-43f7-9bed-7ef2cb707ed0/2?center=4576+271 Коллективное письмо 1941 года] общественным достоянием как анонимное произведение? Подписано: ''Принято на сменных собраниях рабочих, инженерно-технических работников и служащих шахт комбината «Сталинуголь». На собраниях участвовало 166.330 человек.'' --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:18, 24 июня 2026 (UTC)
* Это коллективный псевдоним, подобные открытые письма публиковались в прессе, индивидуальное АП на подобные тексты на практике не заявлялось и не регистрировалось. Срок охраны АП истек по п. 2 [[Ст. 1281 ГК РФ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:24, 24 июня 2026 (UTC)

== АП по публикациям 101-летней давности ==
В самом [https://view.nebdeti.ru/web/viewer.html?item_id=3a5dae4e-a453-40dd-8492-057eb58c3fa8#page=1 первом номере] &quot;Пионерской правды&quot; за 6 марта 1925 года обнаружилось несколько интересных публикаций, достойных включения в ВТ. Помимо авторов с очевидным общественным доступом и наоборот (как Карл Радек, что реабилитирован в 1988 году), есть неясные. Есть стихотворение, подписанное ''Е. Крекшин''. Вероятно, это [[Автор:Евгений Аркадьевич Крекшин|Евгений Аркадьевич Крекшин]], выпустивший в в 1931 году раритетнейшую книгу стихов «Продолжение следует», но данные о его дальнейшей судьбе отсутствуют ('''UPD''': Нашёл!). Аналогично с корреспондентами-пионерами из каких-то сёл. Сколько должно пройти сотен лет, прежде чем их сочинения можно будет размещать?) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 12:37, 9 июня 2026 (UTC)
* [[Ст. 1281 ГК РФ]], [[ВТ:АП#Произведение перешло в общественное достояние по сроку давности]], [[#Авторские права авторов, опубликованных 70+ и чьи годы жизни неизвестны]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:03, 13 июня 2026 (UTC)

== [[:Файл:Отчёт-2016.pdf]] ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Файл:Отчёт-2016.pdf| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:24, 17 июня 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 11:30, 21 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Авторское право в отношении комментариев, примечаний и предисловий ==
Интересный юридический казус наблюдается в отношении комментариев и примечаний, которыми, как правило, сопровождается серьёзные переиздания авторов, чьи произведения стали ОД, но при этом естественно, что на самих редакторов и составителей подобных книг, изданных после 1956 года, а тем более на авторов комментариев и предисловий, всё это, исходя из нынешнего законодательства, пока не распространяется. Однако ВТ-примеров, где на это не обращают внимание (а тем более в неразобранном из Мошкова и пр.) — когда комментарии и примечания из источника автоматически  переносятся в ВТ-текст — очень много. То же самое касается статей и монографий второй половины XX века и далее, где впервые обнародовались ранее неизвестные произведения, найденные в архивах. Тексты, соответствующие требованиям Викитеки, опять же занимают лишь какую-то часть, остальное — исследования советских и постсоветских литературоведов, чьи труды станут ОД ещё ой как не скоро. И как тут быть? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:53, 12 мая 2026 (UTC)
* В основном, это комментарии в текстах, импортированных с сайта az.lib.ru. Когда-то давно, он финансировался Роспечатью, упраздненной ныне, о чем на сайте до сих пор плашка, т. е., госорганы это видят и считают тексты перешедшими в ОД, закрывают глаза. Ну видимо правообладатели примечаний не считают их свободную публикацию нарушением, авторство указано. Этакая неоформленная лицензия CC-BY-CA…&lt;br&gt; В Викитеке, да, желательно удалить комментарии, для офиц. легальности. Участники вправе удалить или переписать-ужать их, до потери узнаваемости.&lt;br&gt; Ботом этот сделать невозможно, им не определить эти комментарии и не переписать. (Хотя в частном порядке для отдельных текстов можно использовать нейросетку, дав задачу переписать. Но множественные примечания в сносках переписывать будет проблемно.)&lt;br&gt; Проблема, что под текстами стоят шаблоны, что текст перешёл в ОД. Но что это не касается комментариев не отмечено. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:59, 22 мая 2026 (UTC)

==Установление статуса авторского права на ответные письма почтовых предприятий России по жалобам пользователей==
Я иностранный гражданин, и опираясь на результаты поиска в искусственном интеллекте и на русском сайте Wikisource я узнал о шаблоне авторского права &lt;nowiki&gt;[[Категория:Гражданский кодекс РФ|Г]]&lt;/nowiki&gt;, который гласит: “В соответствии со статьёй 1259 Гражданского кодекса Российской Федерации не являются объектами авторских прав официальные документы государственных органов и органов местного самоуправления муниципальных образований, в том числе законы, другие нормативные акты, судебные решения, иные материалы законодательного, административного и судебного характера, официальные документы международных организаций, а также их официальные переводы; государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и тому подобное), а также символы и знаки муниципальных образований; произведения народного творчества (фольклор), не имеющие конкретных авторов; сообщения о событиях и фактах, имеющие исключительно информационный характер (сообщения о новостях дня, программы телепередач, расписания движения транспортных средств и тому подобное).”

Однако я заметил, что хотя на русском Wikisource существует приказ, опубликованный почтовым предприятием России, под ним не размещен ни один шаблон авторского права: [[Приказ ФГУП «Почта России» от 05.12.2014 № 423-п]].

Хочу узнать, подпадают ли ответные письма Почты России под это правило и поэтому не защищаются авторским правом, находясь в общественном достоянии? Или существуют другие нормативные акты, объясняющие причину, по которой ответные письма почтовых предприятий относятся к общественному достоянию? Если вы говорите по-английски, приложите к своему ответу английский перевод, чтобы избежать недопонимания при машинном переводе вашего сообщения. Большое спасибо за помощь! [[Участник:HCCB3947|HCCB3947]] ([[Обсуждение участника:HCCB3947|обсуждение]]) 04:13, 3 февраля 2026 (UTC)
* В законе п. 6 [[ст. 1259 ГК РФ]], на который вы сослались, написано, что он относится к «документам государственных органов». «[[w:Почта России|Почта России]]» — было «Федеральным унитарным предприятием» на тот момент; ныне это акционерное общество, где единственным акционером является правительство, https://www.pochta.ru/company/general-info. Оно не попадает под этот закон, поскольку он не для государственных учреждений и предприятий и иных субъектов, не указанных в п. 6 ст. 1259 ГК РФ. Страницу надо удалить. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 3 февраля 2026 (UTC)
*:Спасибо за ваше объяснение. То есть, не только статья 1259 Гражданского кодекса не устанавливает, что документы государственных предприятий являются общедоступными, но и в Российской Федерации нет других положений, подтверждающих утверждение о том, что «документы государственных предприятий находятся в общественном достоянии», так ли это? [[Участник:HCCB3947|HCCB3947]] ([[Обсуждение участника:HCCB3947|обсуждение]]) 04:28, 4 февраля 2026 (UTC)
*:* В российском законодательстве только эта часть Гражданского кодекса регулирует авторские права. &lt;br&gt;Вообще, в законе ключевым фактором для охраны является наличие творческого вклада. На этот документ, скорее всего, не распространяется охрана авторским правом, вероятность охраны минимальна. Так как он носит информационно-официальный характер, основан на существующих нормативных актах и не содержит явных признаков творческого вклада. Однако окончательное решение о наличии или отсутствии авторского права может дать только суд или компетентный орган с учётом всех обстоятельств дела.&lt;br&gt;Поскольку это спорный вопрос, аргументов за оставление текста не представлено, этот текст есть на юридических сайтах с коллекциями документов, то лучше его у нас удалить. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:27, 4 февраля 2026 (UTC)
*:* &gt; ''«документы государственных предприятий находятся в общественном достоянии»''&lt;br&gt;Тексты в общественном достоянии (public domain), это тексты, являющиеся объектом авторского права, чей срок охраны авторских прав истёк по сроку давности ([[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1282. Переход произведения в общественное достояние|п. 1 ст. 1282 ГК РФ]]).&lt;br&gt;Поэтому, ''«документы государственных предприятий»'' вполне могут ''«находятся в общественном достоянии»'' по истечению срока давности охраны (не менее 50 лет с даты публикации).{{pb}}Тогда как упоминаемый закон п. 6 ст. 1259 ГК РФ — это другое. Эта статья закона про то, что определённые тексты «не являются объектами авторских прав», поэтому не могут быть в общественном достоянии. Им оно не нужно, они не имеют автора, имущественных прав, поэтому могут свободно копироваться. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 01:13, 5 февраля 2026 (UTC)
*:* {{done|Удалено}}. [[Викитека:К удалению/Архив/2017#Документы ФГУП «Почта России»|Ранее уже удалялось]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:07, 6 февраля 2026 (UTC)

== Авторские права авторов, опубликованных 70+ и чьи годы жизни неизвестны ==
Здравствуйте! Как трактовать ГК касаемо творчества самодеятельных поэтов (с единичными публикациями в советских газетах 70- и более летней давности), чьи годы жизни из-за полной неизвестности установить не представилось возможным, как и то, было ли это опубликовано под псевдонимом или настоящим именем? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 11:58, 27 декабря 2025 (UTC)
* Псевдонимы это п. 2 [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1281|ст. 1281]] ГК. Там отмечено условие, что личность автора не должна «оставлять сомнений», т. е. иначе можно рассматривать подпись как псевдоним. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:46, 27 декабря 2025 (UTC)
* Произведения, у которых годы жизни авторов не известны называются «сиротскими», публикация их невозможна. По новому дополнению в ГК возможна процедура поиска автора с занесением в реестр ([[Гражданский кодекс РФ/Глава 69#Статья 1244.2|ст. 1244&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;]]), по которой автор может быть признан «неизвестным» с применением срока п. 2 ст 1281; но вряд ли это применимо участниками Викитеки ввиду сложности процедуры. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:21, 27 декабря 2025 (UTC)

== Официальные документы НАТО ==

Я автор статей на военную тематику в русской, украинской и английской Википедии. Для своих статей на официальном сайте НАТО я нашел этот стандарт, который кто-либо мог скачать без регистрации: https://nso.nato.int/nso/nsdd/main/standards/ap-details/3169/EN 

К сожалению, сайт nso.nato.int не хранит старые версии НАТО и заменяет их действующими. Текущая версия стандарта, APP-06(E)(2), имеет ограниченный доступ: https://nso.nato.int/nso/nsdd/main/standards/ap-details/3562/EN

Посему разместил файл здесь, но привел всю информацию. Всё ли корректно?

В статьях ссылки меняю на https://upload.wikimedia.org/wikisource/ru/f/f4/APP-06%28E%29%281%29.pdf

PS На всякий случай цитирую ГК РФ, ст. 1259 &quot;Объекты авторских прав&quot;:

&quot;6. Не являются объектами авторских прав:

1) официальные документы государственных органов и органов местного самоуправления муниципальных образований, в том числе законы, другие нормативные акты, судебные решения, иные материалы законодательного, административного и судебного характера, &lt;b&gt;официальные документы международных организаций,&lt;/b&gt; а также их официальные переводы;&quot;

НАТО это международная организаций, а раз так, то её официальные документы, в т.ч. стандарты, в РФ авторским правом не защищаются, а значит их размещение в русской Википедии уместно как не противоречащее законодательству РФ.   
[[Участник:JurKo22|JurKo22]] ([[Обсуждение участника:JurKo22|обсуждение]]) 09:18, 28 ноября 2025 (UTC)
* [[Участник:JurKo22|JurKo22]], вам  нужно разместить текст на английском в английской ВТ или, лучше, на Викискладе, отсюда он будет удалён. Русская ВТ это библиотека текстов на русском языке.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 13:13, 28 ноября 2025 (UTC)
*:Без проблем, я не знал, что он попадет именно в русский раздел. Просто я взял русский интерфейс (мне так удобнее). Но тогда надо будет удалять два файла и даже целую категорию: [Категория:Стандарты НАТО] [[Участник:JurKo22|JurKo22]] ([[Обсуждение участника:JurKo22|обсуждение]]) 15:15, 28 ноября 2025 (UTC)
*:&quot;лучше, на Викискладе&quot; - увы, не лучше. Там есть шаблон для тих файлов, но он считается устаревшим. Прошу прощения за причиненые неудобства. [[Участник:JurKo22|JurKo22]] ([[Обсуждение участника:JurKo22|обсуждение]]) 15:16, 28 ноября 2025 (UTC)
*:Нашел вариант еще лучше: английская Википедия. Там есть шаблон для несвободных текстов. [[Участник:JurKo22|JurKo22]] ([[Обсуждение участника:JurKo22|обсуждение]]) 17:39, 28 ноября 2025 (UTC)
*:Еще раз прошу простить за недоразумение. Я только год, как редактирую статьи в Википедии, и полтора месяца как &quot;автопатруль&quot; в русской Википедии (с 22.11.25 - патрулирующий). Увы, все нюансов не знаю и опыт приобретаю по мере совершения и исправления ошибок. Если что найду в НАТО на русском языке - загружу сюда ) При условии, что это официальный документ НАТО, который в РФ не охраняется авторским правом. [[Участник:JurKo22|JurKo22]] ([[Обсуждение участника:JurKo22|обсуждение]]) 13:08, 30 ноября 2025 (UTC)

== [[Моё открытие Америки (Маяковский)]] ==

Сейчас опубликовано у нас совершенно безо всякого указания на лицензию. Оно точно в ОД? Как насчёт шапку/подвал с лицензионным статусом добавить? -- [[Участник:Wesha|Wesha]] ([[Обсуждение участника:Wesha|обсуждение]]) 03:40, 25 ноября 2025 (UTC)

P.S. С учётом того, что Маяковский ''всё'' в 1930, то +70 абсолютно точно уже прошло. -- [[Участник:Wesha|Wesha]] ([[Обсуждение участника:Wesha|обсуждение]]) 03:50, 25 ноября 2025 (UTC)

== Является ли автор находившийся в ИТЛ «работником ВОВ» ==
Специально не придумывал, но вопрос, как не парадоксально, тут же возник по отношению к конкретному автору — [[Зинаида Павловна Тулуб]] — переводчик предыдущего. Нужно ли в шаблон добавлять ВОВ=Работник и увеличивать срок АП на 4 года.. Тулуб с 1939 по 1947 отбывала срок на Колыме, думаю, что как раз в ИТЛ. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 08:38, 23 сентября 2025 (UTC)
* В законе об этом не говорится. Спросил нейросети, промелькнуло, что «труд заключенных в ИТЛ не регулировался трудовым законодательством СССР» и что в случае реабилитации, труд в ИТЛ мог быть зачислен в трудовой стаж. Но это может быть галлюцинациями нейросетей.&lt;br&gt;Надо бы поискать публикации о юридической практике. Навскидку, ответы нейросетей: по мнению [https://chat.deepseek.com/share/2smg9xqtdffmth1f82 DeepSeek], не является, поскольку труд в колонии принудительный и считается частью наказания. По мнению [https://alice.yandex.ru/chat/019975d3-37ad-4930-b2ef-016833530bfb/ Алисы], тот же вопрос — является («нахождение в исправительной колонии не отменяет факта трудовой деятельности, а лишь определяет особые условия её осуществления»), у неё ответ поверхностный. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:27, 23 сентября 2025 (UTC)

== Единообразный коммерческий кодекс ==
Добрый день, коллеги, решил теперь начать работу и здесь. Охраняется ли [[:wikipedia:Единообразный торговый кодекс США]] авторским правом или нет? С одной стороны, это вроде как {{t|PD-USGov}} как федеральный закон (акт) США, с другой — [https://www.law.cornell.edu/ucc вот здесь] написано, что его текст защищается копирайтом American Law Institute и National Conference of Commissioners on Uniform State Laws. Может быть, я что-то путаю, и это не федеральный закон (акт)? [[Участник:Горизонт событий|Горизонт событий]] ([[Обсуждение участника:Горизонт событий|обсуждение]]) 18:23, 23 апреля 2025 (UTC)

:Коллега [[у:Alex Spade|Alex Spade]], может быть, вы что-то знаете о теме? [[Участник:Горизонт событий|Горизонт событий]] ([[Обсуждение участника:Горизонт событий|обсуждение]]) 18:44, 23 апреля 2025 (UTC)
* Вы правы, [[w:en:American Law Institute]] и [[w:en:Uniform Law Commission]] (aka ''National Conference of Commissioners on Uniform State Laws'') — это не правительственные организации, поэтому по {{t|PD-USGov}} не проходит. Про защиту АП они и [https://www.ali.org/terms-use явно пишут] (2-й абзац в разделе «Intellectual Property Rights»). Это ассоциации юристов, пишущих законопроекты, вроде инициатив от партий в лице депутатов и юристов.&lt;br&gt;https://www.law.cornell.edu/ucc — это рекомендальный акт, сиречь их проект. Как там написано вверху в квадр. скобках, только что-то из него принято отдельными штатами. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:12, 23 апреля 2025 (UTC)
*:Ннннда (о ситуации с американским законодательством). Спасибо. [[Участник:Горизонт событий|Горизонт событий]] ([[Обсуждение участника:Горизонт событий|обсуждение]]) 23:25, 23 апреля 2025 (UTC)
*: Собственно, ключевое сказано. С тем лишь уточнением, что проекты нормативно-правовых актов, подготовленные фед.служащими США попадают под {{t|PD-USGov}}, а, например, в России, проекты нормативно-правовых актов, даже подготовленные гос./мун.служащими вообще не попадают под {{tl|PD-RU-exempt}}. [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 11:59, 24 апреля 2025 (UTC)
*::Спасибо. [[Участник:Горизонт событий|Горизонт событий]] ([[Обсуждение участника:Горизонт событий|обсуждение]]) 12:07, 24 апреля 2025 (UTC)

== Уточнения к законам об АП в РФ ==

Некоторые ссылки на обсуждения в Википедии, имеющие отношение к Викитеке.
* [[w:Википедия:Форум/Авторское право#Закон о сиротских произведениях]]
* [[w:Википедия:Форум/Правила#Изменение норм по отношению к неподписанным произведениям, произведениям анонимных и неизвестных авторов]]
* [[w:Википедия:Форум/Вопросы#c-AndyVolykhov-20240813153600-Schekinov_Alexey_Victorovich-20240813134300]]
Боюсь, что это всё чревато серьёзными проблемами, так что очень советую рассмотреть вопрос серьёзно. Также {{ping|Alex Spade|Котик полосатый}} [[Участник:AndyVolykhov|AndyVolykhov]] ([[Обсуждение участника:AndyVolykhov|обсуждение]]) 15:28, 23 августа 2024 (UTC)
:* Спасибо за новости. Но это вопрос сиротских произведений. Мне кажется, это не несёт проблем. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:36, 23 августа 2024 (UTC)

* Это частично (в части определения автора) пересекается с обсуждением вопроса-проблемы в теме за 2021 год ниже - [[#‎Юрлица и ОД для всего БСЭ1]]. Если кратко, то главная проблема - неподписанная работа не есть автоматически анонимная работа (особенно когда чётко обозначен издатель, работодатель или правообладатель). [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 16:51, 23 августа 2024 (UTC)
** Ответил [[w:Википедия:Форум/Авторское право#c-Vladis13-20240823222600-Alex Spade-20240811100100|там]]. Об этом говорилось и в начале упомянутой дискуссии [[#c-Vladis13-2021-05-22T18:25:00.000Z-Alex Spade-2021-05-22T16:35:00.000Z|ниже]].&lt;br&gt;Указанный на издании правообладатель не отменяет факта анонимности произведения. Более того, он обязан защищать право автора на имя, т. е. право на анонимность (п. 2. [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1265. Право авторства и право автора на имя|ст. 1265. Право авторства и право автора на имя]]). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:37, 23 августа 2024 (UTC)
*** Если кратко - отсутствие имени автора не является доказательством воли автора. [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 23:19, 23 августа 2024 (UTC)
**** Ст. 1265. Удаление имении автора против его воли противозаконно, это нарушение права автора на имя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:24, 23 августа 2024 (UTC)
***** Вы смешиваете понятия отсутствие указания имени автора и отказ от прав (права авторства и права на имя). Это не одно и тоже. В теме на ру-ВП я перечисли самые разными причины, почему имя автора может отсутсвовать, не только по причине его желания скрыть личность. [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 00:08, 24 августа 2024 (UTC)
****** Права авторства (1257) в этой теме вообще ни при чём. Вы сказали ''«отсутствие имени автора не является доказательством воли автора»''. Единственный случай когда это может быть — упомянутый мной в ВП кейс, когда на склад загружен вырванный из книги листок с оборванным именем автора. Но при первом же установлении авторства оно будет указано. Все остальные кейсы противозаконны, как я написал выше. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:31, 24 августа 2024 (UTC)
******* Ну, уже хорошо, что ст. 1257 не при чём. Пока ещё очень многие считают, что при чём - раз нет имени автора во вторичном источнике, значит анонимно, пока не доказано иное. [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 00:41, 24 августа 2024 (UTC)
:* Тема сиротских произведений (подписанных именами авторов) никак не пересекаются с темой анонимных. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:20, 23 августа 2024 (UTC)
:** Это неверно. Сиротские произведения могут быть и подписаны, и не подписаны. &quot;Автор или иной правообладатель объекта авторских или смежных прав предполагается неизвестным, если '''не установлено''' его имя или наименование '''либо''' его имя или наименование '''установлено''', но нет сведений о месте жительства гражданина... или об адресе юридического лица...&quot; [[Участник:Alex Spade|Alex Spade]] ([[Обсуждение участника:Alex Spade|обсуждение]]) 00:08, 24 августа 2024 (UTC)
:*** Это добавление в закон, которое никак не отменяет и не меняет ст. 1265 и другие. Оно дополняет ст. 1281, опять же сохраняя определение там для анонимов и псевдонимов:&lt;blockquote&gt;6) пункт 2 статьи 1281 дополнить абзацем следующего содержания:{{pb}}«Правила настоящего пункта распространяются на произведения литературы, изобразительного искусства, декоративно-прикладного искусства, фотографические произведения, произведения, полученные способами, аналогичными фотографии, музыкальные произведения (с текстом или без текста), авторы которых предполагаются неизвестными (статья 1244&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;).»;&lt;/blockquote&gt;Можно взглянуть освящение темы в новостях о законе [https://www.kommersant.ru/doc/6850042] [https://roskomsvoboda.org/ru/post/zakon-o-sirotskyh-proizvedeniah-prinyat/]. Закон направлен на решение проблемы «сиротских произведений» '''не перешедших в ОД'''. Т. е. возможность использования произведения например «Васи Пупкина», когда не известна дата смерти автора, и перешло ли произведение по сроку давности в ОД. При этом за использование произведения автору начислялись бы деньги на номинальный счёт, пока он не найден.&lt;br&gt;Аналогично, про анонимные произведения, которые не перешли в ОД по 1281 п. 2. Издатель как представитель должен связываться с анонимными авторами. Если они потеряны, то признаются «неизвестными», их произведения «сиротскими».&lt;br&gt;Для целей Викитеки — это ничего не меняет, поскольку сохраняется понятие анонимных произведений и срок охраны АП для анонимов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:51, 24 августа 2024 (UTC)

== [[w:Книга о вкусной и здоровой пище|Книга о вкусной и здоровой пище]] ==

Здравствуйте! Как вы думаете, [[w:Книга о вкусной и здоровой пище|Книга о вкусной и здоровой пище]] в первых (или последующих своих редакциях) может быть загружена в Викитеку? [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 00:09, 29 апреля 2024 (UTC)
* Нельзя точно сказать не видя скана. Судя по Википедии, в аннотации книги автор не указан. Тогда см. [[ВТ:АП#Если произведение перешло в общественное достояние по сроку давности]] по анонимам. Поздние редакции похоже значительно менялись, могут действовать АП редакторов. Учтите, что в PDF-файлах загруженных на Викисклад нежелательно наличие доп. текстов, подписанных авторами срок охраны которых не истёк. Есть риск что такой файл удалят. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:54, 29 апреля 2024 (UTC)
** Спасибо! Понял. Проговариваю как понял вас. Надо искать и изучать скан. Если там не окажется слова &quot;автор&quot; и ФИО, а только редакторы и составители, то можно грузить.&lt;br&gt;Нежелательность поздних текстов осознаю. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 03:58, 29 апреля 2024 (UTC)
*** АП составителей тоже охраняются ([[1260 ГК РФ]]). АП редакторов охраняются если они внесли известный творческий вклад, иначе [[#c-Vladis13-20240121063900-Villarreal9-20240120193400|см. ниже]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:29, 29 апреля 2024 (UTC)
**** После этого ответа я снова оказываюсь в состоянии неопределенности. Буду изучать скан. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 17:46, 29 апреля 2024 (UTC)
** Выверил по скану. Вот такие тексты можно отыскать про авторство в первом издании - 1939 года. И мне кажется, что, скорее, нет, чем да. Разве что мы можем взять (хоть нам и не надо) &quot;Красочные объявления и заставки&quot;.{{pb}}{{Цитата|ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР&lt;br&gt;Е. Л. ХУДЯКОВ&lt;br&gt;РЕДАКТОР ДОКТОР БИОЛОГИЧЕСКИХ НАУК&lt;br&gt;ПРОФ. Б. В. В И Л Е Н К И Н&lt;br&gt;РЕДАКТОР ОТДЕЛА ЛЕЧЕБНОГО ПИТАНИЯ&lt;br&gt;ЗАСЛ. ДЕЯТЕЛЬ НАУКИ&lt;br&gt;ПРОФ. М. И• . П Е В 3 Н Е Р&lt;br&gt;РЕДАКТОР ОТДЕЛА ДЕТСКОГО ПИТАНИЯ&lt;br&gt;ДОКТОР БИОЛОГИЧЕСКИХ НАУК&lt;br&gt;ПРОФ. О. П. МОЛЧАНОВА}}{{pb}}{{Цитата|Ответ. секретарь редакции Г. А. Толстов&lt;br&gt;Научный консультант Н. П. Цыпленков {{pb}}Оформление И. А. Уразова и В. В. Зогера&lt;br&gt;Техничеснкий редантор С. М. Григорьев&lt;br&gt;Обложна С. Н. Мельникова Р&lt;br&gt;Форзац и цветные фотографии M. И. Заборова&lt;br&gt;Фото М. В. Менджерицкого, А. И. Tyлec&lt;br&gt;и др.&lt;br&gt;Красочные объявления и заставки—Союзпищепромрекламы {{pb}}В СОСТАВЛЕНИИ КНИГИ ПРИНИМАЛИ&lt;br&gt;УЧАСТИЕ:&lt;br&gt;А. В. Абатуров, П. В. Александров, А. А. Ананьев,&lt;br&gt;Б. Й. Батаров, P. П. Бикке, О. А. Бойков И. Д. Ганецкий, С. Р. Грознов, В. П. Ефимов, На Лаптев,&lt;br&gt;В. Й. Лимановская, С. И. Месрапян, H. M. Пирогов,&lt;br&gt;Г. M. Скрыпкин, В. С. Цветков, А. В. Шеффер&lt;br&gt;и др.}}{{pb}}{{Цитата|По указанию тов. А. И. Микояна редакция  «Пищевая индустрия&gt; выпускает «Книгу о вкусной и здоровой пище&quot; - первую в Советском&lt;br&gt;Союзе большую поваренную книгу, рассчитанную на самые широкие слои&lt;br&gt;населения.&lt;br&gt;...опущено...&lt;br&gt;В книге использован богатейший практический опыт кулинаров, составлявших размещенные в нeй рецепты блюд.&lt;br&gt;Активное участие в работе над книгой приняли также хозяйственники,&lt;br&gt;инженеры, врачи, биологи, домашние хозяйки.}} [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 18:21, 29 апреля 2024 (UTC)
** Отправил в этой же теме цитаты по авторам. Посмотрите, пожалуйста. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 18:22, 29 апреля 2024 (UTC)
*** АП редколлегии вряд ли охраняются ([[Гражданский кодекс РФ/Глава 69#Статья 1228|1228 п. 1 ГК]]). Насчет перечисленных составителей мне непонятно. Похоже на соавторов. В гугле беглым поиском не находятся. &lt;br&gt;Согласно [[Федеральный закон от 18.12.2006 № 231-ФЗ#Статья 6|ст. 6 Федерального закона Российской Федерации № 231-ФЗ от 18 декабря 2006 года]], срок авторского права издательства, как юридического лица, истек. Если права авторов статей были переданы издательству по договорам, то данное составное произведение целиком перешло в общественное достояние. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:47, 29 апреля 2024 (UTC)
**** А как ответить на этот вопрос? Как вы отвечаете обычно, размещая ту или иную книгу?{{pb}}Мне кажется, что подсказать чистоту в части АП могли бы юристы тех издательств что сейчас издают эту книгу. Т.е. надо посмотреть издания этой книги максимально свежие.{{pb}}Ну и также взглянуть какие выходные данные у других советских, как минимум, выпусков книги. Продолжают ли там цитировать этих же авторов в начале книги [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 22:51, 29 апреля 2024 (UTC)
**** Как минимум четверо из упомянутых в первом издании упомянуты (&quot;...в составлении разделов кулинарии принимали участие....&quot; во второй редакции от 61 года. Видимо, они также принимали участие. Другие же не указаны. Также упомянуты новые фамилии их регалии - лауреаты Сталинской премии, доктор наук.{{pb}}В редакции книги 88 года по-моему никто из первых фамилий первого и второго издания не упоминается вовсе. Зато поставили значок (с) для &quot;Издательство пищевая промышленность&quot; - это то издательство что выпускало самую первую редакцию. {{pb}}Не знаю, какой из этого вывод сделать. Или нужно притащить тексты из аннотации этих двух изданий, чтобы вы тоже на них посмотрели? [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 23:06, 29 апреля 2024 (UTC)
***** Насколько я понял по статье Википедии, в поздних изданиях были значительные изменения текста. Из-за этого они могли не перейти в ОД. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:36, 29 апреля 2024 (UTC)
****** Я не думаю, что надо брать более свежие издания и 39 год самое то для публикации. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 23:48, 29 апреля 2024 (UTC)
***** &gt; ''В редакции книги 88 года по-моему никто из первых фамилий первого и второго издания не упоминается вовсе. Зато поставили значок (с) для «Издательство пищевая промышленность» — это то издательство что выпускало самую первую редакцию.''&lt;br&gt;При новом издании юристы издательства должны были связаться с представителями владельцев АП для решения вопроса. Если они издали и поставили значок (с) значит вопрос был прояснён. Тогда АП пренадлежат издательству, и можно применить закон по ссылке выше, по которому перешло в ОД. При добавлении текста обязательно кратко сошлитесь на этот момент. Но при публикации советских изданий часто остаётся риск что кто-то выставит на удаление из-за неопределённости с АП. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:36, 29 апреля 2024 (UTC)
****** Хорошо! Хорошо бы наше вот это обсуждение превратить в какую-то методичку и алгоритм. Наверняка это же частые вопросы. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 23:51, 29 апреля 2024 (UTC)
******* Да, вопрос часто поднимается, это спорные скользкие темы, ясно не освещаются ни в изданиях, ни в интернет. [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Викитека:Авторские_права&amp;diff=5124629&amp;oldid=4976178 Добавил] в справку. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:36, 30 апреля 2024 (UTC)
******** Страница эта абсолютно не удобочитаема. Но это не критика, но правда. Нужно что-то в виде визарда, можно. Как сделано при загрузке в Викисклад.{{pb}}Сейчас диалог загрузки очень беден, что приводит к тому что грузят участники вот такое (сам так делал, по-моему) [[:Файл:Постановление Совета Федерации от 2 апреля 2020 года, 153-СФ .pdf]]. Хотя грузить это надо на Викисклад. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 01:55, 1 мая 2024 (UTC)
******* Всё же предположение о наличии АП у редакторов может быть поводом для удаления у участников-перестраховщиков ([[c:Commons:Deletion requests/Красный библиотекарь (журнал)]]). Хотя, навскидку например, [https://id.hse.ru/copyright/ Справка по авторскому праву] Издательского дома [[w:Высшая школа экономики|Высшей школы экономики]], который было бы нелепо упрекать в незнании и несоблюдении авторских прав, в разделе «Автор» тоже отрицает авторские права у редакторов, цитируя 1228 п. 1 ГК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:22, 5 мая 2024 (UTC)
******** Мне кажется, там уже не помочь - [[c:Commons:Deletion requests/File:Журнал боевых действий 53 А за январь 1944 г. стр. 61.jpg]] [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 01:06, 6 мая 2024 (UTC)
********* Там другое, военный доклад. Мне кажется, что официальный доклад военнослужащего в рамках служебных обязанностей попадает под исключение «официальные документы государственных органов» закона 1259 п. 5 ГК. У любого документа госорганов есть автор-служащий, иначе быть не может, тем не менее действует это исключение. На Викискладе перестраховываются, поскольку эти случаи чётко не упомянуты в законе и могут трактоваться как угодно. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:31, 6 мая 2024 (UTC)
********** Я даже не беру, попадает/не попадает. Там же тривиальные строки на машинке. Да еще в масштабе цитирования, условно. {{pb}}Не буду точно спорить, но это уже непонятное для меня поведение. И кто таким занимается - удалит что угодно. Причем, что смешно - на Викискладе очень много некорректного вклада, который явно некорректный, но борьба у этого участника идет с тем что &quot;на грани&quot;.{{pb}}Википедия придумала правила, чтобы не иметь рисков судебного преследования. Вот из этого надо исходить прежде всего, мне кажется. И к этому лекалу прикладывать любое &quot;нарушение&quot;. {{pb}}Но в любом случае - действия таких участников они непредсказуемы. Это те риски, что мы на себя берем работая в проекте. [[Участник:Leksey|Leksey]] ([[Обсуждение участника:Leksey|обсуждение]]) 12:39, 6 мая 2024 (UTC)

== Ранние произведения Катаева ==

Уважаемые коллеги, насколько я понимаю, произведения, опубликованные до 1929 года, находятся в общественном достоянии в США, а это всё, что в Викитеке нужно, поскольку Фонд Викимедиа подчиняется законам США. Так что произведения Катаева (и не только) до 1929 года должно быть можно сюда выкладывать, так? &lt;small&gt;(и вообще хорошо бы иметь какой-то баннер вида &quot;сегодня можно выкладывать всё, что раньше XXXX года&quot;)&lt;/small&gt; -- [[Участник:Wesha|Wesha]] ([[Обсуждение участника:Wesha|обсуждение]]) 02:33, 18 апреля 2024 (UTC)
:В [[Викитека:Авторские права]] зафиксировано, что материалы должны свободно распространяться как по законам США, так и по законам страны происхождения, а по законам страны происхождения Катаев ещё не перешел в общественное достояние, кроме опубликованных до Октябрьской революции --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 06:29, 18 апреля 2024 (UTC)

== Письма Ван Гога ==
Здравствуйте! Вопрос: перешли ли они в общественное достояние? Работы автора (Ван Гог) и переводчика (Н. Щёкотов умер в 1945 году, репрессирован не был) перешли. Но издание 1930-х годов было выпущено под редакцией Луппола и Эфроса, работы которых ещё не перешли в ОД. Влияют их &quot;редактуры&quot; на статус самого издания (вступительные статьи за их авторством естественно нет, а сами письма Ван Гога, переведённые щёкотовым)? Ссылка для понимания ситуации [https://urait.ru/viewer/pisma-k-bratu-pisma-k-emilyu-bernaru-475690#page/4] --[[Участник:Villarreal9|Villarreal9]] ([[Обсуждение участника:Villarreal9|обсуждение]]) 19:34, 20 января 2024 (UTC)
* Эти редакторы не указаны как соавторы/составители, я не увидел в примечаниях что они упоминаются в связи с внесением творческого вклада, окромя технического. Поэтому считаем что учитывать их исключительные автрские права не актуально, см. [[Викитека:Форум/Авторское право/Архив-3#c-Максим_Пе-2018-12-21T17:48:00.000Z-Vladis13-2018-12-21T00:29:00.000Z]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:39, 21 января 2024 (UTC)


[[Категория:Викитека:Авторские права]]</text>
      <sha1>jy1fxwnoaav3reamd0elxdsk5twstnm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Беспокойный адмирал (Станюкович)/13</title>
    <ns>0</ns>
    <id>35320</id>
    <revision>
      <id>5728264</id>
      <parentid>5630267</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:17:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Беспокойный адмирал (Станюкович)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728264</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12056" sha1="em4y43zaym3wjw414nxaftz5n4hyyqi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Константин Михайлович Станюкович
| НАЗВАНИЕ       = Беспокойный адмирал
| ЧАСТЬ          = {{roman|{{SUBPAGENAME}}}}
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 1894
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1894&lt;ref&gt;«Русские ведомости» с №&amp;nbsp;165 по №&amp;nbsp;322&lt;/ref&gt; 
| ИСТОЧНИК       = [http://lib.ru/RUSSLIT/STANYUKOWICH/admiral.txt Библиотека Максима Мошкова]&lt;ref&gt;Приводится по: {{книга|автор=К. М. Станюкович|часть=|заглавие=Морские рассказы|оригинал=|ссылка=|издание=|место=Москва|издательство=Художественная литература|год=1973|том=|страницы=|страниц=|isbn=}}&lt;/ref&gt;
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = [[../{{#expr:{{SUBPAGENAME}}-1}}|{{roman|{{#expr:{{SUBPAGENAME}}-1}}}}]]
| СЛЕДУЮЩИЙ      = [[../{{#expr:{{SUBPAGENAME}}+1}}|{{roman|{{#expr:{{SUBPAGENAME}}+1}}}}]]
| КАЧЕСТВО       = 75%
| ЛИЦЕНЗИЯ= PD-old-70
}}

&lt;section begin=&quot;main&quot; /&gt;
{{h2|XIII|caps=1}}
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;
Минут через двадцать «Резвый» уж не имел вида ощипанной птицы и, поставив все паруса, понесся, разрезывая волны, и нагонял «Голубчика».

Аврал был кончен. Подвахтенных просвистали вниз.

Мичман Щеглов, прозевавший шквал, совсем убитый, снова поднялся на мостик, вступая на вахту, и сконфуженно и виновато взглянул на капитана и старшего офицера, которые оба были мрачны и угрюмы после того, что произошло на корвете.

Особенно ему было стыдно перед Михаилом Петровичем, и Щеглов не мог не сказать ему:

—&amp;nbsp;Я, право, не могу понять, как это случилось, Михаил Петрович!..

—&amp;nbsp;Вперед не зевайте на вахте, батенька!.. Ну, нечего так отчаиваться!..&amp;nbsp;— прибавил он, заметив отчаяние Щеглова…&amp;nbsp;— Со всяким может случиться грех.

—&amp;nbsp;А адмирал не запретит мне стоять на вахте, Михаил Петрович? Ведь это было бы ужасно…

—&amp;nbsp;Не думаю… А впрочем, кто его знает… Сегодня он совсем бешеный!&amp;nbsp;— заметил он, спускаясь вслед за капитаном вниз.

Все господа офицеры сидели в кают-компании, подавленные, удрученные и взволнованные и «позором» корвета, и адмиральским «ураганом», и, главное, судьбой этого отчаянного «Сереженьки», который решился назвать адмирала, да еще на шканцах, «бешеной собакой».

Что-то будет с бедным Леонтьевым?

—&amp;nbsp;Непременно он его отдаст под суд, и Сереженьку разжалуют в матросы!&amp;nbsp;— говорил Снежков, все еще не пришедший в себя несмотря на то, что сам он сегодня довольно-таки дешево отделался, скушавши только «бабу».

—&amp;nbsp;Как вы думаете, Михаил Петрович, отдадут Леонтьева под суд?&amp;nbsp;— обратился Снежков к старшему офицеру, который молча и угрюмо дымил папироской, сидя на своем почетном месте, на диване.

—&amp;nbsp;А никак не думаю!&amp;nbsp;— сердито отвечал старший офицер, желая избавиться от расспросов и втайне, кажется, одобрявший поступок своего любимца.

—&amp;nbsp;Если и не под суд, то, во всяком случае, выгонят со службы… Бедный Сергей Александрович! Ни за что пропала карьера человека!.. Вот и допрыгался! Я всегда говорил, что надо быть философом и не лезть на рожон… Ну, поорал бы и перестал… А теперь?.. Эй, вестовые! Подай-ка мне портерку!&amp;nbsp;— приказал доктор.

Старший офицер искоса поглядел на доктора недовольным взглядом.

«Стыдно, дескать, упрекать товарища, да еще в беде!»

—&amp;nbsp;А что адмирал с эскадры ушлет Сергея Александровича, это как бог свят!&amp;nbsp;— вставил пожилой артиллерист…

—&amp;nbsp;И то счастливо отделается…

—&amp;nbsp;Дай-то бог, чтобы этим отделался… Только вряд ли… Подумайте: на шканцах!.. Недаром адмирал грозил матросской курткой… Ах, Сереженька!&amp;nbsp;— участливо вздохнул Снежков.&amp;nbsp;— Пойти его проведать…

—&amp;nbsp;Нельзя-с!&amp;nbsp;— резко промолвил старший офицер.&amp;nbsp;— Он под арестом, и часовой у его каюты.

—&amp;nbsp;А я вам скажу, господа, что ничего Сергею Александровичу не будет!&amp;nbsp;— совершенно неожиданно проговорил старший штурман, доселе хранивший молчание.

Все, исключая старшего офицера, удивленно взглянули на штурмана, точно он сказал нечто несообразное.

—&amp;nbsp;Что вы удивились?.. Я не наобум говорю… Я знаю адмирала… Слава богу, плавал с ним… И был случай, да и не такой, а поядовитее, можно сказать… Помните, Михаил Петрович, на «Поспешном» историю с Ивановым, штурманским офицером?

Михаил Петрович молча кивнул головой.

—&amp;nbsp;Какая история? Расскажите, Иван Иваныч!&amp;nbsp;— обратилось несколько голосов к седенькому старичку.

—&amp;nbsp;А история простая-с. Тоже взъерепенился адмирал однажды так же, как сегодня, только по другому поводу… Карту, видите ли, штурманский офицер ему не скоро подал… Ну, адмирал и осатанел, да и ругнул, знаете ли, его по-русски… А Иванов, хоть и штурман-с, маленький человечек, а все-таки имел свою амбицию и не стерпел, да и ответил ему на том же русском диалекте-с…

И старый штурман одобрительно хихикнул.

—&amp;nbsp;Ну и что же?

—&amp;nbsp;А ничего… Адмирал спохватился и говорит: «Я не вас, а в третьем лице!»&amp;nbsp;— «И я,&amp;nbsp;— отвечал штурман,&amp;nbsp;— в третьем лице, ваше превосходительство!» Тем все и кончилось… Никакого зуба не имел против него и, как следует, по окончании плавания к награде его представил… Он хоть и бешеный, но справедливый и добрый человек… Мстить из-за личностей не будет!.. Видно, не знаете вы, господа, адмирала!&amp;nbsp;— заключил штурман.

Не знал его, конечно, и Леонтьев и, сидя под арестом в каюте, находился в подавленно-тревожном состоянии духа, вполне убежденный, что ему грозит разжалование. Как-никак, а ведь он совершил тягчайшее преступление, с точки зрения морской дисциплины. Положим, он был вызван на дерзость дерзостью «глазастого черта», но ведь суд не примет этого во внимание. Морской устав точен и ясен&amp;nbsp;— разжалование в матросы.

И Леонтьев проклинал этого «башибузука», неизвестно за что набросившегося на него, проклинал и ненавидел, как виновника своего несчастья. И все-таки не раскаивался в том, что сделал. Пусть видит, что нельзя безнаказанно оскорблять людей, хотя бы он и был превосходный моряк… Пусть… его разжалуют… Он и матросом запалит ему в морду, если адмирал станет позорить его человеческое достоинство…

И, вспомнив, как его, мичмана, назвали «щенком», молодой человек стиснул зубы и инстинктивно сжал кулаки, охваченный негодованием…

О господи! Как еще утром он был весел и счастлив, и вдруг теперь из-за этого «бешеного животного», из-за этого «самодура» вся будущая жизнь его представляется каким-то мраком…

Молодой человек бросился на койку и пробовал заснуть, чтоб избавиться от грустных мыслей. Но, слишком взволнованный, он заснуть не мог и снова стал думать о своей будущей судьбе, о матросской куртке, об адмирале…

Прошел так час, как дверь его каюты отворилась, и вошел вахтенный унтер-офицер.

—&amp;nbsp;Ваше благородие, вас требует адмирал.

«Чего еще ему надо от меня?»&amp;nbsp;— подумал со злостью мичман и спросил:

—&amp;nbsp;Где он? Наверху?

—&amp;nbsp;Никак нет, в каюте!

Леонтьев вскочил с койки и, поднявшись наверх, вошел в адмиральскую каюту с мрачным и решительным видом на все готового человека, полный ненависти к адмиралу.
&lt;/div&gt;
&lt;section end=&quot;main&quot; /&gt;

----
{{Примечания}}

[[Категория:Беспокойный адмирал (Станюкович)| {{SUBPAGENAME}}]

[[Категория:Беспокойный адмирал (Станюкович)]]</text>
      <sha1>em4y43zaym3wjw414nxaftz5n4hyyqi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Беспокойный адмирал (Станюкович)/14</title>
    <ns>0</ns>
    <id>35321</id>
    <revision>
      <id>5728265</id>
      <parentid>5629796</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:18:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Беспокойный адмирал (Станюкович)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728265</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18896" sha1="lbjx33orttlmvmagxil12f4s78vw8l8" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Константин Михайлович Станюкович
| НАЗВАНИЕ       = Беспокойный адмирал
| ЧАСТЬ          = {{roman|{{SUBPAGENAME}}}}
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 1894
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1894&lt;ref&gt;«Русские ведомости» с №&amp;nbsp;165 по №&amp;nbsp;322&lt;/ref&gt; 
| ИСТОЧНИК       = [http://lib.ru/RUSSLIT/STANYUKOWICH/admiral.txt Библиотека Максима Мошкова]&lt;ref&gt;Приводится по: {{книга|автор=К. М. Станюкович|часть=|заглавие=Морские рассказы|оригинал=|ссылка=|издание=|место=Москва|издательство=Художественная литература|год=1973|том=|страницы=|страниц=|isbn=}}&lt;/ref&gt;
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = [[../{{#expr:{{SUBPAGENAME}}-1}}|{{roman|{{#expr:{{SUBPAGENAME}}-1}}}}]]
| СЛЕДУЮЩИЙ      = [[../{{#expr:{{SUBPAGENAME}}+1}}|{{roman|{{#expr:{{SUBPAGENAME}}+1}}}}]]
| КАЧЕСТВО       = 75%
| ЛИЦЕНЗИЯ= PD-old-70
}}

&lt;section begin=&quot;main&quot; /&gt;
{{h2|XIV|caps=1}}
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;
Взволнованный, но уже не гневным чувством, а совсем другим, беспокойный адмирал быстро подошел к остановившемуся у порога молодому мичману и, протягивая ему обе руки, проговорил дрогнувшим, мягким голосом, полным подкупающей искренности человека, сознающего себя виноватым:

—&amp;nbsp;Прошу вас, Сергей Александрович, простить меня… Не сердитесь на своего адмирала…

Леонтьев остолбенел от изумления&amp;nbsp;— до того это было для него неожиданно.

Он уже ждал в будущем обещанной ему матросской куртки. Он уже слышал, казалось, приговор суда&amp;nbsp;— строгого морского суда&amp;nbsp;— и видел свою молодую жизнь загубленною, и вдруг вместо этого тот самый адмирал, которого он при всех назвал «бешеной собакой», первый же извиняется перед ним, мичманом.

И, не находя слов, Леонтьев растерянно и сконфуженно смотрел в это растроганное, доброе лицо, в эти необыкновенно кроткие теперь глаза, слегка увлажненные слезами.

Таким он никогда не видал адмирала. Он даже не мог представить себе, чтобы это энергическое и властное лицо могло дышать такой кроткой нежностью.

И только в эту минуту он понял этого «башибузука». Он понял доброту и честность его души, имевшей редкое мужество сознать свою вину перед подчиненным, и стремительно протянул ему руки, сам взволнованный, умиленный и смущенный, вновь полный счастья жизни.

Лицо адмирала осветилось радостью. Он горячо пожал руки молодого человека и сказал:

—&amp;nbsp;И не подумайте, что давеча я хотел лично оскорбить вас. У меня этого и в мыслях не было… Я люблю молодежь,&amp;nbsp;— в ней ведь надежда и будущность нашего флота. Я просто вышел из себя, как моряк, понимаете? Когда вы будете сами капитаном или адмиралом и у вас прозевают шквал и не переменят вовремя марселя, вы это поймете. Ведь и в вас морской дух… Вы&amp;nbsp;— бравый офицер, я знаю… Ну, а мне показалось, что вы стояли, как будто вам все равно, что корвет осрамился, и… будто смеетесь глазами над адмиралом… Я и вспылил… Вы ведь знаете, у меня характер скверный… И не могу я с ним справиться!..&amp;nbsp;— словно бы извиняясь, прибавил адмирал.&amp;nbsp;— Жизнь смолоду в суровой школе прошла… Прежние времена&amp;nbsp;— не нынешние!

—&amp;nbsp;Я больше виноват, ваше превосходительство, я…

—&amp;nbsp;Ни в чем вы не виноваты-с!&amp;nbsp;— перебил адмирал.&amp;nbsp;— Вам показалось, что вас оскорбили, и вы не снесли этого, рискуя будущностью… Я вас понимаю и уважаю-с… А теперь забудем о нашей стычке и не сердитесь на… на «бешеную собаку),&amp;nbsp;— улыбнулся адмирал.&amp;nbsp;— Право, она не злая. Так не сердитесь?&amp;nbsp;— допрашивал адмирал, тревожно заглядывая в лицо мичмана.

—&amp;nbsp;Нисколько, ваше превосходительство.

Адмирал, видимо, успокоился и повеселел.

—&amp;nbsp;Если вы не удовлетворены моим извинением здесь, я охотно извинюсь перед вами наверху, перед всеми офицерами… Хотите?..

—&amp;nbsp;Я вполне удовлетворен и очень благодарен вам…

Адмирал обнял Леонтьева за талию и прошел с ним несколько шагов по каюте.

—&amp;nbsp;Присядьте-ка…

И, когда мичман присел, адмирал опустился на диван и, после нескольких секунд молчания, произнес:

—&amp;nbsp;И знаете ли, что я вам скажу, Сергей Александрович, не как адмирал, а как старший товарищ, поживший и повидавший более вашего. Не будьте слишком строги и торопливы в приговорах о людях. Я слышал, что вы сегодня утром говорили в кают-компании… Слышал, каким вы хотели быть адмиралом!&amp;nbsp;— усмехнулся Корнев.&amp;nbsp;— Но только вы все вздор говорили… Положим, я требователен по службе, школю всех вас, но будто уж я такой отчаянный деспот, каким вы меня расписывали, а?.. И знаете ли что? Не услышь я случайно вашего разговора, были бы вы сегодня на «Голубчике»!&amp;nbsp;— неожиданно прибавил адмирал.

Леонтьев удивленно взглянул на адмирала, ничего не понимая.

—&amp;nbsp;Я имел намерение вас перевести на «Голубчик», но после вашего разговора не перевел… А знаете ли почему?..

—&amp;nbsp;Не могу догадаться, ваше превосходительство.

—&amp;nbsp;Чтоб вы не подумали, будто я вас перевожу из-за того, что вы бранили своего адмирала… Теперь поняли?..

—&amp;nbsp;Понял,&amp;nbsp;— отвечал мичман.

—&amp;nbsp;И я рад, что так случилось… Очень рад, что будем вместе. Вы, по крайней мере, убедитесь, что я не такой уж тиран… Поживете, увидите настоящих злых… адмиралов… Тогда, быть может, и вспомните добром такого, как ваш.

—&amp;nbsp;Я никогда не забуду сегодняшнего дня, ваше превосходительство!&amp;nbsp;— порывисто и с чувством произнес молодой человек.&amp;nbsp;— Я никак не ожидал, что вы… так снисходительно отнесетесь к моему поступку… Я думал…

—&amp;nbsp;Вы думали, что я в самом деле надену на вас матросскую куртку?.. Отдам вас под суд за то, что вы назвали меня «бешеной собакой»?&amp;nbsp;— спросил, улыбаясь, адмирал.

—&amp;nbsp;Признаться, думал, ваше превосходительство.

—&amp;nbsp;Плохо же вы знаете своего адмирала!&amp;nbsp;— с выражением не то грусти, не то неудовольствия промолвил адмирал.&amp;nbsp;— А, кажется, меня нетрудно узнать… Я перед всеми вами весь, каков есть… Вот если бы вы осмелились ослушаться моего приказания или были малодушный или нечестный офицер, позорящий честь флага, тогда я не задумался бы строго наказать вас… Не пожалел бы. А в военное время и расстрелял бы офицера-труса или изменника!&amp;nbsp;— энергично воскликнул адмирал, сверкнув глазами и сжимая кулаки…&amp;nbsp;— Но губить молодого мичмана, да еще такого славного, только за то, что он такой же бешеный, как и его адмирал, и на дерзость ответил дерзостью… Как вы могли, как вы смели об этом думать… А еще неглупый человек, и так мало понимать людей?! Нет, любезный друг, я не обращаю внимания на такие пустяки и из-за них никого не губил… Не в них дело… Не в этом дух службы… Этим пусть занимаются какие-нибудь мелочные люди… какие-нибудь торгаши адмиралы, не любящие флота…

И с обычной своей экспансивностью адмирал стал излагать свои взгляды на службу, на ее дух, на отношения начальника к подчиненным, на связь, какая должна быть между ними. Разумеется, не обошлось без указаний на таких «незабвенных» моряков, как Нельсон, Лазарев, Нахимов и Корнилов…

Отпуская после этой интимной беседы молодого мичмана, адмирал сердечно проговорил:

—&amp;nbsp;Помните, что во мне вы всегда найдете преданного друга… И впоследствии, если я вам могу быть в чем-нибудь полезен, идите прямо к прежнему своему адмиралу. Что могу, всегда сделаю… А сегодня прошу ко мне обедать… Вы любите поросенка с кашей?

—&amp;nbsp;Люблю, ваше превосходительство.

—&amp;nbsp;Так у меня сегодня поросенок о гречневой кашей!&amp;nbsp;— весело проговорил адмирал.

Молодой мичман вышел из адмиральской каюты горячим поклонником беспокойного адмирала.

И спустя много лет, когда ему пришлось служить с более покойными «цензовыми» адмиралами новейшей формации, сколько раз и с каким теплым, благодарным чувством вспоминал он об этом «беспокойном» и жалел, что такого уже нет более во флоте…

—&amp;nbsp;Эй, Васька!&amp;nbsp;— крикнул адмирал, когда ушел Леонтьев, но крикнул как-то нерешительно, не так, как всегда.

Тот явился словно бы нехотя, еле передвигая ноги, недовольный и мрачный, с подвязанной черным платком щекой.

Адмирал покосился на подвязанную щеку, вспомнил, что, вернувшись в каюту после того, как бесился на палубе, он за что-то толкнул подвернувшегося ему Ваську, и виновато спросил:

—&amp;nbsp;Ты щеку-то… зачем подвязал?

—&amp;nbsp;Еще спрашиваете: зачем?&amp;nbsp;— грубо отвечал Васька, зная, что адмирал теперь в таком настроении, что ему можно грубить безнаказанно.&amp;nbsp;— Зачем?! Мне тоже даже довольно совестно показывать перед людьми свой срам…

—&amp;nbsp;Какой срам?

—&amp;nbsp;А синяк… В самый глаз давеча звезданули… Чуть выше&amp;nbsp;— и вовсе глаза бы решился… И хоть бы за какую-нибудь вину… А то вовсе зря, из-за вашего бешеного характера…

Адмирал не ронял слова, и Васька, бросив быстрый лукавый взгляд своего неподвязанного глаза на адмирала, после паузы решительно проговорил:

—&amp;nbsp;Как вам угодно, но только больше переносить от вас мук я не согласен. Это сверх сил моего терпения… Как, значит, придем в Нагасаки, извольте меня увольнить… Возьмите себе другого слугу.

—&amp;nbsp;Кого я возьму? Что ты врешь там?

—&amp;nbsp;Вовсе не вру… В Нагасаках дозвольте получить расчет.

—&amp;nbsp;Ну, ну… не сердись… Не ворчи…

—&amp;nbsp;Я не сержусь… Я знаю, что вы отходчисты, но все-таки обидно… Прямо в глаз!..

Адмирал вышел в соседнюю каюту и, вернувшись, подал Ваське большой золотой американский игль (в десять долларов) и сказал:

—&amp;nbsp;Вот тебе… возьми… Не ворчи только…

Почувствовав в руке монету, Васька поблагодарил и после небольшого предисловия объявил, что он готов служить адмиралу. Он останется&amp;nbsp;— разумеется, не «из антереса» («какой мне антерес?»), а только потому, что очень «привержен» к его превосходительству.

Проговорив эту тираду, Васька, однако, не уходил.

—&amp;nbsp;Что тебе надо еще?&amp;nbsp;— спросил адмирал.

—&amp;nbsp;Маленькая просьбица, ваше превосходительство.

—&amp;nbsp;Говори.

—&amp;nbsp;Дозвольте взять ваше штатское пальтецо. Вы не изволите носить его. Оно зря висит… А я бы переделал.

—&amp;nbsp;Бери.

—&amp;nbsp;И пинжак у вас один совсем для адмиральского звания не подходит. А вашему камердинеру отлично бы!&amp;nbsp;— продолжал Васька.

—&amp;nbsp;Бери.

—&amp;nbsp;Премного благодарен, ваше превосходительство.

—&amp;nbsp;Большая ты каналья, Васька!&amp;nbsp;— добродушно рассмеялся адмирал.

Васька осклабился, оскалил зубы от этого комплимента и вышел из каюты, весьма довольный, что «нагрел» адмирала, да еще за сравнительно пустой синяк, едва даже заметный.

И он немедленно же снял со щеки платок, надетый им специально для предъявления адмиралу больших требований после его гневного состояния, во время которого Васька, кажется, нарочно подвертывался под руку бушующего барина и получал, случалось, экстренные затрещины, чтобы после предъявить на них счет, разыгрывая комедию невинно обиженного человека.

И адмирал всегда откупался, так как, по словам Васьки, после того как отходил, бывал совсем «прост», и тогда проси у него что хочешь. Даст!
&lt;/div&gt;
&lt;section end=&quot;main&quot; /&gt;

----
{{Примечания}}

[[Категория:Беспокойный адмирал (Станюкович)| {{SUBPAGENAME}}]

[[Категория:Беспокойный адмирал (Станюкович)]]</text>
      <sha1>lbjx33orttlmvmagxil12f4s78vw8l8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Япония/Язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>50608</id>
    <revision>
      <id>5728266</id>
      <parentid>3845003</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:20:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Японский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728266</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29145" sha1="ng585ub5vrr0urb93t0obczyuvbkxd8" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
 | КАЧЕСТВО = 2
|НАЗВАНИЕ=Япония — X. Японский язык
 |ВИКИТЕКА=
 |ВИКИСКЛАД=Category:Japanese language
 |ВИКИСЛОВАРЬ=
 |ВИКИЦИТАТНИК=
 |ВИКИУЧЕБНИК=
 }}

{{ЭСБЕ/Япония}}

X. {{sc|'''Японский язык'''}}. Я. язык принадлежит к числу языков многосложных, но при современном состоянии сравнительного языкознания не представляется еще возможным точно установить его положение среди языков этой группы. Ближе всего Я. язык стоит к языку населения Ликейских о-вов, который, как показали исследования известного японолога Чэмбэрлена, должен рассматриваться как одно из наречий Я. языка, хотя в настоящее время эти языки, путем самостоятельного развития, настолько разошлись, что японцы в сношениях с жителями названных островов должны прибегать к услугам переводчиков. Из других языков более всего приближается к Я. языку корейский. В связи с вопросом о происхождении японцев высказывались предположения о родстве их языка как с корейским, так и с малайским, но теория эта не может считаться доказанной; аналогичные явления в этих языках наблюдаются не в такой мере, чтобы можно было заключить о сколько-нибудь близком их родстве. Главнейшим свойством Я. языка является его агглютинативность, что, вместе с другими грамматическими особенностями, побудило исследователей отнести его к урало-алтайской группе, наряду с языками тунгузскими, монгольским, турецко-татарскими, корейским и др. Фонетика японского языка отличается сравнительной простотой. Слоги в японской речи состоят из гласного или согласного с последующим гласным; после гласного, из согласных может следовать лишь ''н'', которое иногда (перед небными) переходит в ''м.'' Гласные звуки: ''а'', ''э'', ''и'', ''о'' и ''у;'' кроме того, есть долгие гласные ''о'' и ''у'' (другие гласные очень редко бывают долгими), происшедшие от слияния двух кратких гласных. ''И'' и ''у'' часто едва слышатся в произношении, особенно в конце слов. Имеются также двугласные. Из согласных отсутствует ''л'' (''l''). Согласные часто удваиваются в произношении. Если слово, начинающееся глухим согласным, присоединяется к другому сзади для образования сложного слова, то глухой согласный переходит в звонкий (''ч'', ''ш'' в ''дж, дз; ф'' и ''х'' в ''б''; ''к'' в ''г''; ''с'', ''ц'' в ''з'', ''дз, т'' в ''д'')''.'' Такой переход носит название ''нигори.'' Для образования слов и грамматических форм служат послелоги или частицы, присоединяемые к концу основы агглютинативным путем, причем корень остается неизменным. В Я. языке можно наблюдать некоторое начало флективности; так например, в глаголе ''оку'' (класть), основами спряжения являются ''оку, оки, окэ, ока'', при чем корень ''ок'' не имеет самостоятельного значения; равным образом и суффиксы ''у'', ''и'', ''э'' и ''а'' не придают ему такого значения, а служат лишь для образования основ, от которых образуются глагольные формы. Такое уклонение Я. языка в сторону флективности представляет, однако, исключительное явление, обыкновенно же всякий корень представляет собой самостоятельное слово; такими же самостоятельными словами являлись или же являются доныне и упомянутые послелоги или частицы (все они — имена), при чем они в свою очередь могут также принимать послелоги. Префиксы совершенно отсутствуют. Частей речи собственно две — имена и глагол; все неизменяемые у нас части речи, в том числе и частицы производства (суффиксы, послелоги), заменяются у японцев именами; с течением времени однако, замечается утрата некоторыми именами их прежнего значения и переход их в чисто служебные слова (суффиксы, послелоги и т. д.). Глагольные формы имеют своей целью не столько точно обозначить время действия, сколько его возможность, неизбежность и тому подобные оттенки. Лицо и число особыми формами не выражаются. По основному закону Я. синтаксиса определение всегда предшествует тому, что оно определяет; подлежащее со своими определениями ставится на первом месте, сказуемое, предшествуемое дополнениями и обстоятельственными словами — на втором. Слова, заменяющие наши предлоги, ставятся после слов, которыми они управляют. Подчиненные предложения, в силу того же основного закона, предшествуют подчиняющему. В лексическом составе Я. языка можно отметить большое обилие разного рода почетных названий, которые в значительной степени вытеснили из употребления личные местоимения. Отсутствуют в японском языке олицетворения отвлеченных понятий; так напр., вместо выражения: «отчаяние побудило меня сделать» японец скажет: «потеряв надежду, я сделал». Крайне беден Я. язык союзами; этот недостаток устраняется широким употреблением деепричастных форм. В разных местностях Японии наблюдаются различия в произношении слов, но, в общем, настолько несущественные, что жители всего Японского архипелага свободно понимают друг друга. Наибольший интерес с филологической точки зрения представляют наречия крайнего юга и запада, в которых сохранилось много архаических форм. В самом южном из этих наречий — сацумском — звук ''p'' заменяется, особенно в начале слов, звуком ''дз''; в конце гласные большей частью не слышатся. На севере и на крайнем западе придыхание ''h'' (''х'') переходит в ''ф'' (Hirado — Firado). Несмотря на отсутствие крупных диалектических особенностей в живой речи, изучение японского языка представляет значительные затруднения ввиду постоянного проникновения в речь образованных классов китайских слов и существования сильно разнящегося от живой речи «письменного» языка, который употребляется ныне в книгах, газетах и даже частной переписке. Создались эти явления под влиянием китайской иероглифической письменности, которую японцы усвоили себе около 400 г. по Р. Хр. Китайские иероглифы были введены в Японию без всяких изменений, при чем, так же, как и в Китае, служили для выражения целых понятий. Так как Я. язык в общем очень богат по своему лексическому составу, то японцы первоначально мало обращали внимания на китайское чтение иероглифов и выражаемые ими понятия передавали словами своего языка. Дело было просто, пока речь шла о простых понятиях и предметах; но оно осложнилось весьма сильно, когда японцы столкнулись с отвлеченными понятиями, наприм. философскими, принесенными буддизмом, конфуцианством и др. Оказалось, что одни и те же китайские иероглифы служат для изображения самых разнообразных понятий, которые в Я. языке выражаются различными словами; таким образом одному и тому же иероглифу часто пришлось давать различные Я. чтения (иногда по несколько), в зависимости от его значения в данном случае; нередко в Я. языке не оказывалось подходящего слова для выражения чуждых ему понятий, связанных с китайскими иероглифами. При таких условиях стали возникать весьма часто недоумения, для устранения которых японцам пришлось постепенно усваивать (для того или иного иероглифа или же только для того или другого из его значений) китайские чтения иероглифов. Обыкновенно эти чтения подвергались некоторому изменению, сообразно с духом японской фонетики; кроме того, они были усвоены японцами из различных китайских диалектов, которые представляют весьма крупные различия, и некоторые иероглифы у японцев получили, соответственно этому, различные чтения. Так, китайский иероглиф ''жэнь'' (человек) у японцев имеет чтения ''дзин'' и ''нин.'' Существует 3 главных чтения иероглифов: ''го-он'', возникшее применительно к говору удела Го (центром этого удела — по-китайски У — служил Нанкин), откуда Япония получила буддизм и первые книги на китайском языке; ''кан-он'' — применительно к официальному языку Ханьской династии Китая, и ''тоhин'' сообразно произношению Танской династии; чтение ''тоhин'' проникло в Японию в XVII в. и еще не получило широкого распространения. При таких условиях в японских словарях для иероглифов обыкновенно приводится по несколько (до 12) китайских чтений и вместе с тем ряд (иногда до 30) японских слов, которыми передаются различные значения иероглифов. Знание всех этих чтений и значений для практических целей не представляется необходимым; даже вполне образованные японцы знакомы обыкновенно с каким-нибудь одним китайским чтением и сравнительно редко с двумя; из японских слов, соответствующих известному иероглифу, им известны только более употребительные, чаще всего только по одному на иероглиф; есть и такие иероглифы, которые имеют только китайское чтение, без перевода на японский язык. Вначале с китайскими чтениями в Японии, как и в Китае, не связывалось определенное, специфическое значение, но с течением времени некоторые из них (особенно когда нельзя было подыскать соответствующего японского слова) стали получать определенное, понятное при произношении для японца значение и, как таковые, переходили постепенно из письменности в живую речь. Число таких китайских чтений иероглифов, которые усваиваются японским языком, постепенно возрастает. Из китайского языка берутся японцами слова для обозначения новых предметов и понятий, с которыми они знакомятся при усвоении европейской цивилизации. Кроме того, при широком распространении иероглифической письменности не только нужда, но и мода заставляет отдавать предпочтение словам китайского происхождения и считать их более научными и современными. Поэтому не должно казаться удивительным сообщение некоторых исследователей, что китайские слова постепенно вытесняют настоящие японские, вследствие чего речь образованных классов все более удаляется от языка простого народа. Такая эволюция в живой речи совершается быстрее, чем в языке книжном или письменном. Излагая свои мысли на бумаге, японец пользуется в значительной степени уже устаревшим, средневековым языком. Необходимость изучения, при пользовании иероглифической письменностью, нескольких тысяч знаков (в книгах общего содержания — около 6 тыс. иероглифов) побудила японцев выработать более простой способ письма. В течение VIII и IX в. в Японии вошли в употребление два алфавита, знаки которых получили свою форму от той же иероглифической письменности. Ввиду незначительности числа слогов японской речи и их простоты японцы приспособили знаки обоих алфавитов к передаче целых слогов своей живой речи. Алфавиты эти носят общее название ''кана.'' Знаки одного из них, именуемого ''катакана,'' представляют собой сокращенную форму наиболее употребительных иероглифов; во второй алфавит — ''хирагана'' — вошли скорописные начертания таких же иероглифов. Катакана, в порядке ''го-дзу-он,'' который принят современными японскими писателями, представляется в следующем виде:

[[Файл:Brockhaus-Efron Japanese Characters 1.jpg|500px|center]]

Знаки алфавита хирагана обыкновенно размещают в порядке ''и-ро-ха'' (это название получилось от чтения первых трех знаков этого порядка):

[[Файл:Brockhaus-Efron Japanese Characters 2.jpg|500px|center]]

Сверху вниз, столбцами справа налево, алфавит этот читается так: I — и, ро, ха, ни, хо, хэ, то; II — ци, ри, ну, ру, во, ва, ка; III — jo, та, рэ, со, цу, нэ, на; IV — ра, му, у, ви, но, о, ку; V — ja, ма, кэ, фу, ко, э, тэ; VI — а, са, ки, jy, мэ, ми, си; VII — вэ, хи, мо, сэ, су. Такой порядок получил большую популярность в Японии потому, что при чтении согласно ему алфавита получается стихотворение буддийского содержания. В современном произношении это стихотворение звучит так:

{{poemx1||Иро ва ниоэдо,
цириниру во!
вага jo тарэ дзо
цунэ наран!
уи но окуjaма
kjoh коэтэ,
асаки jyмэ мидзи,
эй мо сэдзу.|}}

В переводе это значит: «Хотя (цветы) переливаются красками, но они — увы! — опадают. Кто же в нашем мире может существовать вечно? Переходя ныне крайние пределы этого призрачного мира, не буду больше видеть преходящих снов, а равно не буду предаваться опьянению (суетным миром)». В случае нигори (перехода глухих согласных в звонкие) знаки кана принимают у правого верхнего угла две точки. У японцев существуют разные способы пользоваться имеющимися у них родами письменности. ''Камбун'' состоит в употреблении одних только иероглифов, сохраняющих, в общем, почти то же значение, как и у китайцев; но при продолжительном самостоятельном пользовании иероглифами японцы придали некоторым из них особые значения, так что иногда у японцев и китайцев одно и то же понятие изображается разными иероглифами. Кроме того, и в построении речи сказываются особенности японского языка. При этих условиях в настоящее время понимание японских текстов для китайцев и китайских для японцев уже представляет значительные затруднения. При чтении иероглифических текстов японцы употребляют японские слова или, в указанных выше случаях, общепринятые китайские чтения. ''Кана-мадзири-бун'' — ныне самый распространенный способ письма. При нем самостоятельные части речи (имена, глаголы) и даже часть послелогов выражаются иероглифами, частицы же наращения приписываются слоговым алфавитом кана. Таким образом и здесь главную роль играют иероглифы, кана же имеет лишь вспомогательное значение, служа для показания отношения между словами, изображаемыми иероглифами. В прежнее время алфавиты кана имели широкое самостоятельное значение; при помощи их изложена на чистом японском языке обширная классическая литература (особенно ''моногатари'' — исторические рассказы), обнимающая целый ряд веков. В позднейшее время этим родом письменности стали все больше пренебрегать, и ныне он употребляется самостоятельно (без иероглифов) лишь женщинами и малообразованными людьми. В литературе кана употребляется еще для указания чтения иероглифов в текстах, написанных на кана-мадзири-бун. В новейшее время, когда японцы принялись за усвоение европейской цивилизации, была сделана попытка ввести в употребление латинский алфавит, с тем, чтобы заменить им все другие виды сложного японского письма. В 1885 г. образовалось даже особое общество, Ромадзиквай, которое потратило на это дело много денег, энергии и труда, но, просуществовав 8—10 лет, пришло в полный упадок. Причины, по которым японцы отдают предпочтение сложной иероглифической письменности перед звуковой латинской и национальной силлабической, еще недостаточно выеснены. Обыкновенно это явление объясняется силой привычки, а равно высоким развитием новейшего японского языка, создавшегося под прямым влиянием иероглифической письменности. Чэмбэрлен указывает еще на большую наглядность этой письменности, ссылаясь, в виде примера, на предпочтение, которое мы отдаем графическим изображениям и цифрам. — Я. язык раньше других языков Востока сделался предметом изучения в России. После присоединения Камчатки к русским владениям, Петр Великий обратил внимание на Японию и, воспользовавшись тем, что в 1702 г. к русским берегам бурей принесло японца Денбея, приказал обучить его русскому языку, и затем (в 1705 г.) учредить в Петербурге школу японского языка, в которую Денбей был назначен учителем. Надзор за школой был поручен сенату. Ученики были взяты из солдатских детей, и затем всю свою жизнь числились учениками, обязанными изучать Я. язык. Денбея сменили другие японцы, которых от времени до времени прибивало к русским берегам. В 1740 г. русские переводчики Я. языка впервые оказались полезными во время японской экспедиции. В 1754 г. японская школа была переведена в Иркутск. Здесь она пришла в полный упадок. Японцы-учителя были большей частью совершенно неграмотные люди; учеников, ввиду их необеспеченного положения, находили с трудом. При таких условиях школа эта была закрыта в 1816 г. Возобновилось в России преподавание Я. языка в 1870 г. на факультете восточных языков с.-петерб. унив.; с тех пор оно ведется, с некоторыми перерывами, японцами. Недавно здесь учреждена кафедра Я. языка, но она доныне (1904 г.) не замещена. Такая же кафедра существует и в восточном институте во Владивостоке, где преподавание этого языка началось в 1901 г.

''Пособия.'' В. Н. Chamberlain, «A Handbook of Colloquial Japanese»; С. Munzinger, «Die Psychologie d. Japanischen Sprache»; Edwards, «{{lang|fr|Etude phonétique de la langue Japonaise}}»; Aston, «Grammar of the Japanese Written Language»; R. Lange, «Einführung in die Japanische Schrift»; Иосибуми Куроно, «Введение в изучение Я. языка» (СПб., 1888); его же, «Японско-русские разговоры» (СПб., 1894); Д. Смирнов, «Руководство к изучению Я. языка» (СПб., 1890); E. Спальвин, «Очерк основ языка и письменности японцев» («Известия Вост. Инст.», т. II, в. I). Словари японско-английские и английско-японские — Brinkley, Hepburn, Satow и Ishibashi; Гошкевич, «Японско-русский словарь» (СПб., 1857).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|Вл. К.}}}} &lt;!-- Котвич? --&gt;

[[Категория:ЭСБЕ:Япония| 10]]
[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Японский язык]]</text>
      <sha1>ng585ub5vrr0urb93t0obczyuvbkxd8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с чешского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>52437</id>
    <revision>
      <id>5728293</id>
      <parentid>4614354</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:33:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Чехия]] в [[Category:Чешский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728293</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="128" sha1="27vtdti4dm7264zzxfiipybv26x7jmt" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Чешский язык]]
[[Категория:Чешский язык]]</text>
      <sha1>27vtdti4dm7264zzxfiipybv26x7jmt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Старославянский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>64373</id>
    <revision>
      <id>5728246</id>
      <parentid>5157781</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728246</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="117" sha1="tioinpbtefuar1mk7ubgbbx04ame06b" xml:space="preserve">[[Категория:Литература по языкам]]
[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>tioinpbtefuar1mk7ubgbbx04ame06b</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728323</id>
      <parentid>5728246</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:45:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Литература по языкам]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728323</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55" sha1="6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Бенгальский язык и литература</title>
    <ns>0</ns>
    <id>71836</id>
    <revision>
      <id>5728267</id>
      <parentid>5157659</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:21:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Бенгальский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728267</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="567" sha1="byz4iefzbe45em141kkee9j4185ut0m" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ 
|ВИКИПЕДИЯ=Бенгальский язык 
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|МЭСБЕ=
|ЕЭБЕ=
|БЭАН=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''Бенгальский язык и литература''' — см. [[../Санскрит|Санскритский язык]].

[[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:Бенгальский язык]]</text>
      <sha1>byz4iefzbe45em141kkee9j4185ut0m</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Литовский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>78442</id>
    <revision>
      <id>5728286</id>
      <parentid>2259348</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:31:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Литовский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728286</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23896" sha1="g6wei8ygfz6o0wvzs7njw5bxjpuy7rf" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ 
|КАЧЕСТВО=75%
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|МЭСБЕ=
|ЕЭБЕ=
|БЭАН=
}}

'''Литовский язык.''' — Первые более или менее полные сведения о языке литовцев сообщил П. Кеппен (1827) в III т. «Материалов для истории просвещения в России». Ватсон («Ueber d. lettischen Volksstamm»), сравнивая Л. языки со славянскими, с готским и с финским наречиями, нашел, что Л. наречия и народы образуют переход от народов словенского племени к германцам, а с другой стороны также и переход к финнам. Как самостоятельное целое в ряду санскритского, греческого, латинского и др. индогерманских языков Л. яз. является уже в 1833 г. у Боппа. Древность и важность Л. языка выяснил проф. П. ф.-Болен («Ueber die Verwandtschaft zwischen d. Lithauischen u. Sanskritsprache», в «Hist. u. litter. Abhandlungen d. deutschen Ges. zu Königsberg», IV, 1830). Гильфердинг («Литва и Жмудь», «Собр. соч.», II, 366) говорит: «нынешняя речь Л. крестьянина во многом более первообразна, чем язык древнейшего памятника Европы, чем язык Гомера. Она значительно оскудела, но менее всех изменилась в коренных звуках и формах: это обломок старины доисторической между молодыми поколениями языков, подобно тому, как среди тех же Л. лесов уцелел в зубре единственный представитель доисторического царства европейских животных». Авг. Потт, окончательно отделив наречия прусское, литовское и латышское от славянских, пришел к выводу, что в сравнении с германскими языками и славянскими лето-литовские своим грамматическим строем обнаруживают большую древность (ср. «De linguarum letticarum cum vicinis nexu», 1841). Для русских славянистов важность изучения Л. яз. выяснилась давно; уже Прейс учился Л. яз. у проф. Резы и Куршата. В 1860 г. в споре с Погодиным Костомаров доказывал, что варяги были выходцами из Л. земли и что самое призвание их совершилось «по причине связи, в которой тогда были наши северные славяне с приморскими литовцами». Догадка Костомарова не была, однако, принята наукою. В 1856—57 гг. вышла в Праге превосходная грамматика Шлейхера («Handbuch d. litauischen Sprache. Grammatik, Lesebuch u. Glossar»), являющаяся результатом его поездки в прусскую Литву, совершенной в 1852 г. на средства австрийского правительства. По Шлейхеру, Л. язык принадлежит к большой семье индогерманских языков, приближаясь особенно к славянскому и немецкому. В сравнении с славянским литовский яз. стоит на более древней ступени развития звуков; относительно морфологии и в особенности форм спряжения славянский яз. имеет перед Л. преимущество. Несмотря на несомненные заслуги Шлейхера по систематизации лингвистического материала в изложении правил звуковых изменений, морфологии и синтаксиса Л. языка, его сведения оказались неточными относительно ударения и долготы гласных, неполными относительно диалектов и говоров Л. языка бывшего великого княжества. В настоящее время в науке установлены следующие положения (ср. «Жив. Старина», I, вып. 1—2: «Обзор трудов по Л. этнографии 1879—1890 г.» и «Введение к катех. H. Даукши», I—XXI): 1) в славян. наречиях заметно исчезновение гласных на конце слов и слогов, которые в Л. вполне сохраняются: vilkas — волк; sunus — сын. 2) Сохранение дифтонгов, в слав. перешедших в долгие гласные: veidas (лицо) — слав. вид. 3) Л. чистые звуки ''i, u,'' ''о'' переходят в глухие звуки ''ъ,'' ''ь:'' linas — льн, esini — есмь, duktë — дешти (дочь). 4) Отсутствие в Л. ринизма: ranka, [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b34_815-1.jpg]], ręka (рука); penki — [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b34_815-2.jpg]]. 5) Л. ''ū'' переходит в ''ы:'' sunus — сын, dumai — дым. Гортанные ''г, k, х''переходят в ''ж, ч, ш:''gyvas — жив, латышское dzívs. 

Шлейхер в 1865 г. познакомился с А. Барановским, со слов которого дал в дополнениях к изданию Доналейтиса первые известия о восточнолитовском наречии. Он высказал мнение, что все, как прусские, так и русско-литовские, говоры группируются по двум наречиям: а) верхнелитовскому и b) нижнелитовскому, или жмудскому. Главное различие между ними он усматривает в том, что древние tj, dj в верхнелитовском переходят в tš и dž, а в жмудском остаются неизмененными. Кроме того, верхнелитовским звукам ''io, ie, ō'' соответствуют в жмудском о, е, ''ei'' '' (ī), a''. Оказывается, однако, что, например, акание встречается в разных, отдаленных друг от друга местах литовской территории: в мемельском говоре катехизиса 1547 г. и в восточнолитовском говоре «жмагусов» Новоалександровского и Свенцянского уу. Первую попытку географического распределения Л. диалектов сделал в 1861 г. И. Юшкевич в своем опыте литовской орфографии («Kał bos lëtuviszko l ëż uvo ir lë t. statraszimas»), различая четыре группы: 1) прусско-литовских, 2) жмудских, 3) эйрагольских и 4) восточнолитовских говоров, причем это распределение зависит от видоизменения звуков ''ea, e, ie, uo'' в ''ia, a, e; ei, y,é; ou, ū, ua, o.'' В Ковенской губ., по наблюдениям A. Бaрановского, можно проследить 2 жмудских, 2 западнолитовских и 7 восточнолитовских говоров. Л. говор Ошмянского у. Виленской губ. принадлежит к группе восточнолитовских говоров; лидские литовцы говорят вместе с литовцами южной части Трокского уезда на дзекающем говоре, или языке дзуков Сувалкской губ. В последней различаются говоры: веленский, соответствующий юго-западному Л. говору Ковенской губ.; гириников, соответствующий северо-западному Л. говору; капсов, говорящих ''кāп'' вместо ''кайп'' (как); дзуков, соответствующий южнолитовскому диалекту бывших ятвягов или судавов, говорящих уже с мазуро-польской примесью (ср. О. Kolberg, «Pieśni ludu lit. Zb. wiad. do antrop. krajowej», III, введение; образцы русско-литовских говоров» — «Катехизис» Даукши, 131—172).

К выдающимся особенностям Л. языка вообще принадлежат особенности его ударения и долготы гласных. По мнению Барановского, Л. язык имеет три степени количества звуков: 1) безусловно краткое количество в звуках ударяемых и не ударяемых ''ă, ĕ, ĭ, ŭ'', но никогда в звуках: ''о, е, ë, uo, i, u;'' 2) звуки средней долготы, которые без ударения немного длиннее кратких, с ударением немного короче долгих ''ā, ū'' в словах ariu, buv ì mas; 3) звуки безусловно долгие, с долгим произношением и без ударения. Этой степени нет у звуков ''a, e, ia.'' Ударение — одно и простое. Действие его состоит в том, что слог с ударением получает перевес над прочими слогами и обнаруживает наглядно свои фонетические свойства, между прочим — степень и состав количества звука. Ф. Гирт (Hirt) в книге «Der Indogermanische Accent» (Страсб., 1895) пришел к тому выводу, что литво-славянская акцентуация если не древнее, во всяком случае одинаково древняя с индийско-греческой. Соотношения Л. ударения к древнепрусскому изложены Фортунатовым в ст. «Об ударении и долготе в балтийских языках» («Русский Филол. Вестник», 1895, № 1—2). Таким образом, открытие особенностей ударения и количества гласных, описанное Куршатом еще в 1849 г. («Laut und Tonlehre»), а Шлейхером не замеченное в новейшее время, подтверждено блестящим образом в дополнениях к теории Куршата, сделанных Барановским, Лескином и Бругманом в их «Lit. Volkslieder» 1882), Яунисом и Гиртом. Формы Л. склонения объяснил историко-лингвистически А. Лескин в трактате «Die Declination im Slavisch-Lithauischen und Germanischen» (1876). Л. глаголу посвящены труды проф. Г. Ульянова: «Основы настоящего времени» 1888 г. и «Значения глагольных основ в литовско-славянском языке» (1891 и 1895). Синтаксису Л. языка посвящены труды А. А. Потебни («Записки по русской грамматике, об употреблении и происхождении творительного падежа»), А. В. Попова («Синтаксические исследования», 1881) и Обелайтиса («Vorpas», 1893, № 10). Особенно посчастливилось словарю и вообще этимологическому исследованию Л. языка. Ф. Фик посвятил особую часть своего этимолог. словаря литво-славянскому периоду («Die litauisch-slavische Spracheinheit»). Уже в 1840 г. Прейс указал как на главный источник славянских заимствований в Л. яз. на белорусское наречие, а в 1877 г. проф. Ал. Брюкнер в Берлине посвятил этому вопросу целую диссертацию («Die Slavischen Fremdwörter ini Litauischen» 1886). Ср. также E. Wolter, «Einfluss West-russlands auf Litauen vor d. XII Jahrhundert» («Mitteilungen» II, стр. 306). Обзор германизмов и заимствований из немецкого языка дает Вальтер Преллвитц: «Die deutschen Bestandtheile in den lett. Sprachen» (Геттинген, 1891). О кельтизмах прусского и Л. яз. ср. Пирсон, «Spuren des Cellischen» («Катехизис» Даукши, стр. XLIX), и Иосиф Зубатый: «О alliteraci v p &amp;iacute;sn&amp;iacute;ch lotyšskich a litevsk&amp;yacute;ch»(l894, стр. 18). В еще более древнее время нас переносят литуанизмы финских языков: очевидно, что прафинны встретились с пралитовцами еще до начала христианского летосчисления. Ср. Thomsen, «Beröringer» (1890), и «Филологич. Библиотека» (1894, № 175). Состав корней и словообразовательных элементов литовского языка представлен в фундаментальных исследованиях А. Лескина: «Ablaut d. Wurzelsilben» (1884) и «Bildung d. Nomina» (1891). Серьезное внимание на историческую сторону Л. грамматики впервые обратил проф. Адальберт Бецценбергер в сочинении «Beiträge z. Gesch. d. Lit. Sprache auf Grund litauischer Texte des XVI u. XVII Jhdts.» (Геттинген, J877). Он же с 1874 г. переиздает при участии Ф. Бехтеля и Гарбе литовские старопечатные книги с объяснительными грамматическими комментариями. Другие сочинения того же автора по литвоведению рассмотрены в «Живой Старине» (I, 2 1890 г., стр. 177—79). Ср. «Archiv f. Slav. Philol.» (VIII, 524 сл.); введение к Катехизису Н. Даукши, стр. VII—XXI; Karłowicz, «O języku litewskim» в «Rospraw. wydz. fil.» крак. академии наук (1875). Лучшей до сих пор должна считаться Л. грамматика Ф. Куршата, изд. в 1876 г. в Галле. Словари Л. языка с немецким объяснительным текстом изданы Ф. Нессельманом в 1851 г., Куршатом — в 1870—83 г.; недавно вышел 1-й вып. «Литовско-польско-русского словаря» А. И. Юшкевича. Самый полный сборник восточнолитовских слов представляет трехъязычный словарь К. Ширвида. С практическою целью изданы «Lietuviszka Gramatika» M. Межиниса (Тильзит, 1886) и его же «Литовско-латышско-польско-русский словарь» (Тильзит, 1894). Для лиц, знающих по-английски, полезным пособием для изучения Л. языка может служить «Spasabas grejto izsymokinimo angelskos kałbos del Lietuwinku Amerykie» (Плимут, 1886). По-польски издал грамматику Л. яз. M. Akielewicz («Głosowina», Познань, 1890). Изучением Л. языка занимались Ст. Микуцкий (1855—60) и Юл. П. Кузнецов, командированный Имп. Р. Географ. Общ. в северо-западный край в 1869—75 гг. (ср. «Календарь Северо-Западн. Края» на 1890 г., стр. 38). Драгоценный материал для диалектологии Годлевского говора Сувалкской губ. дан Бругманом в песнях и сказках, изданных им вместе с Лескином в 1882 г. с приложением грамматики и глоссария. Оживленные споры вызвал в свое время вопрос о применяемости русской азбуки к Л. языку, причем выяснилось следующее: 1) буква в Л. яз. не имеет никакого этимологического значения, а в окончаниях слов, напр. как ''пан'' или ''сын'', она соответствует звуку, происшедшему из полных слогов ''as'' и ''us;'' 2) русское е, ''и'' соответствуют церковнославянскому иотированному ''je, ji,'' и оттого должно быть различаемо от неиотированного ''э, i;'' 3) в русском языке нет дифтонгов ''au, eu, ou'' или jau, jeu, jou, что приводит к неточной транскрипции ав, ев, ов или яв; 4) литовское ё или ''iе'' не имеет соответствия в русской графике и оттого смешивается с ''е'' (=je) или ''ять;'' 5) в Л. яз. нет звукового эквивалента для буквы ''ы; ы'' употребляется в Л. словах для обозначения неиотированного ''i;'' 6) в русском яз. нет долготы гласных, и оттого нельзя передать долгое ''ī'' или ''у'' через ''и,'' имеющее также и значение иотированного ''i;'' 7) русский язык не знает носовых, вследствие чего ''ę, ą'' или заменяются в безыскусственной транскрипции литво-русских актов ''ен, ан,'' или же выпадают; 8) дифтонг ''io'' в безыскусственной транскрипции заменяется буквою ''е'' или даже ''ю'', обозначающим ''ju;'' 9) в Л. яз. существуют три ''л,'' в русском — только два; поэтому в простой орфографии неточно передается среднее, негортанное и несмягченное ''л'', через ''ль''. Таким образом, русская азбука для применения к Л. звукам нуждается в новых знаках и замене слоговой системы русской орфографии звуковой фонологической. Опыт более точного применения русских букв к Л. языку представляют песни Людвиновской гмины, изд. Фортунатовым и Миллером в «Московск. Унив. Изв.» в 1872 г., песни Юшкевича, изд. 1867 г., и «Божественная литургия св. Иоанна Златоуста», изд. св. синодом в 1887 г. По мнению Ульянова, русская азбука может быть применяема к Л. яз. только с известными ограничениями (нужно выбросить ''ъ,'' добавить знак ''j, yo, ie'' для обозначения лит. ''ů, ie'' или ''ё''). Ср. «Разбор словаря древн. жомойтской земли XVI стол.» И. Спрогиса в «Варшавском Филолог. Вестнике» за 1889 г. и «Deutsche Literaturzeitung» 1889, № 5.

Для русских школ изданы в 1891 г. по распоряжению начальства учебных округов варшавского и виленского литовская грамматика (курсы младшего и старшего возрастов), составленная по сокращенной грамматике Куршата-Шикопа, учебники «Русская грамота для литовцев», евангелия и катехизисы. Все эти книги в массе Л. народонаселения не распространяются и встречаются недружелюбно. Полного руководства для изучения Л. языка и вопроса не имеется. О Л. языке и старине писал и говорил недавно А. Кочубинский; см. «Труды IX арх. съезда» (I, 92 сл.), «Об архаистичности Л. языка». См. еще К. Skirmuntt, «Z. na jstarszych czasòw plemenia litèwskiego» (1, 1892, стр. 15 сл.); «Balt. Monatsschrift» (т. 33, стр. 514 и сл.): «Zur Jett. litauischen Urgeschichte» Беркгольца; Saussure, «{{lang|fr|Sur le nom. pluriel et le gen. sing. de la decl. consonantique en Lithuanie}}» (1895). Теории близкого родства литовцев с фракийцами держится И. Басанович в «Etnologškos smulkmenes» (Тильзит, 1893). Хрестоматию для изучения литовского яз. издал Л. Гейтлер в 1875 г. под заглавием «Litauische Studien». Обширную библиографию литвоведения составил Балтромайтис: «Сборник библиографических материалов для географии, этнографии и статистики Литвы» (СПб., 1891).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|Э. Вольтер}}.}}

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Литовский язык]]</text>
      <sha1>g6wei8ygfz6o0wvzs7njw5bxjpuy7rf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Чешский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>84337</id>
    <revision>
      <id>5728289</id>
      <parentid>2146344</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:32:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Чешский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728289</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25132" sha1="3x3rq26drrfdmisjlv4uldadkccq4qm" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
| КАЧЕСТВО = 2
|ВИКИСЛОВАРЬ=:Категория:Чешский язык
}}
'''Чешский язык,''' на котором говорят славяне Ч. королевства, Моравии, части Силезии, нижней Австрии, чехи-эмигранты в Вене, в Волынской губернии, Германии и Америке, составляет разновидность западной ветви славянских языков и ближе всего сходен с языками серболужичан и словаков. Самая характерная особенность Ч. вокализма, отличающая его от остальных славянских наречий и сближающая с аналогичным явлением немецкого языка, — процесс перегласовки (Umlaut), т. е. превращение широких гласных ''a'' и ''u'' в узкие, с сохранением первоначальной долготы или краткости: 1) ''a'' превращается в ''e'', когда ему предшествует мягкий согласный и в то же время не сопровождается последующим твердым (св[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]]тити — světiti; боур[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_664-2.jpg]]— bouře, но[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_793-1.jpg]]зыкъ — jazyk, сът[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]]тъ — st’at); дальнейший процесс перегласовки ''ā'' дает последовательно ''ē'' и ''ī'', т. е. подобен судьбе ''ě'' (пр[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]]жда — préze — prize); 2) ''u'' превращается в ''i'' (пи[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_793-2.jpg]]— piji, людъ — lid, земл[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_793-2.jpg]]— zemi и т. д.). Из них первое существовало еще в более древнее время (до XIV в.), когда в Ч. языке различались твердые согласные; превращение же ''u'' в ''i'', при посредстве ''ü'', как и в немецком, произошло в первой половине XIV в. и особенно заметно с XV в. Этой перегласовки совсем не знают словаки, а моравские и другие областные говоры — лишь в очень слабой степени (J. Gebauer, «Historickà mluvnice jazyka českého», т. I, 1894, стр. 116 passim). Вторая крупная особенность Ч. языка — сохранение долгих гласных, обозначаемых в письме или ударениями (''á'', ''é'', ''í'', ''ó''), или особым знаком (''ů''). Главные из мелких отличий: гласные неполного образования (глухие звуки) старославянского языка не сохранились, причем ''ъ'' и ''ь'', прояснившись, совпали в одном ''e'' (сънъ — sen, дьнь — den); если же эти глухие были минимальны и предшествовали звукам ''r'' и ''l'', обозначая их слоговость (''ŗ'' и ''ļ''), то в Ч. языке глухие исчезали, а слоговые согласные сохранялись (сьрдьце — srdce, мьртвъ — mrtvý). Исключения представляют те случаи, когда ''лъ и ль'' дают то ''l'', то ''lu'', в зависимости от качества доисторического ударения: первое являлось при нисходящем (глътати — hltati), второе при восходящем (плъкъ — pluk). Кроме того, после шипящих вместо ''r'' иногда получается ''er'' (чрьнъ — černý). Не сохранились в Ч. языке носовые звуки: [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-1.jpg]] дает чистое ''и'', подобно сербскому и русскому языкам (р[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-1.jpg]]ка — ruka, д[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-1.jpg]]бъ — dub), причем долгота оставила свой след на дифтонге ''ou'' (c[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-1.jpg]]дъ — soud); [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]] дал чистое ''a'' умягчительное, подобно русскому языку, но в современном Ч. языке это ''a'' в большинстве случаев подверглось перегласовке, о которой сказано выше. На судьбу [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-2.jpg]] влияло качество ударения: краткость его обусловливает ''e'' с предшествующей мягкостью (млеко — mléko) или твердостью (пена — pjena); долгота ''— i'' при посредстве ''ē&lt;sup&gt;i&lt;/sup&gt;'' (снег — snih), так как в старых текстах на месте нынешнего ''i'' было переходное ''ie'' (snieh). Подобно польскому (miara — mierny) и сербскому (биjели — бjêљи), новообразования Ч. языка, ''ě'' и ''í'', чередуются между собой в зависимости от изменения положения их в слове (sníh — sněžný). ×то касается до других общеславянских гласных, то Ч. языку свойственны: превращение долгого ''ū'' в дифтонгическое ''ou,'' утрата ''y'' и полное слияние его с ''i'' (приблизительно после XIV в., хотя некоторые следы древней двойственности сохранились и в настоящее время), исчезновение ''i'' или переход его в неслоговое ''j'' в начале слов, и переход ''ō'', при. посредстве дифтонга ''uo'', в ''ū'' (''ů'') в слогах закрытых, главным образом перед звонкими согласными. Наконец, Ч. язык сохранил староцерковные формы плавно чистых сочетаний, давших в русском языке полногласие (градъ — hrad, млеко — mléko), и не удержал сочетаний двух гласных, разделенных ''j'', т. е. представляет обычное стяжение[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-4.jpg]]ши — děláš, драга[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-5.jpg]]— drahá, злоу[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-4.jpg]]моу — zlému). Переходя к обзору согласных звуков Ч. языка сравнительно со старославянскими, следует отметить характерное уже для древних текстов так называемой паннонской редакции смягчение мгновенных зубных ''tj'' и ''dj'' не в ''шт'' и ''жд,'' а в ''ц и з'' (*pitja — пишта — pice, *nodja — н[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-1.jpg]]жда — nouze); кроме того, Ч. язык почти не знает мягких согласных (за исключением ''t′'', ''d′'' и ''ň'') и смягчает губные без посредства эпентетического ''l'' (zemja — земл[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-5.jpg]]— země). Некоторое сходство с польским языком представляет шепелявое ''r'' (''ř''), получившееся из первоначального ''r'' в положении перед узкими гласными путем выделения из мягкости ''j'' и перехода его в передненебное же ''ž'': ''ř—rj—rž:'' брегъ — břeh (J. Gebauer, «О staročeskem dvojim ř, jasném a temném» â «Listy Filol», т. V). Странное на первый взгляд отсутствие в Ч. языке взрывного или протяжного ''g'' и последовательное превращение его в ''h'' не может объясняться отсутствием его и в общей северо-западной группе славянских языков, так как поляки и нижние лужичане знают ''g''; оно существовало и в старом Ч. языке и утратилось только в конце XII в. (J. Jireček, «Alter der czechischen ''h'' für g» в «Archiv für slav. Philologie», т. II). Важнейшие из крупных морфологических особенностей живого Ч. языка — утрата форм двойственного числа, совпадение форм винительного и родительного падежей одушевленных имен мужского рода, сохранение старого окончания для творительного множеств. числа[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_794-7.jpg]]-''y'' и редкого окончания специально местного падежа (в грамотах — ''ás'') (J. Jireček, «Reste der Local-suffixes -''as'' und ''-ach'' in deutschen Umbildungen slavischer Ortsnamen» в «Archiv für slav. Phil.», т. II) и т. д. Чешское спряжение сохранилось гораздо лучше; современный язык знает все формы церковно-славянского спряжения, со всеми простыми и сложными прошедшими; утрачено только причастие страдательное настоящего времени. Чешское ударение, экспираторное по качеству, приходится всегда на начальный слог слова, без всякого отношения к величине слова; при этом все отрицания, односложные предлоги и приставки составляют в сознании акцентирующего нечто неразрывное с самым словом. Этой чертой Ч. язык сближается с языками словацким, серболужицким и южно-кашубским. Благодаря «одноместности» чешской акцентовки, в чешском стихосложении, наряду с тоническими размерами, до сих пор удерживается и метрическая система (J. Kral, «О prosodii české» в «Listy filologické», 93—98). Исследования славистов по древнейшей истории Ч. языка привели к выводу о существовании главнейших индивидуальных особенностей чешского вокализма уже во время эмиграции предков нынешних чехов из общеславянской родины, причем в IX—X вв. общая физиономия Ч. языка, в сущности, немногим отличалась от современных говоров. О состоянии Ч. языка с древнейшей поры и до начала XIII в. известно очень немногое; но факт существования самостоятельной церкви в пределах Моравии, следы переводческой деятельности Кирилла, Мефодия и их учеников в тех же землях, рукописи с чертами Ч. языка (часть Синайского Требника, Киевские глаголические и фрейзингейнские отрывки и др.), церковно-славянские тексты несомненно моравского происхождения (академик А. И. Соболевский в «Русском Филологическом Вестнике», Варшава, 1900), «Паннонская» редакция житий братьев-первоучителей, Реймское евангелие, Пассионалы Вячеслава и Людмилы, какие то неясные традиции, жившие еще в начале XV в., о богослужении у предков на родном языке — все эти факты говорят о существовании славянской письменности и литературы в пределах Великоморавского княжества в древнейшем периоде жизни народной славянской церкви у чехов (V. Jagič, «Zur Entstehungsgeschichte der Kirchenslav. Sprache», Вена, 1901). Но одновременно почти с этим начинается латинское влияние, с западным обрядом и романо-германской культурой. Латинский язык делается языком церкви, государства, администрации, образованности, школы, письменности и т. д. Поэтому отрывочные памятники народном языке появляются только в XIII в., а раньше имеются только отдельные чешские личные и географические имена в латинских грамотах, изредка глоссы и немногие термины в актах и надписях. На основании этого материала можно сделать заключение о следующихособенностях Ч. языка до XIII в.: 1) о сохранении носовых (Zuentopulcus — Св[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]]топлъкъ, 879 г., Wenceslaus — В[[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b76_623-0.jpg]]чеславъ, X—XII в.); 2) спорадическом появлении перегласовки (Konopnice stara — Конопница, 1143); 3) существовании слоговых ''l'' и ''r'', обуславливавших неустойчивую графику старославянских ''ръ, лъ, рь, ль'' посредством ''er, re, ir, ur, el, le, il, ul, ol'' и т. д.; 4) о сохранении ''y'', которое не смешивалось с ''i'' и передавалось через ''ui'' (Buistrice — Быстрица, 1226 г.), а также 5) ''g'', которое не заменялось еще придыхательным ''h''; 6) об отсутствии шепелявости при мягком ''r'' (Kuchar, 1131 г.) и 7) о сохранении оригинального местного падежа множественного числа при названиях народностей, на ''as'' (Lusas, 1152 г.). В течение следующих двух веков, XIII—XIV, Ч. язык формируется, приобретает диалектические разновидности, проникает в письменность и создает целый ряд памятников образцового книжного языка, положенного в основу современного литературного языка. Наряду с родным языком, в умственной жизни чехов все еще важную роль играет латинский, а со времени Карла IV и утверждения Люксембургской династии постепенно проникает и немецкий. Протестом против ненародных элементов в языке являются произведения Фомы Штитного, защищавшего права чехов народной язык в книге и живом слове. От этого времени сохранилось несколько десятков памятников на чешском языке, глоссы и приписки к латинским текстам, духовные песни и легенды, мистерии, книги Св. Писания, богословские трактаты, беллетристические произведения и др. К этому же периоду относится появление перегласовки, смешение ''y'' с ''i'', переход ''ō'' в ''uo'' (''ů'') и т. д. Гуситское движение, религиозные войны, братские общины, перевод и издание полной чешской Библии (1487), проникновение народного языка в суды, администрацию и даже дипломатические акты, влияние Ч. культуры на польскую и отчасти на западнорусскую — все это явилось результатом сознательной борьбы Ч. общества против всего чужеземного. Иоанн Гус († в 1415 г.), реформатор литературного Ч. языка, теоретик и создатель диакритической системы в прежней латинице (''ń, l’, t’, č, ž, š, ř''), установил единство книжного языка, свободного от провинциализмов, отдав предпочтение пражскому говору. Петр Хельчицкий, основатель общины чешских братьев, продолжал дело Гуса по части развития языка, но вскоре затем гуманистическое движение, с возрождением авторитетной латыни, и гуситские войны несколько задержали дальнейшее движение Ч. самосознания в прежнем направлении, и только «золотой век» в литературе чехов (конец XVI в. и начало XVII в.) установил классический, вполне обработанный, чистый и стильный Ч. язык, который может служить образцом и в настоящее время (труды Карла из Жеротина, Амоса Коменского и др.). В XVII—XVIII вв. замечается падение родного языка у чехов, вызванное католической реакцией, с обычными гонениями иезуитов на все славянское и уничтожением книг, и сопровождавшееся господством немецкого языка (с утверждением Габсбургской династии), который явился отчасти необходимым при связях чешских братьев с лютеранами. После 30-летней войны Ч. речь держится только в селах; знать и духовенство онемечены; чешские книги становятся редкими. Возрождение языка начинается в конце XVIII в. Новейшие филологи продолжают разрабатывать народные начала в живом Ч. языке, одном из самых богатых и гибких среди славянских языков. Характерно, между прочим, что только в Ч. и сербском языках продолжается искусственная славянизация даже таких распространенных общеевропейских терминов, как «парламент», «президент», «газета», «журнал», «театр», «экзамен» и т. п.

''Литература.'' J. Dobrowsky, «Geschichte der böhm. Sprache und Literatur» (Прага, 1792); J. Jungmann, «Historie literatury české aneb soustavny přehled spisů českych» (Прага, 1825); J. Safařik, «Počatkové staročeské mluvnice» (Прага, 1845); V. Šembera, «Dějiny řeči a literatury české» (1869); J. Gebauer, «Historická mluvnicé jazyka českého» (тт. I—V, Прага и Вена, 1894—1898); И. Срезневский, «Чешские глоссы к «Mater verborum». Разбор труда А. О. Патеры («Записки II отд. Академии Наук», т. XXXI); отдельные статьи Эрбена, Иречка, Гебауера, Пеликана, Опатрного, Трухляря, Черных, Менчика, Флайшганса, Вондрака, Краля, Сметанки, Ягича, Макушева, Ламанского и др. ''Грамматики'': J. Dobrowsky, «Lehrgebäude der böhm. Sprache» (Прага, 1819); M. Hattala, «Zvukoslovi jazyka staro- i novočeského a slovenského» (Прага, 1854); V. Zikmund, «Skladba jazyka českého» (Брюнн, 1854); Fr. Miklosich, «Vergleichende Grammatik der slavischen Sprachen» (т. I, Вена, 1852; т. III, Вена, 1856; русский перевод H. Шлякова, M., 1886, ч. IV); J. Gebauer, «Mluvnice česká pro školy středni i ustavy učitelske» (морфология и синтаксис; Прага и Вена, 1890); Bartoš, «Skladba jazyka českého» (Брюнн, 1895); «Rukovět’ spravné čestiny» (V Telči, 1893); E. Kovař, «Česká mluvnice pro školy středni» (Брюнн, 1882); T. Флоринский, «Лекции по славянскому языкознанию» (часть II, К., 1897, и разбор их в отчете о присуждении наград А. А. Котляревского, «Сборник II отд. Академии Наук», т. LXVI); К. С(трашкевич), «Чешская грамматика с упражнениями, краткой хрестоматией и словарем» (Прага, 1852); И. Шрамек, «Чешская грамматика» (СПб., 1870); H. Некрасов, «Грамматика Ч. языка» (древнего и нового) при книге того же автора «Краледворская рукопись» (СПб., 1872); Р. Брандт, «Краткая фонетика и морфология Ч. языка» («Историко-филологический отдел Ученых Записок Московского университета», т. XXIX, М., 1900). ''Словари:'' J. Jungmann, «Slovnik česko-německy» (тт. I—V, Прага, 1835—39); Fr. Kott, «Česko-německy slovnik» (тт. I—VII, Прага, 1878—93); J. Rank, «Novy slovnik kapesni» (Прага); И. Ранк, «Русско-чешский словарь» (Прага, 1874); E. Hořovsky, «Deutsch-böhmisch-russisches Berg- und Hütten-mannischen Wörterbuch» (Прага, 1890); J. Vaňa, «Slovnik česko-rusky» (Прага, 1895); И. Ранк, «Чешско-русский словарь» (Прага, 1902).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|А. И. Яцимирский}}.}}

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Чешский язык]]</text>
      <sha1>3x3rq26drrfdmisjlv4uldadkccq4qm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Церковно-славянский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>85951</id>
    <revision>
      <id>5728268</id>
      <parentid>5365763</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:22:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Церковнославянский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728268</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="39686" sha1="6nbajxe73vls0wxl58zose6iz9yxmb7" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
 | КАЧЕСТВО = 2
|ВИКИПЕДИЯ=
 |ВИКИТЕКА=
 |ВИКИСКЛАД=Category:Church Slavonic language
 |ВИКИСЛОВАРЬ=
 |ВИКИЦИТАТНИК=
 |ВИКИУЧЕБНИК=
 |ВИКИНОВОСТИ=
}}

'''Церковно-славянский язык''' — Под именем Ц. или старославянского языка принято понимать тот язык, на который в IX в. был сделан перевод Св. Писания и богослужебных книг первоучителями славян, св. Кириллом и Мефодием. Сам по себе термин ''Ц. язык'' неточен, потому что одинаково может относиться как к позднейшим видам этого языка, употребляемым в православном богослужении у разных славян и румын, так и к языку таких древних памятников, как Зографское еванг., и т. д. Определение «древне-Ц.» язык тоже мало прибавляет точности, ибо может относиться как к языку Остромирова Ев., так и к языку Зографского Ев. или Савиной книги. Термин «старославянский» еще менее точен и может обозначать всякий старый слав. язык: русский, польский, чешский и т. д. Поэтому многие ученые правильно предпочитают термин «древнеболгарский» яз. (об этом см. ниже). Ц. язык, в качестве литературного и богослужебного языка, получил в IX в. широкое употребление у всех славянских народов, крещенных первоучителями или их учениками: болгар, сербов, хорватов, чехов, мораван, русских, быть может даже поляков и словинцев. Он сохранился в ряде памятников Ц. письменности, едва ли восходящих далее XI в. и в большинстве случаев находящихся в более или менее тесной связи с вышеупомянутым переводом, который до нас не дошел. У болгар Ц. язык получил особо широкое употребление в X веке, при царе Симеоне, в так называемый золотой век болгарской литературы. Около половины XII века в нем замечается более сильное влияние известной группы народных болгарских говоров, дающее языку этой эпохи название «среднеболгарского». В этом измененном виде он продолжает служить языком болгарской духовной и светской литературы до XVII века, когда его вытесняет Ц. язык русских богослужебных книг, печатанных в России, и живой народный язык (напр., в так назыв. Люблянском сборнике). У сербов, окрашенный влиянием живого сербского языка, он служил литературным языком и в золотой век сербской письменности (XIV—XV в.), и после. Даже в начале XIX в. (еще до реформы Вука Караджича, создавшего литературный сербский язык), Ц. яз. (с примесью русской окраски) служил основой сербского книжного языка, так называемого «славено-сербского». У русских он явился также очень рано. В папской булле 967 г. уже упоминается о славянском богослужении на Руси, которое, конечно, совершалось на Ц. языке. По принятия Русью христианства он получил значение литературного и церковного языка и, окрашенный все более и более сильным влиянием живого русского языка, продолжал держаться в первом из вышеназванных употреблений до половины XVIII в., а в исключительных случаях — и дольше, оказав, в свою очередь, сильное влияние на книжный и литературный русский язык. У других славян дело не пошло дальше немногочисленных отдельных случаев употребления. Вопрос о том, какому славянскому народу принадлежал язык перевода, сделанного братьями-первоучителями, долго разделил ученых славистов на два враждебных лагеря, несмотря на сравнительную простоту решения его с точки зрения лингвистической. Если оставить в стороне ставшие уже достоянием истории взгляды времен младенчества славистики, по которым Ц. язык отожествлялся с праславянским (Шлецер и др.) или сербским (Каченовский и др.), то дольше всего из гипотез о происхождении Ц. яз. держались две: согласно одной, Ц. язык есть язык древнеболгарский (altbulgarisch), согласно другой — древнесловинский (altslovenisch). В долголетнем споре между представителями того и другого взгляда в конце концов одержала верх древнеболгарская гипотеза; древнесловинская в настоящее время должна считаться окончательно и бесповоротно сданной в архив. Принадлежность ученых к тому или другому направлению находилась в зависимости частью от общего их научного направления, частью от их национальности. Болгарской гипотезы держались все чистые лингвисты, в том числе самые выдающиеся представители новейшего языкознания начиная со Шлейхера, — его ученики Лескин и И. Шмидт, К. Бругман, Φ. Ф. Фортунатов, И. А. Бодуэн де Куртенэ и целый ряд других представителей сравнительного языкознания на Западе и у нас. Оставляя в стороне неясные и часто сбивчивые свидетельства разных, в общем, мало надежных исторических источников, они судили на основании очевидного совпадения целого ряда лингвистических признаков Ц. и болгарского языков, подобного которому нельзя установить ни у одного другого славянского языка. Совпадение это наблюдается в истории первичных общеславянских сочетаний ''dj'' и ''tj,'' дающих в обоих языках ''жд'' и ''шт;'' сочетаний ''ск'' и ''cm'' перед ''j = шт;'' сочетаний ''кт, гт, хт,'' дающих перед небными гласными в обоих языках то же ''шт;'' в одинаковой судьбе праславянских сочетаний ''or, ol, er, el = pa, ла (ро, ло), ре, ле'' и ряде других более мелких особенностей. Из филологов-славистов болгарской гипотезы держались все замечательные русские слависты: Востоков, Бодянский, Григорович, Срезневский, Соболевский, Флоринский, Шахматов, в известной мере В. И. Ламанский и многие другие. Из западных славянских ученых одним из первых «болгаристов» был Шафарик, позже Гаттала, Гейтлер и Облак. Родоначальником «словинской» гипотезы был Копитар (сам родом ''словинец),'' ему следовал его ученик, Миклошич (тоже ''словинец),'' а последнему — ученик его, Ягич. Наследник кафедры Ягича в Берлине, проф. Брюкнер, судя по употреблению им термина altslovenisch, следовал Миклошичу и Ягичу. «Словинистов», кроме личных отношений учеников к учителям и общности национального происхождения и патриотизма у двух из них, объединяла еще одна черта: все они являются в гораздо большей мере филологами-историками, чем лингвистами чистой воды. Отсюда предпочтение, оказанное ими данным историческим перед свидетельствами самого языка. Только при отсутствии настоящего строго научного лингвистического метода можно было выдвигать такие аргументы против очевидного для лингвистов тожества языков болгарского и Ц., какие выдвигались в свое время Миклошичем и другими «словинистами». Одним из этих аргументов было указание на вполне определенный «аналитический» характер новоболгарского языка, стоящего в этом отношении особняком среди других славянских языков. Так как этот аналитический характер дает себя чувствовать уже в так называемых среднеболгарских памятниках, то отсюда вытекала якобы невозможность отожествления «синтетического» Ц. яз. с древнеболгарским, который должен был бы носить аналитический характер. Но с этой точки зрения следовало бы отрицать непосредственную связь также между синтетическим латинским языком и несомненно из него возникшими романскими языками. Указывалось еще на отсутствие носовых гласных в новоболгарском языке, также дающее себя знать уже в среднеболгарских памятниках, тогда как Ц. языку они несомненно были свойственны. Но еще В. И. Григорович, в своем «Очерке путешествия по Европейской Турции» (1848), указал на существование остатков носовых гласных в македонских болгарских говорах, а с тех пор явилось много подтверждений этого известия, собранных Гатталой, Миклошичем, Иречком, Дриновым, Теодоровым, Шапкаревым, Драгановым, Сырку и др. Оказалось, что носовые гласные или их остатки до сих пор еще живут в македонских болгарских говорах, особенно в южных, в округах Солунском и Костурском. Как результат диалектического смешения, отдельные слова с остатками носовых гласных встречаются и в других, немакедонских говорах. Факты эти совершенно уничтожают упомянутый аргумент «словинистов» и прекрасно согласуются с общеизвестным происхождением славянских первоучителей из Македонии, а именно из Солуня. Самым естественным являлось предположение, что первоучители должны были лучше всего знать язык своей родной области и, отправляясь к моравским и паннонским славянам проповедовать христианство, захватили с собой уже готовый перевод, сделанный на знакомое им с детства македонско-болгарское наречие. Самый факт призвания для этой цели именно их, а не кого-нибудь другого, служит как бы указанием на то, что они (или один из них, Мефодий) могли уже быть известны не только как знатоки славянского языка, но и как авторы славянского перевода. В последнем случае, очевидно, языком этого перевода должен был быть опять-таки славянский язык их родины — македоно-болгарский. Все эти соображения, и в том числе очевидная близость фонетических особенностей Ц. и болгарского языка, приносились «словинистами» в жертву частью побуждениям ложного патриотизма (у Копитара и Миклошича), частью сомнительным свидетельствам исторических источников и разным другим историческим комбинациям. Родственный «болгарской» гипотезе взгляд высказал В. И. Ламанский, склонный считать Ц.-славянский язык за язык искусственный, чисто литературный, в состав которого вошли элементы из разных славянских языков, но с македоно-солунским, т. е. болгарским, диалектом в основе. Видоизменение этого последнего взгляда представляет гипотеза ученика Ламанского, проф. Будиловича, высказанная им несколько лет тому назад на археологическом съезде в Москве. Будилович кладет в основу Ц. яз. наречие славян Пропонтиды или цареградско-малоазиатских и, как Ламанский, считает его языком искусственным. Последним, решающим моментом в истории этого вопроса является отречение главного современного представителя «словинской» или «паннонской» гипотезы, проф. Ягича, от прежнего взгляда, которого он держался и при жизни своего учителя, Миклошича, и долго спустя. После предпринятого им пересмотра данного вопроса, Ягич пришел к заключению о полной несостоятельности «словинской», или «паннонской», гипотезы и решительно признал Ц. язык македоно-солунским наречием древнеболгарского языка («Zur Entstehungsgeschichte der kirchenslavischen Sprache», в «Denkschriften der Kais. Akad. der Wiss. Philol.-histor. Classe», Вена, т. LVII). С отречением Ягича и переходом его в лагерь болгаристов, следует считать «словинскую» гипотезу похороненной окончательно и навсегда. Можно только удивляться, как могло держаться так долго учение, идущее вразрез с очевидными фактами языка. Для всех лингвистов этот вопрос давно уже был решен в пользу болгарского происхождения. Мало того, для лингвистов всегда было очевидно, что если бы даже нашлись неопровержимые исторические данные, свидетельствующие о том, что перевод был сделан в Паннонии, или даже Моравии, на языке местных славян, то отсюда вытекало бы неопровержимое заключение, что язык этих местных славян был древнеболгарский, т. е. что в то время в Паннонии и Моравии жили болгары, чего в действительности, конечно, не было (особенно, в Моравии). Если найдутся исторические веские доказательства гипотезы Будиловича, то для лингвистов, конечно, будет несомненно, что и «славяне Пропонтиды» были несомненные болгары.

Ц. язык дошел до нас в довольно многочисленных письменных памятниках, но ни один из них не восходит к эпохе славянских первоучителей, т. е. IX в. Древнейшие из этих памятников (если не считать не так давно найденной надгробной надписи 993 г.), датированные и не датированные, принадлежат XI веку, значит, во всяком случае, отделены от эпохи первоучителей по крайней мере целым столетием и даже больше, а то так и двумя. Это обстоятельство, а также то, что эти памятники, за исключением некоторых, носят более или менее сильные следы влияния различных живых славянских языков, обусловливает собой невозможность представить церковный язык в том виде, в каком он являлся в IX веке. Мы имеем дело уже с позднейшей фазой его развития, часто с очень заметными уклонениями от первичного состояния, причем далеко не всегда представляется возможным решить, зависят ли эти уклонения от самостоятельного развития Ц. языка, или от постороннего влияния. Сообразно с различными живыми языками, следы влияния которых могут быть указаны в Ц. памятниках, эти последние принято разделять на следующие «изводы» или «рецензии»:

1) &quot;Рецензия «Паннонская» (от предполагаемых «Паннонских» славян, на язык которых было переведено Св. Писание: название, созданное «паннонистами-словинистами» и для «болгаристов» имеющее лишь условное значение), представляющая Ц. язык наиболее чистым и свободным от влияния каких бы то ни было живых славянских языков. Сюда принадлежат древнейшие памятники Ц. языка, писанные [[../Глаголица|глаголицей]] (см.) и [[../Кириллица|кириллицей]] (см.): а) глаголические памятники, как Зографское евангелие (начала XI в., может быть конца X); Мариинское евангелие (того же времени, с некоторыми следами сербского влияния); евангелие Ассемани (XI в., также не без сербизмов); Синайские псалтирь (XI в.) и молитвослов, или Эвхологий (XI в.); Сборник графа Клода, или Glagolita Clozianus (XI в.), и несколько незначительных по объему отрывков (Охридского евангелия, македонский листок и т. д.; подробности об этих памятниках см. [[../Глаголица|Глаголица]]), в) Кириллические памятники: Савина книга (XI в., не без сербизмов); Супрасльская рукопись (XI в.); Хиландарские листки или Катехизис Кирилла Иерусалимского; Евангелие Ундольского; Слуцкая псалтирь (один листок; все XI в.; подробности см. [[../Кириллица|Кириллица]]).

2) Болгарская рецензия, представляющая черты влияния средне- и новоболгарского (смешение в употреблении [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-1.jpg|Ѫ]] и [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-2.jpg|Ѧ]] после ''j'' и мягких согласных: [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-3.jpg|ѪЗЫКЪ вм. ѨЗЫКЪ; ЛЮБЛѦ вм. ЛЮБЛѬ, ПИСАШѪ вм. ПИСАШѦ,]] смешение ''ъ'' и ''ь'' на конце слов, '''ꙑ''' с '''и''', '''ѣ''' с  [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-4.jpg|Ꙗ]] и т. д.). Сюда принадлежат более поздние памятники XII, XIII, XIV в, как Болонская псалтырь (конца XII в.), Охридский и Слепченский апостолы (XII в.), Погодинская псалтырь (XII в.), Григоровичевы Паремейник и Триодь (XII—XIII в.), Трновское евангелие (конца XIII в.), Патерик Михановича (XIII в.), струмицкий апостол (XIII в.), Болг. Номоканон, Струмицкий октоих, Октоих Михановича (XIII в.) и многие другие памятники.

3) Сербская реценция, представляющая влияние живого сербского языка ''(у, ю'' вм. [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-1.jpg|Ѫ]], '''ѭ''', ''е'' вм. [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-2.jpg|Ѧ]]: рука, ѥзикъ; ''и'' вм. ''ы: бити'' вм. ''быти;'' k’ = ћ и г’ = ђ) вместо Ц. ''шт'' и ''жд: свѣкя'' вм. ''свѣшта, мегю'' вм. ''междю,'' употребление ''ь'' вместо ''ъ'' на конце слов, смешение ''ъ'' и ''ь'' с ''а'' и т. д.): два евангелия, Мирославово и Волканово, конца XII в.; Кормчая Михановича 1282 г.; Шишатовацкий апостол 1324: г.; Толковая псалтырь Бранка Младеновича 1346 г.; Хвалова рукопись и Никольское евангелие нач. XV в.; Кормчая XIII—XIV в., описанная Срезневским, и многие другие. К сербской рецензии примыкают так называемые хорватские памятники, писанные угловатою, «хорватскою» глаголицею; древнейшие их образцы не старше XIII—XIV в. Родина их — Далмация и главным образом Далматинский архипелаг.

4) Чешская, или моравская, рецензия — с весьма немногочисленными и небольшими по объему памятниками, отражающими влияние чешского или моравского живого говора ''(ц, з'' вм. ''шт, жд: свѣца, мезю'' вм. ''свѣшта, между; у'' вм. [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-1.jpg|Ѫ]] и т. д.): так называемые киевские отрывки XI века, пражские XI—XII в. (все глаголические) и глаголическая часть Реймского евангелия (XIV в.).

5) Русская рецензия, самая богатая по количеству памятников (все кириллические) с очевидными следами влияния живого русского языка ''(у, ю'' вм. [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-1.jpg|Ѫ]]; ''а, я'' вм. [[Файл:Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary b75_085-2.jpg|Ѧ]] и обратно: ''рука, чадо, сяду; ж, ч'' вместо ''шт, жд: свѣча, межю; o'' и ''e'' вм. ''ъ'' и ''ь;'' «полногласие», третье лицо ед. и мн. ч. на ''-ть'' и т. д.). Древнейший из памятников с обозначениям года — Остромирово евангелие 1056—1057 г. (списанное, очевидно, с очень древнего оригинала); далее XIII слов Григория Богослова XI в. (изд. Будиловичем), Туровское евангелие XI в., Изборники Святослава 1073 г. и 1076 г. (изд. общ. люб. др. письм. и Шимановского), Пандект Антиохов (XI в.), Архангельское евангелие 1092 г., Евгениевская псалтырь XI в., Новгородские минеи 1096 и 1097 г. (изд. Ягичем) и т. д. К XII веку относятся: Мстиславское Евангелие (1125—1132 г.), Юрьевское ев., Добрилово ев. (1164 г.) и т. д. Длинный ряд этих памятников заканчивается печатными книгами XVI века, среди которых главное место занимает Острожская библия, представляющая уже почти целиком современный церковнославянский язык наших богослужебных и церковных книг (его характеристику см. С. Булич, «Церковнославянские элементы в современном литературном и народном русском языке», ч. I, СПб. 1893).

6) К «словинской» рецензии относят и так называемые [[../Фрейзингенские отрывки|Фрейзингенские отрывки]] (см.), писанные латинской азбукой и ведущие свое начало, по мнению некоторых, из X в. Язык их не имеет ближайшей связи с церковным языком и мог бы скорее всего получить название «древнесловинского» («Altslovenisch» Миклошича и Ягича). — Наконец, можно указать еще румынскую разновидность Ц. языка, возникшую у православных румын. В связи с разнообразием памятников Ц. языка находится трудность и даже невозможность восстановления его во всей первоначальной чистоте. Ни одной рецензии нельзя дать безусловного предпочтения относительно более широкого круга явлений. Относительное предпочтение должно быть дано паннонским памятникам, как более древним и наименее подпавшим влиянию живых языков. Но и они не свободны от этого влияния, и некоторые особенности церковного языка являются в более чистом виде в русских памятниках, древнейшие из которых должны быть поставлены вслед за паннонскими. Таким образом, мы не имеем одного Ц. языка, а только различные его как бы диалектические видоизменения, более или менее удаленные от первичного типа. Этот первичный, нормальный тип Ц. языка может быть восстановлен только чисто эклектическим путем, представляющим, однако, большие трудности и большую вероятность ошибки. Трудность восстановления увеличивается еще значительным хронологическим расстоянием, отделяющим древнейшие Ц. памятники от перевода братьев-первоучителей. Время для этого восстановления еще не наступило; все прежние и современные попытки его имели более или менее односторонний характер. Во всяком случае, лет 17—20 тому назад в этом отношении произошел довольно крутой поворот, вызванный изданием важнейших памятников Паннонской рецензии (Зогр. евангелие 1879 и Мариинское — 1883 г.). Поворот этот сказался наглядно во втором издании известного руководства церковной грамматики проф. Лескина: «Handbuch der altbulgarischen Sprache» (Веймар, 1886). В то время, как первое его издание (1871) целиком еще основывалось на языке старейшего русского памятника — Остромирова евангелия (подобно Ц. грамматике Востокова, основанной тоже на памятниках русской рецензии), второе издание кладет в основание данные «паннонских» памятников, увлекаясь даже в крайность и игнорируя совершенно данные Остромирова евангелия. Эту крайность пытались исправить переводчики книги Лескина на русский язык — А. А. Шахматов и В. Н. Щепкин, приложившие к своему переводу обзор особенностей языка Остромирова евангелия.

''Литература.'' Статьи и книги общего содержания: А. Х. Востоков, «Рассуждение о славянском языке» («Труды Моск. Общ. любител. росс. слов.», ч. XVII, 1820, перепечатано в «Филологич. наблюдениях А. Х. Востокова», СПб., 1865); Зеленецкий, «О языке церковнослав., его начале, образователях и исторических судьбах» (Одесса, 1846); Schleicher, «Ist das Altkirchenslavische slovenisch?» («Kuhn und Schleichers Beiträge zur vergleich. Sprachforschung», т. I, 1858); В. И. Ламанский, «Непорешенный вопрос» («Журн. Мин. Нар. Просв.», 1869, ч. 143 и 144); Polívka, «Kterým jazykem psány jsou nejstarší památky církevního jazyka slovanského, starobulharsky či staroslovansky?» («Slovanský sborník», изд. Елинком, 1883); Облак, «Zur Würdigung, des Altslovenischen» (Jagić, «Archiv für slav. Philologie», т. XV); П. А. Лавров, рецензия цитир. выше исследования Ягича, «Zur Entstehungsgeschichte der kirchensl. Sprache» («Известия отд. русск. яз. и слов. Имп. акад. наук», 1901, кн. 1) и друг. ''Грамматики:'' Добровский, «Institutiones linguae slavicae dialecti veteris» (Вена, 1822; русский перевод Погодина и Шевырева: «Грамматика языка славянского по древнему наречию», СПб., 1833—34); Миклошич, «Lautlehre» и «Formenlehre der altslovenischen Sprache» (1850), вошедшие впоследствии в 1-й и 3-й тома его сравнит. грамматики слав. языков (первое издание 1852 и 1856 гг.; второе — 1879 и 1876 гг.); Schleicher, «Die Formenlehre der Kirchenslavischen Sprache» (Бонн, 1852); Востоков, «Грамматика церк.-славянского яз., изложенная по древнейшим оного письменным памятникам» (СПб., 1863); его же «Филологич. наблюдения» (СПб., 1865); Лескин, «Handbuch der altbulgarischen Sprache» (Веймар, 1871, 1886, 1898; рус. перевод Шахматова и Щепкина: «Грамматика старославянского языка», Москва, 1890); Geitler, «Starobulharská fonologie se stálým zřetelem k jazyku litevskému» (Прага, 1873); Миклошич, «Altslovenische Formenlehre in Paradigmen mit Texten aus glagolitischen Quellen» (Вена, 1874); Будилович, «Начертания Ц. грамматики, применительно к общей теории русского и других родств. языков» (Варшава, 1883); Н. П. Некрасов, «Очерк сравнительного учения о звуках и формах древнецерковнослав. языка» (СПб., 1889); А. И. Соболевский, «Древний церковнослав. язык. Фонетика» (Москва, 1891); Вондрак, «Altkirchenslavische Grammatik» (Берлин, 1900). Из них лучшая — Лескина. Сравнительно-грамматическое освещение см. в книге Бругмана, «Grundriss der vergl. Grammatik der indogerm. Sprachen» (Страсбург, т. I, 1886, 2 изд., 1897, т. II в двух частях, 1889, 1892), и в продолжении ее, Дельбрюка, «Vergleichende Syntax der indogerm. Sprachen» (3 части, Страсбург, 1893,1897,1900). ''Словари:'' Востоков, «Словарь Ц. языка» (СПб., 2 т., 1858, 1861); Миклошич, «Lexicon palaeoslovenico-graeco-latinum emendatum auctum…» (Вена, 1862—65). Этимологии см. в назв. словаре Миклошича и в его же «Etymologisches Wörterbuch der slavischen Sprachen» (Вена, 1886). Множество различных частных исследований и статей в журналах: Ягича, «Archiv für slavische Philologie» (с 1875 г.); «Bezzenberger’s Beiträge zur Kunde der indogerm. Sprachen» (с 1877 г.); Kühn und Schleicher, «Beiträge zur vergleich. Sprachforschung» (1858—74); Kühn, «Zeitschrift für vergl. Sprachforschung» (с 1852 г.); «Известия Имп. Акад. Наук по отделению русского языка и словесности» (10 т., 1852—63); «Известия отделения русск. языка и словесности Имп. Акад. Наук» (с 1896 г.); «Филологические Записки» (Воронеж, с 1860 г.); «Русский Филологический Вестник» (Варшава, с 1879 г.) и др. Литературу церковнославянской палеографии см. в статье [[../Палеография|Палеография]] и в книге И. А. Бодуэна де Куртенэ, «Подробная программа лекций… в 1877—78 учебном году» (Казань, 1879).

{{ЭСБЕ/Автор|С. Булич}}.

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Церковнославянский язык]]</text>
      <sha1>6nbajxe73vls0wxl58zose6iz9yxmb7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Эсперанто</title>
    <ns>14</ns>
    <id>110505</id>
    <revision>
      <id>5728247</id>
      <parentid>1086987</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728247</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="571" sha1="9vog4ffxfkp2hy5w40aze3a676wiupl" xml:space="preserve">{{Навигация
|Викисловарь  = Категория:Эсперанто
|Викиучебник  = Эсперанто? Зачем?
|Викицитатник = Эсперанто
|Викитека     = Категория:Эсперанто
|Викивиды     = 
|Викиновости  = 
|Викисклад    = Category:Esperanto
|Метавики     = 
|Википедия       = Эсперанто
|Тема       = Эсперанто
}}
[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[en:Category:Esperanto]]
[[eo:Kategorio:Esperanto]]</text>
      <sha1>9vog4ffxfkp2hy5w40aze3a676wiupl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с окситанского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>113967</id>
    <revision>
      <id>5728316</id>
      <parentid>5109349</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:42:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Франция]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728316</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="144" sha1="pz8aym3ez7iokbvde717xwrzm3vuqib" xml:space="preserve">[[Категория:Окситанский язык]]
[[Категория:Переводы по языкам|Окситанский язык]]</text>
      <sha1>pz8aym3ez7iokbvde717xwrzm3vuqib</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с китайского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>114512</id>
    <revision>
      <id>5728313</id>
      <parentid>4614341</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:40:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Китай]] в [[Category:Китайский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728313</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="127" sha1="fj6g045szzqtkkyhcq6q6urcd5wdk2b" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Китайский]]
[[Категория:Китайский язык]]</text>
      <sha1>fj6g045szzqtkkyhcq6q6urcd5wdk2b</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Ботанический словарь (Анненков)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>148538</id>
    <revision>
      <id>5728273</id>
      <parentid>5566958</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:24:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728273</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1249" sha1="njwwjvoi6qugnl1e499xe2r5aimfklm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Иванович Анненков
| НАЗВАНИЕ              = Ботанический словарь
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1878
| ИСТОЧНИК              = ''Анненков Н.И.'' Ботанический словарь. — новое испр., пополн. и расшир. издание. — СПб.: Тип. Имп. акад. наук, 1878. — 646 с.
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 25%
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
}}
::'''[[Индекс:Annenkov1878 bot slovar.djvu|Содержание]]'''

{{ПоискПоПроизведению|Ботанический словарь (Анненков)}}


[[Категория:Ботанический словарь (Анненков)| *]]</text>
      <sha1>njwwjvoi6qugnl1e499xe2r5aimfklm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Очерки и рассказы из старинного быта Польши (Карнович)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>151263</id>
    <revision>
      <id>5728322</id>
      <parentid>5155947</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:44:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Польша]] в [[Category:История Польши]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728322</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="137" sha1="pcersy3rne2h3w9qfse0b873lu9eb5u" xml:space="preserve">[[Категория:Проза Евгения Петровича Карновича]]
[[Категория:История Польши]]</text>
      <sha1>pcersy3rne2h3w9qfse0b873lu9eb5u</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Слава</title>
    <ns>0</ns>
    <id>154091</id>
    <revision>
      <id>5728436</id>
      <parentid>1412996</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T06:32:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Василий Иванович Лебедев-Кумач</comment>
      <origin>5728436</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2430" sha1="lzd2nhbxvgqalofay7e0rnu6dcdlo88" xml:space="preserve">{{Навигация
|Тема={{PAGENAME}}
|Викисклад=
|Викицитатник=Слава
|Викисловарь=слава
|Википедия={{PAGENAME}}
|Викиновости= 
}}

'''Слава:'''
* [[Слава (Бальмонт)|Слава («Слава святой…»)]] — стихотворение [[Константин Дмитриевич Бальмонт|Константина Дмитриевича Бальмонта]], ''1909''
* [[Слава (Лебедев-Кумач)|Слава («Крепни, советская наша держава…»)]] — стихотворение [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василия Ивановича Лебедева-Кумача]], ''1937''
* [[Слава (Лермонтов)|Слава «К чему ищу так славы я?..»]] — стихотворение [[Михаил Юрьевич Лермонтов|Михаила Юрьевича Лермонтова]], ''1830/01''
* [[Слава (Северянин)|Слава («Мильоны женских поцелуев…»)]] — стихотворение [[Игорь Северянин|Игоря Северянина]], ''1918''
* [[Слава (Сумароков)|Слава «Вспоминай, о человек…»]] — стихотворение [[Александр Петрович Сумароков|Александра Петровича Сумарокова]], ''1759''

== Энциклопедические статьи ==
* [[ЭСБЕ/Слава|Слава]] — статья в [[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона]].

==См. также==
* [[Благословенна Слава, боголепна]]
* [[Двусмысленная слава]]
* [[Как древняя ликующая слава]]
* [[Могущество, слава и благоденствие России]]
* [[Про девушку меня идет худая слава]]
* [[Рабочему русскому слава]]
* [[Слава Богу]]
* [[Слава Кириллу и Мефодию]]
* [[Слава падает так, как слива]]
* [[Слава тебе Аполлон, слава!]]
* [[Стал мне реже сниться, слава Богу]]


{{неоднозначность}}</text>
      <sha1>lzd2nhbxvgqalofay7e0rnu6dcdlo88</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Бретонский язык и литература</title>
    <ns>0</ns>
    <id>168599</id>
    <revision>
      <id>5728320</id>
      <parentid>5323996</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:43:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Бретонский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728320</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9317" sha1="27diws91ltr6gy78ukdof65hubka9n6" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ 
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|МЭСБЕ=Бретонский язык и литература
|ЕЭБЕ=
|БЭАН=
|НЭС=Бретонские язык и литература
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''Бретонский язык и литература.''' Бретонский язык (Breizounec) в сев.-зап. Франции принадлежит к кельтийской семье языков и вместе с корнвальским составляет отрасль кимврийской ветви ее. Говорящие по-кельтски бретоны (Breiziz) происходят от кимврийских бритонов (валлисцев), которые с 383 г. по Р. Х. массами стали поселяться в [[../Арморика|Арморике]] (см. это сл. и [[../Бретань|{{razr|Бретань}}]]) и сделались властителями этой области Галлии. Собственные имена и другие незначительные остатки языка указывают на то, что бретонский язык был первоначально если не тождествен, то очень близок к кимврийскому (Cymraeg). Но впоследствии в состав его вошли романские элементы, а после присоединения Бретани к Франции он совершенно был вытеснен из Верхней Бретани. В Нижней же Бретани кельтское наречие сохранилось и до настоящего времени в нескольких диалектах, каковы: Ваннский, Корнуальский, Трегьерский, Леонский и С. Бриекский.

Современный бретонский язык очень мало отличается от того, которым написан древнейший памятник (VI ст.). Уже и тогда склонения имен ограничивались особыми формами лишь для единствен. и множествен. чисел, прилагательное не имело рода, страдательный залог совсем отсутствовал; запас слов кельтийск. происхождения так же, как и тогда, соответствует лишь первобытной ступени культуры, образованные же классы должны заимствовать выражения из французского языка. Бретонцы, говорящие по-бретонски, числом приблизительно в 1200000, в отличие от говорящего по-французски населения Верхней Бретани, называются Bretons bretonnants и населяют только департаменты Морбиган, Финистер и Кот-дю-Нор. О {{razr|бретонской литературе}} в древнейшие времена мы имеем лишь незначительные сведения. Авзоний называет бретонского составителя гимнов Фебиция (IV ст.). Бретонская литература бардов (от V до XII ст.) тождественна с кивмрийской. Дошедшие до нас произведения кимврийских бардов принадлежат бретонам, жившим как по сю, так и по ту сторону канала, а некоторые из них возникли в Арморике. К числу старейших бардов, переселившихся в Бретань, принадлежат Талиезен, Сулио и Гиварнион. Произведения их мифологического, исторического, религиозного и любовного содержания. Когда с XII ст. норманны, англо-норманны и французы все более и более стали подчинять себе Бретань, барды находили поддержку только при мелких дворах бретонских, особенно нижнебретонских, или становились настоящими народными певцами. Тем не менее следы дальнейшего существования бретонской литературы обнаруживаются отчасти в ее влиянии на англо-норманнскую и французскую литературы (сказания Артуса и друг.), отчасти в некоторых бретонских произведениях, сохранившихся от того времени, как, напр., в «Мистерии о св. монахине» XIII и XIV ст. и в Мистерии о страстях и Воскресении Иисуса (около 1365 г.) и друг.

В то время, как после совершенного присоединения Бретани к Франции (в XVI ст.) офранцужение высших классов делало быстрые успехи, народ с большим упорством держался своего языка и поэзии, продолжая распевать древние песни и сказания, переделывая их и увеличивая их число новыми произведениями в том же духе. Превосходное собрание Б. народных песен издал Герсар де ла Вилльмарке («Barzaz-Breiz», 2 т., Париж, 1839; нов. изд., 1846; нем. пер. Гартманна и Пфау, Кельн, 1859); многие из новейших песен вышли из кружка «Клеров» (clerici, ученики), особенно любовные песни; саги были переработаны Сувестром в его: «{{lang|fr|Foyer Breton}}» (Париж, 1844). Значительное число (более 150) драм или мистерий сочинено на бретонском языке в XVI ст., поставлено на сцену и напечатано. Нашлись даже священники, сочинявшие для народа на его языке религиозные стихотворения и назидательные книги. Более всех в этом отношении сделал Мишель Ле Ноблез де Керодерн (1577—1651), проповеди и духовные песни которого были приняты народом с энтузиазмом. Из его преемников патер Жюльен Монуар (1606—83) имел почти такой же успех, причем он дал также толчок к научной обработке бретонск. языка. Позднее Марзен, Дельфио и Ланнион прославились как духовные поэты, Грегуар Ростренен, Ле-Пеллетье и особенно Ле-Гонидек († 1838) оказали большие услуги лексикальной и грамматической обработке языка. Последний составил самую лучшую Б. грамматику (Париж, 1807; 3 изд., Ла-Вилльмарке, 1850) и превосходнейшие словари (бретон.-франц., Ангулем 1821; 3 изд., Ла-Вилльмарке, Париж, 1850; франц.-бретон., Ла-Вилльмарке, Париж, 1847). Он оставил также ряд переводов, между прочим Ветхого и Нового Завета (1827), и вообще возвел бретонское наречие на степень литературного языка. С тех пор начали не только собирать и издавать древнейшие литературные памятники, но были основаны также журналы на бретонском языке, и целый ряд поэтов и писателей выступили с самостоятельными работами. К ним относятся: Рику, Бризе, Гоесбранд, Лауену, аббат Клеш и друг. Знакомству с бретонскими литературными памятниками в новейшее время особенно содействовали Ла-Вилльмарке и Сувестр.

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:ЭСБЕ:Литература по языкам и странам]]
[[Категория:Бретонский язык]]</text>
      <sha1>27diws91ltr6gy78ukdof65hubka9n6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Новогреческий язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>175430</id>
    <revision>
      <id>5728277</id>
      <parentid>3336936</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:27:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Греческий язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728277</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16053" sha1="5baoagzkqq91712obzd6ujlidb9mhil" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| МЭСБЕ = 
| КАЧЕСТВО = 3
}}

'''Новогреческий язык''' есть, несомненно, продукт органического развития формальных и лексических элементов языка древних греков, хотя в науке много раз высказывалось противоположное мнение и новогреческий язык противопоставлялся [[../Древнегреческий язык|древнегреческому]], как искажение последнего путем массы [[../Варваризм|варваризмов]]. Как в местах распространения [[../Латинский язык|латинского языка]] наряду с более или менее однообразным искусственным литературным говором издревле существовали народные говоры, вошедшие потом в состав позднейших [[../Романские языки|романских языков]] и наречий, так и в Греции уже в глубокой древности наряду с более искусственным языком, который служил органом письменности, существовал и свободно развивался разговорный язык, отличавшийся большим разнообразием диалектов. К концу IV в. до Р. Хр. границы между этими диалектами стали стираться, сглаживаться, и мало-помалу, под воздействием литературного говора, распространявшегося в народе все более и более вместе с распространением образования, наступило некоторое объединение диалектических различий, выразившееся в форме так называемого ''«общего наречия»'' ({{lang|grc|ἡ κοινὴ διάλεκτος}}). «Общее наречие» было усвоено варварами, вовлеченными в сферу греческих культурных влияний; оно же стало и языком всей греческой прозы, вплоть до II в. по Р. Хр. К началу христианской эры древние диалекты почти вымерли. Как достояние литературы, «общее наречие» на протяжении веков придерживалось, в лексическом и формальном отношении, классических, преимущественно аттических образцов; но как язык живой, народный, оно мало-помалу отступало от этих образцов, и чем более мы отдаляемся от классического периода греческой литературы, тем эта разница становится резче и существеннее. Ни [[../Плутарх, греческий моралист|Плутарх]], ни [[../Лукиан Самосатский|Лукиан]], не говоря уже о более поздних писателях, не писали по-гречески так, как в их время говорили. Возникли новые диалектические группы, составившие в своей совокупности живой, разговорный ''язык народа'' ({{lang|grc|ἡ δημώδης γλῶσσα, ἁπλῆ, ἁπλοελληνικὴ, καθημαξευμένη, καθωμιλημένη}}), между тем как языком школы, искони отличавшейся в Греции строгим [[../Пуризм|пуризмом]], а равно органом письменности, остался ''искусственный говор'', в основе которого лежал древний [[../Аттицизм|аттицизм]] ({{lang|grc|γλῶσσα ἀττικίζουσα, ἑλληνικὴ, κοινή διάλεκτος}}). Народ свободно отступал от классической формы, упрощал звуковой состав (вокализм) и таким образом изменял произношение слов, переставлял [[../Ударение, в грамматике|ударения]], усекал [[../Падеж|падежные]] и [[../Глагол|глагольные]] формы, терял одни из них, разлагал другие, расширил функции третьих, допускал употребление разного рода аналогичных образований, вносил большую свободу в словосочинение, наконец, принимал и вводил в язык иноязычные элементы, сначала латинские, потом романские (преимущественно [[../Итальянский язык|итальянские]]), [[../Славянские языки|славянские]] и [[../Турецкие наречия и литературы|турецкие]] (с конца XV стол.). Этот ''дуализм'', это двуязычие (диглоссия) проходит красной нитью через всю историю развития греческого языка и сказывается весьма чувствительно и в современной греческой литературе и жизни. Одним из самых важных влияний, под которыми вырастало греческое юношество в эпоху турецкого владычества, было влияние древних традиций о славном прошлом Эллады. Отсюда преклонение перед великими именами героев древней Греции, культ древнегреческого языка и памятников классической литературы, изучение которых было положено в основу школьного воспитания. В школе молодые люди усваивали особый искусственный говор, представлявший странную смесь древних и новых элементов — нечто вроде того ''«высокого штиля»'', который когда-то царил и в нашей литературе. Таков был язык греческого клира, таков был язык и [[../Фанариоты|фанариотской]] аристократии. Для темной массы, составлявшей большинство, чужд был этот пышный, величавый язык образованных классов, замкнутый в тесные рамки классич. правильности ({{lang|grc|γλῶσσα καθαρεύουσα}}). Говор народа, сохранивший еще значительную долю старых лексических и формальных запасов, успел уже, однако, подвергнуться многоразличным изменениям под перекрестным огнем разноплеменных и разноязычных влияний. С точки зрения пуристов, это был язык полуварварский, вульгарный ({{lang|grc|χυδαϊκή, μιξοβάρβαρος γλῶσσα}}), и права его на литературное развитие раз навсегда были отвергнуты греческими учеными. Но народу мало было дела до приговора педантов: он сделал этот опальный говор органом своего песнетворчества. Чары [[../Поэзия|поэзии]] мало-помалу рассеяли застарелое предубеждение, и в эпоху возрождения Греции стали громко раздаваться голоса в пользу введения народных элементов в обиход художественной литературы. Между памятниками письменности, в которых более или менее ясно и определенно сказывается присутствие новых стихий народной греческой речи, первое место занимают несколько памятников VI и VII стол. по Р. Хр., как то хроника Малалы, два жития, составленные епископом кипрским Леонтием, несколько синаксарий и повесть о Варлааме и Иоасафе. Не лишены также значения для истории новогреческого языка хроника Феодосия (IX в.), сочинения [[../Константин VIII Багрянородный|Константина Багрянородного]] (X в.) и рассеянные в произведениях разных хронистов площадные песни и [[../Сатира|сатирические]] стихотворения [[../Византия|византийских]] партий цирка, некоторые ходячие формулы приветствий и обращений, [[../Поговорка|поговорки]], прибаутки и т. п. С особенной стремительностью проникают элементы народной речи в византийскую литературу в XIII—XV вв. К этому времени относится возникновение некоторых стихотворных романов, с содержанием, заимствованным частью из античных преданий, частью из [[../Средние века|средневековой]] жизни, ряд поэтических рассуждений о животных и растениях, примыкающих к ''«Физиологу»'', большая стихотворная хроника [[../Морея|Мореи]] и множество мелких сатирических, дидактических, [[../Аллегория|аллегорических]] и любовных стихотворений, сохранивших и под оболочкой книжных форм, сообщенных им полуучеными редакторами, заметные следы чисто-народного происхождения. В XVI веке памятники уже дают возможность констатировать наличность вполне сложившегося организма народной речи, с теми грамматическими и лексическими особенностями, которыми характеризуется и современный нам новогреческий язык. Важнейшие из этих особенностей состоят в следующем: отсутствие свойственных древнему языку ''долгих'' (длительных) гласных, утрата густого [[../Придыхание|придыхания]] ({{lang|la|spiritus asper}}), значительное упрощение вокализма (утрата древних [[../Дифтонг|дифтонгов]]), отпадение конечного ''n'' ({{lang|grc|ν}}) в существительных среднего рода, распространение окончаний первого и второго склонений на существительные третьего склонения, исчезновение дательного падежа, как особой формы, перенесение на формы преходящего и сильного [[../Аорист|аориста]] окончании слабого, употребление [[../Союз|союза]] {{lang|grc|ἓνα}} (= {{lang|grc|νά}}) для описания неопределенного [[../Наклонение|наклонения]], описание будущего посредством глагола ''хочу'' ({{lang|grc|θά, θέλω}}) и проч. Н. язык, подобно древнегреческому, распадается на множество [[../Наречие|наречий]], которые, в свою очередь, делятся на [[../Говор|говоры]]. Общее число этих наречий доводится некоторыми до семидесяти ([[../Мюллер, Фридрих Макс|Макс Мюллер]], «Лекции по науке {{опечатка2|и|о}} языке», стр. 36), хотя лишь немногие из них отличаются чертами резкой обособленности, каковы, например, наречия ''понтийское'', ''критское'', ''кипрское'' и в особенности ''цаконское.'' Последнее составляет остаток лаконского говора дорического наречия и в такой степени разнится от прочих диалектов новогреческого языка, что может быть рассматриваемо как вполне самостоятельный, параллельный ему язык. Точная классификация греческих наречий доселе не установлена. Обыкновенно их делят на две большие группы, северную и южную, географической границей между которыми принимается приблизительно 38° сев. широты. Основанием для такого деления служит то обстоятельство, что одни наречия (южная группа) строго сохраняют принцип артикуляции, в других же (северная группа) этот принцип нарушается под влиянием акцента.

Ср. Hatzidakis, «Einleitung in die neugriechische Grammatik» (Лпц., 1892); Krumbacher, «Geschichte der byzantinischen Litteratur» (Мюнхен, 1891, стр. 385, сл.); Psichari, «Essais de grammaire historique nèo-greque» (П., 1886—89); Ф.&amp;nbsp;Е.&amp;nbsp;Корш, «Мысли о происхождении новогреческого языка» («Летопись историко-филол. общ. при Новороссийском унив.», VI); В.&amp;nbsp;Модестов, «Вопрос о греч. чтении» («Ж. М. Н. Пр.», 1891); его же, «Еще о греч. произношении» (т. же, 1893); его же, «О&amp;nbsp;греч. произношении» («Филолог. Обозрение», т. IV); ср. также [[../Новогреческая литература|Н.&amp;nbsp;литература]].

{{ЭСБЕ/Автор|А. Д.|Деревицкий}}

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Греческий язык]]</text>
      <sha1>5baoagzkqq91712obzd6ujlidb9mhil</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Латышский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>214978</id>
    <revision>
      <id>5728281</id>
      <parentid>2380601</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:29:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Латышский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728281</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10661" sha1="0l5q9h4ems2dekx67s774qqx5m905jq" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=3
}}

'''Латышский язык'''. — Из всех инородческих областей России латышские местности подробнее и лучше других исследованы в лингвистическо-этнологическом и историко-географическом отношениях. Исследование это началось с основания ''латышско-литературного общ.'' в 1824 г. Диалектологическое изучение Л. языка особенно подвинулось с 1860-х годов, когда главным руководителем его стал [[../Биленштейн, Август-Иоганн-Готфрид|Авг. Биленштейн (см. III, 842)]]. Л. язык, вместе с [[../Литовский язык|литовским (см.)]], ныне уже вымершим прусским и ятвяжским, составляет особую группу и индо-арийской или индо-европейской семьи языков. Группу эту называют различно: то ''летские'', ''литовские'', ''балтийские'', то ''айстские'' языки. Л. или летский граничит на С с Эстским, на В с белорусским, на Ю с литовским языком и подходит на 3 к Балтийскому морю. Мнение Тунмана («Untersuchungen über d. alte Geschichte einiger Nord. Völker», 1772), что летский язык — смесь славянского, готского и финского, опровергнуто в 1818 г. датским лингвистом Раском, который первый доказал обособленность летского языка. В 1822 г. Ватсон, в соч. «Abstammung d. lett. Sprache von d. slav.-russ.», возвращается к старому мнению о смешанности языка летского и о влиянии на него славяно-русского, готского и финского. Потт, в соч. «De Borusso-Lithuanicae tam in Slavicis quam Letticis linguis principatu» (1841) и «Commentatio de linguarum letticarum cum vicinis nexu» окончательно отделил летский язык от славянских и финских. Отношение Л. языка к финно-эстскому и важность изучения финских заимствований из летского языка выяснены в 1890 г. Вильямом Томсеном, в его «Beröringer mellem de finske og de baltiske (litauisk-lettiske) Sprag» (Копенгаген); здесь перечислены и ''ливизмы'' латышских говоров Лифляндии и Курляндии. В 1882 г. Л. местности расследованы были кенигсбергским литвоведом проф. Ад. Бецценбергером, вместе с А. Биленштейном. Результаты этих поездок изложены Бецценбергером в его «Lett. Dialectsludien» («Magazin d. lett-lit. Gessellschaft», XVII, Митава, 1885) и в «Sprache der preuss. Letten» (ib., XVIII, 1887). А. Биленштейн издал в 1892 г. особую книгу Л. изоглоссов, в которых картографически изображены 35 особенностей или примет курляндских и лифляндских Л. говоров. Из этого изображения видно, что много диалектологических черт одинаково встречается на крайнем Востоке Л. территории, ближе к Белоруссии, и на крайнем Западе Лифляндии и Курляндии, близ ливских или финно-корельских местностей. Отклонения от языка письменности или земгалского диалекта зависят не от соседства финнов или славян, а от первоначальной дифференцировки старо-латышских звуков или от доисторических разновидностей Л. диалектов в Земгаллии и Летигаллии. Влияния славяно-русские и финно-ливские заметны почти единственно в заимствовании слов; кроме того в инфлянтском наречии (Витебской губ.) можно проследить слабое влияние соседнего литовского языка. Если вообще среди разновидностей балтийско— летского яз. собственно Л. наименее сохранил свою первобытную чистоту и потому для науки сравнительного арийского языковедения менее важен, чем родственный ему ''литовский'', то в отношении количественности ударения Л. столь же важен как и литовский, или сербско-хорватский славянской группы. Для лингвист. археологии Балтики Л. язык играет первостепенную роль, особенно для изучения варяго-готского и финно-литовского периодов северо-европейской истории. Теория движения культурных слов и история их заимствования требует тщательного знания Л. говоров не только Курляндии, Лифляндии, прусск. Нерунга, но также и языка инфлянтских уу. Витебской губ. 

Из истории Л. грамматики (см. Lautenbach, «Gesch. d. lett. Gram.», 1878) видно, что в XVII в. сделаны были удачные попытки к пополнению немецкой азбуки для выражения Л. смягчений и к установлению грамматических правил Регегаузеном (1644) и Адольфи (1685, «Erster Versuch…»). Настоящим основателем национальной Л. грамматики и поэтики был [[../Штендер Старший|Г. Ф. Штендер (см.)]], во 2-й полов. XVIII в. В XIX в., до Биленштейна, трудились с успехом Гессельберг и Розенберг. На русском языке И. П. Крауклис издал в Риге: «Руководство для изучения Л. языка. Грамматика» (1868). В 1872 г. вышел в Риге «Л.-немецкий словарь» К. Хр. Ульмана. Из современных грамматиков выдаются И. Вельме, в Москве, своими исследованиями «О Л. причастии» (1885) и «О троякой долготе Л. гласных» (1893); П. Крумберг, «Aussprache lett. Dehnwörter» (1881); К. Мюленбах, по Л. синтаксису («Daži jautajumi par Latw. walodu», 1891); Лаутенбах, Д. Пельц, Каулинь («Mundart von Sausen u. Fechteln») и др. Хорошие диалектологические тексты представляют «Latw. tautas dzeesmas» («Л. нар. песни»), изд. Л. лит. общ. в 1875 г., и образцы говоров в II вып. «Сборника Л. общ.» в Митаве (1893). «Л.-русский» и «Русско-Л.» словари изданы Вольдемаром и И. Сирогисом (СПб., 1873 и 1890). Среди католиков латышей инфлянтских уездов существовало стремление к выработки особого Л. наречия. В 1732 г. в Вильне вышла «Dispositio Imperfecti ad optimum seu rudimeuta gramm. Lotavicae», в которой отмечены особенности диалектов вост.-Л. и зап.-Л. и курляндского. В 1817 г. издана Иосиф Акиелевичем «Gram. Inflancko-łotewska» (Вильно). Ту же грамматику переиздал Т. Коссовский в 1853 г. в Риге. Словарь этого наречия изд. I. Kurmiń, «Słownik Polsko-łac.-lotewski» (Вильно, 1858). Разные сведения по языку и фольклору инфлянтских латышей дает книга Стефании Уляновской: «Lotysze Inflant polskich z gminy Wielońskiej pow. Rzeźyckiego» (Краков, 1891—95). Ср. Э. Вольтер, «Мат. по этн. Л. племени Витебской губ.». Переизданием Л. старопечатных книг занимались Бецценбергер и Биленштейн («Undeutsche Psalmen u. geistl. Lieder Königsberg 1587 zur Feier d. 300 jähr. Jubiläums d. lett-Litt. herausgegeben», Гамбург, 1886; «Der lett. Katechismus v. J. 1586», Геттинген, 1874). Ср. «Rakstu krajums» (сборник, изд. научной ком. рижск. Л. общ., 1876—1895); «Magasin d. lett.-lit. Ges.» (Митава, 1825—1894); «Deenas Lapas peelikums» (этнографическое приложение к газ. «Ежедневный Листок», 1—4, 1891—1894), где помещены важные материалы по словарю и фольклору; G. Baron v. Maneufel, «Inflanty polskie» (Познань, 1879); A. Bezzenberger, «Bemerkungen von Bielenstein über die ethnol. Geografle d. Lettenlandes» (СПб., 1895).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|Э. Вольтер}}.}}

[[Категория:ЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Латышский язык]]</text>
      <sha1>0l5q9h4ems2dekx67s774qqx5m905jq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Мирам Челеби</title>
    <ns>0</ns>
    <id>222672</id>
    <revision>
      <id>5728108</id>
      <parentid>3313306</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T15:09:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5728108</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3176" sha1="53rtqe2dnv7wqnwpx3dhh4w7aaz4kin" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
}}

'''Мирам Челеби''' (Махмуд ибн Мухаммед ибн Кадизадех Ар-Руми) — арабский астроном и математик. Умер в 1524 или 1525 году. Сын известного астронома и математика Кадизадеха Ар-Руми, родом перса, призванного в числе других астрономов в Самарканд внуком Тамерлана, {{ЭСБЕ/Ссылка|Улуг Бег|Улугбеком}}, построившим в этом городе около 1420 г. прекрасную астрономическую обсерваторию. Из трудов М. Челеби пока известен только написанный в 1498 г. комментарий к знаменитым астрономическим таблицам Улугбека, содержащий изложение изобретенного арабами остроумного приближенного способа решения кубического уравнения вида ''Рх''=''х''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;+''Q'' в приложении к частному случаю, представляемому вычислением sin1° по уравнению, связывающему вообще sinφ и sin3φ. Изобретателем этого способа, по словам М. Челеби, был Атабеддин Джемшид. Ориенталисты, впрочем, видят в этом имени искажение имени Джийят Еддин Джемшид, принадлежащего врачу и математику Аль-Каши. Это мнение находит себе подтверждение и в словах самого Аль-Каши, который в предисловии к своему сочинению «Ключ к арифметике» хвалит себя за изобретение способа вычислять с какой угодно точностью хорду, соответствующую дуге в 1°. В заключение нельзя не заметить, что упомянутый способ приближенного решения кубических уравнений является едва ли не самым значительным и оригинальным из всего, что в настоящее время может быть признано сделанным непосредственно самими арабами в области математики. Отдельные части комментария М. Челеби к таблицам Улугбека помещены в изданных Седилльо-сыном «Prolégomènes des tables astronomiques d’Oloug-Beg» (Париж, 1853) и в «Journal asiatique» (5 серия, т. II, 1853).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|В. В. Бобынин}}.}}

[[Категория:ЭСБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЭСБЕ:Астрономы]]
[[Категория:ЭСБЕ:Математики]]</text>
      <sha1>53rtqe2dnv7wqnwpx3dhh4w7aaz4kin</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728111</id>
      <parentid>5728108</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T15:11:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5728111</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3272" sha1="4e2i3bc9y64ot4esafwkbjitmcuxlqh" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
}}

'''Мирам Челеби''' (Махмуд ибн Мухаммед ибн Кадизадех Ар-Руми) — арабский астроном и математик. Умер в 1524 или 1525 году. Сын известного астронома и математика {{ЭСБЕ/Ссылка|Муза ибн Мухаммед, Маулана Салахеддин|Кадизадеха Ар-Руми}}, родом перса, призванного в числе других астрономов в Самарканд внуком Тамерлана, {{ЭСБЕ/Ссылка|Улуг Бег|Улугбеком}}, построившим в этом городе около 1420 г. прекрасную астрономическую обсерваторию. Из трудов М. Челеби пока известен только написанный в 1498 г. комментарий к знаменитым астрономическим таблицам Улугбека, содержащий изложение изобретенного арабами остроумного приближенного способа решения кубического уравнения вида ''Рх''=''х''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;+''Q'' в приложении к частному случаю, представляемому вычислением sin1° по уравнению, связывающему вообще sinφ и sin3φ. Изобретателем этого способа, по словам М. Челеби, был Атабеддин Джемшид. Ориенталисты, впрочем, видят в этом имени искажение имени Джийят Еддин Джемшид, принадлежащего врачу и математику Аль-Каши. Это мнение находит себе подтверждение и в словах самого Аль-Каши, который в предисловии к своему сочинению «Ключ к арифметике» хвалит себя за изобретение способа вычислять с какой угодно точностью хорду, соответствующую дуге в 1°. В заключение нельзя не заметить, что упомянутый способ приближенного решения кубических уравнений является едва ли не самым значительным и оригинальным из всего, что в настоящее время может быть признано сделанным непосредственно самими арабами в области математики. Отдельные части комментария М. Челеби к таблицам Улугбека помещены в изданных Седилльо-сыном «Prolégomènes des tables astronomiques d’Oloug-Beg» (Париж, 1853) и в «Journal asiatique» (5 серия, т. II, 1853).

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|В. В. Бобынин}}.}}

[[Категория:ЭСБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЭСБЕ:Астрономы]]
[[Категория:ЭСБЕ:Математики]]</text>
      <sha1>4e2i3bc9y64ot4esafwkbjitmcuxlqh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Морской язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>225161</id>
    <revision>
      <id>5728251</id>
      <parentid>5157652</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:13:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Рыбы]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728251</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="284" sha1="8jz7fd8qcrmuhmn5038uq5h5cyt74c3" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|ВИКИПЕДИЯ = 
|КАЧЕСТВО=3
}}

'''Морской язык''' — см. [[../Камбаловые|Камбаловые]].

[[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:ЭСБЕ:Рыбы]]
[[Категория:Рыбы]]</text>
      <sha1>8jz7fd8qcrmuhmn5038uq5h5cyt74c3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Муза ибн Мухаммед, Маулана Салахеддин</title>
    <ns>0</ns>
    <id>225645</id>
    <revision>
      <id>5728104</id>
      <parentid>3313311</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T15:04:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5728104</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1746" sha1="6x4wk7bpp91x26xf4z7x35aj0d7dlar" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
|НАЗВАНИЕ=Муза ибн Мухаммед
}}

'''Муза ибн Мухаммед''' (Маулана Салахеддин), известный также под именем ''Кадизадех Ар-Руми'' — арабский математик и астроном (ум. в 1412 или 1413 г.). Родом перс, он находился в числе астрономов, призванных в Самарканд Тамерланом и его сыном Шахрухом. Он был отцом {{ЭСБЕ/Ссылка|Мирам Челеби|Мирам Челеби}} и учителем математики и астрономии внука Тамерлана, Улуг-Бега, одного из выдающихся астрономов своей эпохи. Позднее М. сделался одним из деятельнейших сотрудников своего ученика в предпринятом им составлении астрономических таблиц, имевших для своего времени очень высокую научную ценность. Известные новейшей науке работы М. по математике — толкования на элементы Эвклида и составленная по греческим источникам биография того же ученого. Последняя известна, впрочем, пока только по имени.

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|В. Б.|Бобынин}}}}

[[Категория:ЭСБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЭСБЕ:Математики]]
[[Категория:ЭСБЕ:Астрономы]]</text>
      <sha1>6x4wk7bpp91x26xf4z7x35aj0d7dlar</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728116</id>
      <parentid>5728104</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T15:14:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5728116</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1788" sha1="fuirb4hkbcicr57pxh0gycc0ea00p9n" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
|НАЗВАНИЕ=Муза ибн Мухаммед
}}

'''Муза ибн Мухаммед''' (Маулана Салахеддин), известный также под именем ''Кадизадех Ар-Руми'' — арабский математик и астроном (ум. в 1412 или 1413 г.). Родом перс, он находился в числе астрономов, призванных в Самарканд Тамерланом и его сыном Шахрухом. Он был отцом {{ЭСБЕ/Ссылка|Мирам Челеби|Мирам Челеби}} и учителем математики и астрономии внука Тамерлана, {{ЭСБЕ/Ссылка|Улуг Бег|Улуг-Бега}}, одного из выдающихся астрономов своей эпохи. Позднее М. сделался одним из деятельнейших сотрудников своего ученика в предпринятом им составлении астрономических таблиц, имевших для своего времени очень высокую научную ценность. Известные новейшей науке работы М. по математике — толкования на элементы Эвклида и составленная по греческим источникам биография того же ученого. Последняя известна, впрочем, пока только по имени.

{{right|{{ЭСБЕ/Автор|В. Б.|Бобынин}}}}

[[Категория:ЭСБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЭСБЕ:Математики]]
[[Категория:ЭСБЕ:Астрономы]]</text>
      <sha1>fuirb4hkbcicr57pxh0gycc0ea00p9n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона</title>
    <ns>0</ns>
    <id>241821</id>
    <revision>
      <id>5728272</id>
      <parentid>5193926</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:24:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728272</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7701" sha1="qsmjahkduq700pf9a2b7w3y8avxrjf9" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА            = 
| НАЗВАНИЕ              = Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (1907—1909)
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        =
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = &lt;center&gt;'''[[/Словник|Словник]] • [[:Категория:МЭСБЕ по алфавиту|Статьи по алфавиту]] • [[:Категория:Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|Тематические разделы]] • [[Викитека:Проект:МЭСБЕ/Материалы|Материалы]] • [[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|ЭСБЕ]] • [[НЭС]]'''&lt;/center&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| КАЧЕСТВО              = 4
|ЛИЦЕНЗИЯ               = PD-RusEmpire
}}

'''«Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» (МЭСБЕ)''' выпускался в 1899—1902 годах (в 3 томах); второе издание в 1907—1909 годах (в 4 томах).
&lt;!--
1-е издание:
http://primo.nlr.ru/07NLR_VU1:07NLR_LMS004466995 (том 1, вып. 1—4)
http://primo.nlr.ru/07NLR_VU1:07NLR_LMS004466996 (том 2, вып. 5—8)
http://primo.nlr.ru/07NLR_VU1:07NLR_LMS004466997 (том 3, вып. 9—12)
--&gt;
== Список томов ==
=== 1-е издание (1899—1902) ===
* Малый энциклопедический словарь. Т.1: А — Гебгард. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1899. — 1242 стб.: ил., карт.({{РГБ/Каталог|01008697103}})
* Малый энциклопедический словарь. Т.2: Гебдон — Лангеланд. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1900.  — 1376 стб.: ил., карт. ({{РГБ|01009801676}}; [https://archive.org/details/malyntsiklopedi00lengoog archive.org])
* Малый энциклопедический словарь. Т.3: Лангенбек — Иссоп. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1902. — 2094 стб.: ил., карт. ({{РГБ|01009801794}})

=== 2-е издание (1907—1909) ===
* {{Источник|Малый энциклопедический словарь. Т. 1. Вып. 1. А-Гальванотропизм (1907).djvu|Малый энциклопедический словарь. Т. 1 Вып. 1}}: [[МЭСБЕ/А (буква)|А]] — [[МЭСБЕ/Гальванотропизм|Гальванотропизм]]. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1907. — 1055 с. ({{РГБ/Каталог|003984491}})
* {{Источник|Малый энциклопедический словарь. Т. 1. Вып. 2. Гальванохромия - Кившенко (1907).djvu|Малый энциклопедический словарь. Т. 1 Вып. 2}}: [[МЭСБЕ/Гальванохромия|Гальванохромия]] — [[МЭСБЕ/Кившенко|Кившенко]]. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1907. — 1058—2079 с. ({{РГБ/Каталог|003984491}})
* {{Источник|Малый энциклопедический словарь. Т. 2. Вып. 3. Кигн -Початок (1907).djvu|Малый энциклопедический словарь. Т. 2 Вып. 3}}: [[МЭСБЕ/Кигн|Кигн]] — [[МЭСБЕ/Початок|Початок]]. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1909. — 1055 с. ({{РГБ/Каталог|003984490}})
* {{Источник|Малый энциклопедический словарь. Т. 2. Вып. 4. Почва - Иссоп (1907).djvu|Малый энциклопедический словарь. Т. 2 Вып. 4}}: [[МЭСБЕ/Почва|Почва]] — [[МЭСБЕ/Иссоп|Иссоп]]. — СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1909. — 1058—2215 с. ({{РГБ/Каталог|003984490}})

== Поиск по МСБЕ ==
&lt;!----------------------------------------------------------&gt;
{| align=center
|-
|
&lt;div style=&quot;background-color:#D7FFC7;font-size:1px;height:8px;border:1px solid #AAAAAA;-moz-border-radius-topright:0.5em;-moz-border-radius-topleft:0.5em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;
&lt;div style=&quot;border:1px solid #97BF87;border-top:0px solid white;padding:5px 5px 0 5px;margin-bottom:3ex;&quot;&gt;
&lt;center&gt; '''Навигация по алфавиту:'''

&lt;span class=plainlinks style='font-size:150%'&gt;
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=А А]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Б Б]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=В В]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Г Г]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Д Д]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Е Е]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ж Ж]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=З З]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=И И]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Й Й]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=К К]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Л Л]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=М М]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Н Н]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=О О]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=П П]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Р Р]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=С С]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Т Т]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=У У]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ф Ф]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Х Х]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ц Ц]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ч Ч]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ш Ш]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Щ Щ]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ы Ы]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Э Э]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Ю Ю]
[http://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:МЭСБЕ&amp;from=Я Я]
&lt;/span&gt;
{{ПоискПоПроизведению|МЭСБЕ}}
&lt;/center&gt;&lt;/div&gt;
|}

== См. также ==
* [[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона]]

__NOTOC__
[[Категория:Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|*]]</text>
      <sha1>qsmjahkduq700pf9a2b7w3y8avxrjf9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Бретонский язык и литература</title>
    <ns>0</ns>
    <id>251924</id>
    <revision>
      <id>5728321</id>
      <parentid>5405861</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:43:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Бретонский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728321</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1781" sha1="kr94k09t3npwsh0vocr29k9hmsw8nob" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Бретон-де-лос-Геррерос
| СЛЕДУЮЩИЙ = Бретонцы
| СПИСОК = 15
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}
'''Бретонский язык и литература.''' Б. язык, кимврийская ветвь кельтских языков, сохранился в Нижней Бретани (древняя Ареморика); несколько диалектов (грамматики и словари Б. я. Le Gonidec 1847, Thoude 1876). Численность говорящих на Б. языке около 1200 тыс. Б. цикл легенд заключается не в поэмах на Б. яз., а в сказаниях, зародившихся в Бретани и оттуда перешедших в другие литературы. Цикл короля Артура и Мерлина (влияние на франц. труверов, на немецкую и английскую поэзию), из произведений Б. бардов сохранились немногие остатки: их песни (Barzaz-Breiz) собраны La Villemarque (6 изд., 1867) и Souvyestre’ом в «Foyer Breton» (1844), легенды и мистерии собраны Luzel’ем (1863—90). В XVI в. появились духовные драмы, религиозн. поэмы. Поэты: Michel Le Nobletz de Kerodern (1577—1651), патер Julien Maunoir (1606—83). Перев. библии на Б. я. Le Gronidec’ом, 1827. Библиогр.: Le Maou, «La biblioth. bretonne». La Villemarque, «Notices des principaux manuscrits des anciens bretons» (1856).

[[Категория:Бретонский язык]]</text>
      <sha1>kr94k09t3npwsh0vocr29k9hmsw8nob</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Военная статистика</title>
    <ns>0</ns>
    <id>255528</id>
    <revision>
      <id>5728433</id>
      <parentid>5727944</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T05:39:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TextworkerBot</username>
        <id>53992</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>ссылка перенесена в Викиданные (ВИКИПЕДИЯ)</comment>
      <origin>5728433</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="527" sha1="nesy0atjqiptn6e0jf4kvb4v75cp539" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Военная служба
| СЛЕДУЮЩИЙ = Военная топография
| СПИСОК = 22
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}

'''Военная статистика,''' дает сведения о военных силах государств, в виде числовых данных о сухопутных войсках и военн. флоте.

[[Категория:МЭСБЕ:Статистика]]
[[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]]</text>
      <sha1>nesy0atjqiptn6e0jf4kvb4v75cp539</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Латышский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>270407</id>
    <revision>
      <id>5728282</id>
      <parentid>5157741</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:29:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Латышский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728282</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="832" sha1="f43okoqovwsxfw0dbnmbib0jlcn6g2z" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ЭСБЕ=
}}

'''Латышский язык,''' одна из ветвей литовской группы индоевроп. семьи языков, долго признававшийся смешанным (мнение Тунмана), что теперь опровергнуто. Влияния финские и русские ограничиваются лексическим материалом. См. Lautenbach, «Geschichte d. lett. Sprache» (1878), Крауклис, «Руководство к изучению латышского языка» (1868), словари Вольдемара и Спрогиса (1873 и 1890).

[[Категория:МЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Латышский язык]]</text>
      <sha1>f43okoqovwsxfw0dbnmbib0jlcn6g2z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Литовский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>271155</id>
    <revision>
      <id>5728287</id>
      <parentid>5420332</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:31:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Литовский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728287</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1136" sha1="e4z48rk09h1a09wu4x8ydnp4g1fif93" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=75%
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ЭСБЕ=
}}

'''Литовский язык,''' один из индоевроп. языков, составляющий с латышским и древн. прусск. отдельную их ветвь и ближе всего стоящий к славянским и готскому; между прочим. сохранил первоначальную долготу гласных звуков. На ряду с единым яз. письменности, в народн. говорах представляет различия (жмудское и вост. лит. наречия). С половины XVI в. в Л. яз. применяется польско-латинск. алфавит; распоряжение русск. правительства (1861) о печатании Л. книг кириллицей не имело успеха. Грамматика F. Kurschat (1876), словарь лит. латыш. польск. русск. Межиниса (1894).

[[Категория:Литовский язык]]</text>
      <sha1>e4z48rk09h1a09wu4x8ydnp4g1fif93</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Поль-де-Кок</title>
    <ns>0</ns>
    <id>277946</id>
    <revision>
      <id>5728022</id>
      <parentid>5570447</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T12:21:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>пропущена точка</comment>
      <origin>5728022</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1712" sha1="egib877m80ioipd2zgblay44jw1wuqm" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| КАЧЕСТВО = 3
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Кок
| ЭСБЕ = 
}}
'''Поль-де-Кок''' ({{lang|fr|Kock, Paul de}}),

{{якорь|1}}1) {{razr|Поль}} де, [[../Франция|франц.]] романист, {{nobr|1794—1871,}} прежде очень популярный. Изображает нравы средней [[../Буржуазия|буржуазии]], типы [[../Гризетка|гризеток]], жуиров, студентов. Тривиальные интриги, плоский комизм положений, но искренняя жизнерадостность и большое знание франц. жизни. {{lang|fr|«Georgette», «Mon voisin Raymond», «Moustache», «Moeurs parisiennes»}} и др. Также [[../Водевиль|водевили]] и [[../Мелодрама|мелодрамы]]. Перевед. на [[../Русский язык|русск{{опечатка2||.|пропущена точка}} язык]]. —

{{якорь|2}}2) {{razr2|Анри}}, сын 1), романист и драматург, р. 1819. Меньше непосредств. юмора, больше психологии, чем у отца, {{lang|fr|«Baisers maudits», «La Belle Créole»}}. Драмы: {{lang|fr|«Frères de la côte», «L’eau et le feu»}} (вместе с отцом) и др. Серия циничных иллюстрир. романов {{lang|fr|«Libertins et libertines célèbres»}} (русск. пер.).

[[Категория:Поль де Кок]]
[[Категория:МЭСБЕ:Персоналии]]
[[Категория:МЭСБЕ:Персоналии:Неоднозначность]]</text>
      <sha1>egib877m80ioipd2zgblay44jw1wuqm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Русский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>280301</id>
    <revision>
      <id>5728125</id>
      <parentid>4771939</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:04:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728125</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2233" sha1="evhlqhq01i4d2mpllpia40r6j08e1up" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| КАЧЕСТВО = 75%
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = Русский язык
}}

'''Русский язык,''' восточная ветвь [[../Славянские языки|славянск. языков]]; первоначально, как язык общерусский, на всём своём протяжении переживал общие явления; в фонетич. отношении от прочих славянск. языков отличался [[../Полногласие|полногласием]] и переходом общеслав. ''tj'' и ''dj'' в ''ч'' и ''ж''; с XII в. окончательно разд. на три главн. [[../Наречие#1|наречия]], имевших каждое свою особую историю: северное (сев.-[[../Великорусское наречие| великорусское]]), среднее (позже [[../Белорусское наречие|белорусское]] и южновеликорусское) и южное ([[../Малорусское наречие|малорусское]]).

Историч. изучение Р. яз. началось недавно. Гл. труды: [[../Буслаев (филолог)|Буслаев]], «Опыт историч. граммат. Р. языка» (1858 и позже); [[../Срезневский#2|Срезневский]], «Мысли об истории Р. языка» (1849); [[../Даль#4|Даль]], «О наречиях Р. языка» (1852) и «Толковый словарь живого великорусск. яз.» (1863 и 1902); [[../Колосов|Колосов]], «Очерк истории звуков и форм Р. яз.» (1872), [[../Потебня|Потебня]], «К истории звуков Р. яз.» {{nobr|(1876—83);}} [[../Соболевский#3|Соболевский]], «Лекции по истории Р. яз.» (2‑е издание 1891) и «Очерк Р. диалектологии» (1892) и труды академ. [[../Шахматов|Шахматова]] и др.

[[Категория:МЭСБЕ:Языки]]
[[Категория:Русский язык]]</text>
      <sha1>evhlqhq01i4d2mpllpia40r6j08e1up</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Церковно-славянский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>287616</id>
    <revision>
      <id>5728278</id>
      <parentid>5157718</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:28:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Церковнославянский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728278</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="529" sha1="6x5g615q7igmeu7pqrs909zpwv1tx6w" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Церковноприходские школы
| СЛЕДУЮЩИЙ = Церковные братства
| СПИСОК = 84
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}
'''Церковно-славянский язык,''' см. [[../Славянские языки|Славянские языки]].

[[Категория:МЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:Языки]]
[[Категория:Церковнославянский язык]]</text>
      <sha1>6x5g615q7igmeu7pqrs909zpwv1tx6w</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728279</id>
      <parentid>5728278</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:28:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728279</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="495" sha1="qiqd99fup5axjg8xfgqpdvd4s5wvd10" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Церковноприходские школы
| СЛЕДУЮЩИЙ = Церковные братства
| СПИСОК = 84
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}
'''Церковно-славянский язык,''' см. [[../Славянские языки|Славянские языки]].

[[Категория:МЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:Церковнославянский язык]]</text>
      <sha1>qiqd99fup5axjg8xfgqpdvd4s5wvd10</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Чешский язык и литература</title>
    <ns>0</ns>
    <id>288023</id>
    <revision>
      <id>5728290</id>
      <parentid>5434081</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:33:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Чешский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728290</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6599" sha1="agng93eq5ohyh1hnw2mbf92vjxzvh2n" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| КАЧЕСТВО = 3
}}
'''Чешский язык и литература.''' Чешский язык принадлежит к запад. ветви славянск. яз.; два наречия: Ч. (богемское) и моравское. Характер: черты: различение долготы и краткости гласных и слогов, неподвижное ударение на первом слоге, присутствие полугласных r и l (как в санскрите), сохранение двойственного числа и некот. др. старинных форм. Лат. алфавит из 42 букв (если считать отдельно звуки, изобретаемые при помощи надстрочн. знаков, например, ''č'' = ''ч'', ''ř'' = ''рж''). Первая научная грамматика Ч. яз. принадлежит Добровскому (2-е издание 1819), лучшая Gebauer’у (краткая 1890; обширн. историч., т. I—II, 1894—96). Шрамек, «Чешская грамматика» (1870). Ч. нем. словари: Jungmann (5 т., 1835—39), Kott (7 т., 1878—93); Ранк, «Русско-чешский словарь» (1874) и его же «Чешско-русский словарь» (1902). — Литература. В поэзии XIII—XIV&amp;nbsp;в. обработки рыцарск. романов: «Alexandreis», «Tristram», стихотворн. хроника Далимила Мезиржицкого (вскоре после 1314), духовн. песни, легенды переводы псалмов, мистерии, а также дидактич., аллегорич. и сатирич. стихотворения (Смил Фляшка из Пардубиц, умер в 1403).  В прозе — переводы библии, легенды, вообще оживление литературы с основанием пражск. унив. (1348); повести (наиболее оригинальна романтико-дидактическ. повесть «Tkadlecek», то есть «Ткач»), хроники (Пулкава из Раденина, умер ок., 1380; более древн. латинск. хроника Козьмы пражского, умер в 1125), переводы путешествий, различн. законники, обширн. богословско-философск. соч. Фомы Штитного (умер в около 1400) и др. Реформаторск. и писательская деятельность Гуса (умер в 1415) продолжалась чешскими братьями (Кралицкая библия, изд. 1579—93, знаменитейш. труд всей братской литературы, поныне считается образцом Ч. яз.), и трудами Петра Хальчицкого (умер в 1460). Юридич. и полит. соч. Цтибора на Цимоурка (умер в 1494), Вжегрда (умер в 1520) и др.; «Хроника» Вацлава Гаска из Либочан; соч. Даниила Велеславина (умер в 1599), состоявшего во главе литературн. деятельности своего времени. По окончании 30-тилетней войны Чехия впадает в глубокое варварство, национальн. самосознание подавлено. Одиноко стоит вел. педагог Амос Коменский (умер в 1670).  Предвозвестниками Ч. возрождения явились граф Фр. Кинский (1774), историк Пельцель (1775), Прохазка (умер в 1809), писатель для народа Крамериус (умер в 1808), но начало его открывается трудами языковеда Добровского (умер в 1829), а гл. деятелями были ученые Ганка, Шафарик, Палацкий, Юнгман и поэты Коллар и Челаковский. Крупнейш. события этого движения: основание 1818 графом Коловратом Ч. музея, при кот. 1831 открылось литературн. общество «Ч. матица» (Matice ceska); введение в гимназиях Богемии Ч. яз.; появление подложн. рукописей — [[../Краледворская рукопись|краледворской]] (см.) и [[../Зеленогорская рукопись|зеленогорской]] (Любушин суд, см. [[../Любуша|Любуша]]) Второстепен. деятели Ч. возрождения: лирики Камарит (умер в 1883), эпич. поэты Эр. Воцель (умер в 1871), Иар. Эрбен (умер в 1870), сатирики Рубеш (умер в 1852), авторы повестей: Тыль, Марек, Рубеш, Маха, Сабина, Божена Немцова, Хохлушек и др. Вся эта литература, при всем своем громадн. значении в истории Ч. народа, не дала, однако, ни одного первоклассного художественн. произведения. Поэты Галек (умер в 3874), Янда (умер в 1875), Верхлицкий (псевдоним Фрида), Гейдук, Махар и др.; драматурги: Клицпера, Иержабек, Боздех; авторы повестей и романов: Светла, Станьковский, Чех, Неруда, Вяк и др.; историки Томек, Иречек. Воцель, Дудик; слависты Гануш, Гаттала, Гебауер, Бартош и др. Энциклопедии на Ч. яз.: «Slovnik naucny» (1854—74) и «Ottuv Slovnik naucny» (1888 и сл.). Обзоры Ч. литер. на Ч. яз. изд. Иречек (1875—76); Тифтрунк (3-е издание 1885); Бачковский (1888). Флайшганс (1901). Ср. Пыпин и Спасович, «История славян. литератур» (т. II, 1881); Степович, «Очерки истории Ч. литературы» (1886).

[[Категория:Чешский язык]]</text>
      <sha1>agng93eq5ohyh1hnw2mbf92vjxzvh2n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>328999</id>
    <revision>
      <id>5728208</id>
      <parentid>5633060</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Примечания */ sort</comment>
      <origin>5728208</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1423" sha1="jaql0r0alx7o7bv8fk4ybc1hfkfhh0d" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Василий Иванович Григорович
| НАЗВАНИЕ       = О состоянии Художеств в России
| ПОДЗАГОЛОВОК   =
| ИЗЦИКЛА        =
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = {{Северные цветы|год=1826|страницы=3-100}} (Письма I-IV) и {{Северные цветы|год=1827|страницы=3-29}} (Письмо V)
| ИСТОЧНИК       =
| КАЧЕСТВО       = 
| ВИКИПЕДИЯ      = 
| ВИКИЦИТАТНИК   = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    =
| ЛИЦЕНЗИЯ= PD-old-70

}}

* [[О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо I/ДО|Письмо I]]
* [[О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо II/ДО|Письмо II]]
* [[О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо III/ДО|Письмо III]]
* [[О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо IV/ДО|Письмо IV]]
* [[О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо V/ДО|Письмо V]]

== Примечания ==
{{примечания}}

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>jaql0r0alx7o7bv8fk4ybc1hfkfhh0d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо V/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329000</id>
    <revision>
      <id>5728216</id>
      <parentid>3952717</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:53:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>sort</comment>
      <origin>5728216</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35554" sha1="orieb2zq48auso3syosz7loc9su60pq" xml:space="preserve">{{нет заголовка}}

== Письмо V.&lt;ref&gt;Четыре письма о семъ предметѣ были напечатаны въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ 1826 года.&lt;/ref&gt;==
&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;
Еще разъ я послушенъ тебѣ, л. д.! Ты желаешь, чтобы я продолжалъ говорить съ тобою о художествахъ въ Россіи. Желаніе друга мнѣ законъ. Но съ чего начать? Чемъ удовлетворить несытому любопытству твоему?
 
Въ теченіе года Художники наши произвели довольно вещей достойныхъ; но по одному году можно ли судить о художествѣ? Извѣстные Художники трудились, молодые также, исчислитъ всѣ работы ихъ, я сказалъ бы слишкомъ немного, хоти нѣкоторыя стоили бы того, чтобы о нихъ разпространиться. Немного сказалъ бы потому, что изъ произведеніи одногодныхъ нельзя вывести заключенія безошибочнаго ни о настоящемъ состояніи художествъ; ни о будущемъ.

И такъ я обращу вниманіе твое на другой предметъ, нераздѣлимый впрочемъ съ художествами и могущій имѣть вліяніе на состояніе ихъ въ послѣдствіи.

Общество поощренія художниковъ существуетъ уже въ Россіи семь лѣтъ: о немъ и упомянулъ въ послѣднемъ письмѣ моемъ.

А какъ составилось оно, какъ дѣйствуетъ и что можетъ сдѣлать со временемъ: это будетъ содержаніемъ нынѣшняго письма.
 
Изъ предыдущихъ писемъ тебѣ знакомы художества въ Россіи. Художники Рускіе, попеченія Правительства о водвореніи у насъ художествъ и слишкомъ не жаркое вниманіе Публики къ прекраснымъ произведеніямъ художественнымъ и Художникамъ нашимъ потому только, что они Рускіе. Встарину говаривали и даже чувствовали, такъ какъ говаривали, будто бы и дымъ отечества пріятенъ; но въ новѣйшее время подобныя мнѣнія у насъ долго были не въ модѣ и откровенная свѣтскость не скрывала, что пріятнымъ было для нея то лишь, что изъ-за моря.

Публика и высшая и средняя (о да проститъ меня она; не могу лгать предъ другомъ), при всѣхъ успѣхахъ художествъ, при всѣхъ примѣрахъ Правительства, не щадившаго ничего для воспитанія и поощренія художествъ въ Россіи, не имѣла по пристрастію къ иностранцамъ ни полнаго довѣріи, ни даже соразмѣрнаго достоинствамъ уваженія къ Художникамъ отечественнымъ. Отъ сего устаивали только дарованія великія и собственною силою своею созрѣвшія; но едва развившись, или развивающіяся сохли какъ цвѣты, перенесенные подъ чужое небо и брошенные безъ призора. Говоря подобіемъ: нѣсколько капель воды во время могли бы оживить ихъ, но не было рукъ заботливыхъ.

Съ 1812 года война за отечество подѣйствовала на умы. Руское, отечественное получило цѣну въ глазахъ даже любителей иноземнаго, и Публика (конечно не вся) жалѣла иногда уже о томъ, что молодые Художники, не имѣя занятій достойныхъ, уклонялись на другіе пути, далекіе отъ перваго назначенія своего и лишили, можетъ быть, отечество людей, которые при благопріятствующихъ имъ обстоятельствахъ содѣлали бы честь ему. Но она жалѣла иногда, а Художники все оставались безъ пособія и вниманія.

Наконецъ въ 1820 году три особы, убѣжденныя въ истинѣ, что частные люди, соединясь въ Общество для поддержанія тѣхъ, коихъ Правительство образуетъ для пользы общей, могутъ мало по малу, или, какъ Римляне говорили, спѣша медленно, сдѣлать много добраго, рѣшились составить Общество поощренія Художниковъ. Цѣль его слѣдующая; &quot;всѣми возможными средствами помогать Художникамъ, оказывающимъ дарованія, способствовать распространенію всѣхъ изящныхъ художествъ и разными полезными и пріятными изданіями (художественными) угождать публикѣ.&quot;

Учредители сіи были: Петръ Андреевичь Кикинъ, Князь Иванъ Алексѣевичь Гагаринъ и Александръ Ивановичь Дмитріевъ-Мамоновъ.

Для первоначальныхъ дѣйствій составленъ ими капиталъ и постановлены условія Членовъ, управленіе дѣлами Общества предоставлено Комитету, составленному изъ Членовъ, избранныхъ въ полномъ собраніи Общества, который дастъ оному ежегодный отчетъ.

Средства Общества заключаются во взносахъ отъ Членовъ и суммахъ; выручаемой продажею художественныхъ произведеній; ежегодно жалуемой Государемъ Императоромъ Покровителемъ Общества, и частію увеличиваются входящею въ Общество отъ мѣстъ и лицъ, обращающихся къ нему съ просьбою о посредствѣ его въ заказѣ художественныхъ произведеній.

Правительство всегда обращаетъ благодѣтельное вниманіе свое на тѣ начинанія, кои достойны его покровительства или ободренія. Общество поощренія Художниковъ осчастливлено было Монаршимъ благоволеніемъ. Это утвердило и возвысило его. Нынѣ число Членовъ Общества простирается до семидесяти, а издержки, употребляемыя уже на предметы, цѣлію его опредѣленные, до двухъ сотъ тысячь рублей.

Дли свѣдѣнія прилагаю списокъ Членовъ, въ которомъ означены они по старшинству вступленія. Въ немъ ты увидишь, что по крайней мѣрѣ двѣ трети Членовъ принадлежатъ къ числу вельможъ нашихъ, изъ коихъ нѣкоторые давно извѣстны славнымъ и полезнымъ служеніемъ своимъ отечеству.

О составѣ и средствахъ Общества поощренія Художниковь довольно. Поговоримъ о дѣйствіяхъ.

Мѣры, которыя Общество находило съ цѣлію его сообразнѣйшими, заключались въ доставленіи молодымъ Художникамъ такихъ занятій, кои, бывъ соразмѣрны ихъ способностямъ, служили бы вмѣстѣ съ тѣмъ для нихъ самымъ средствомъ къ оказанію дальнѣйшихъ успѣховъ и вмѣстѣ съ тѣмъ были бы для публики пріятны и полезны.

Для сего съ самаго учрежденія Общества занимаемы были Художники Литографическими рисунками, во первыхъ по той причинѣ, что всякой почти рисовальщикъ можетъ съ успѣхомъ трудиться по сей отрасли Искуства, а во вторыхъ потому, что Литографическіе рисунки могутъ скорѣе продажею ихъ возвращать капиталъ Общества, и слѣдовательно умножать способы его для дальнѣйшихъ предпріятій.

Литографическія изданія заключались доселѣ:

Въ рисункахъ съ картинъ;

Въ рисункахъ оригинальныхъ;

Видахъ С. Петербурга и окрестностей;

Образцахъ для начинающихъ учиться рисованью;

Рисовальной Школѣ, лучшей извѣстной доселѣ, съ Реверденя;

Въ прорисяхъ съ головъ и оконечностей илъ картины Рафаэловой: Преображеніе и другихъ мѣлкихъ произведеніяхъ.

Изъ числа Литографическихъ рисунковъ нѣкоторые отличны и могутъ почесться истинно превосходными.

Но поелику одни рисунки на камнѣ не могли служишь занятіемъ для всѣхъ вообще молодыхъ художниковъ, имѣвшихъ нужду въ ономъ, то Общество желало посредствомъ гравированія на мѣди употребить съ пользою труды нѣкоторыхъ. Но сей части произведены слѣдующія работы:

Планы и фасады Богоугодныхъ заведеній и станціонныхъ домовъ, по порученію Министерства Внутреннихъ дѣлъ.

Планы, фасады и разрѣзы съ детальными чертежами образцовыхъ церквей по порученію того же Министерства.

Собраніе примѣчательнѣйшихъ зданій и памятниковъ С. Петербурга: изданіе предпринятое Обществомъ и скоро имѣющее вытти въ свѣтъ.

До сего времени не было еще у насъ ничего подобнаго двумъ послѣднимъ изданіямъ по достоинству ихъ въ отношеніи художественномъ.

По другимъ частямъ художества исполнены слѣдующія работы:

Написанъ иконостасъ въ церковь Александровской мануфактуры.

Написаны нѣкоторыя картины по заказу Общества и другія производятся нынѣ.

Сдѣланы рисунки Американскихъ видовъ по волѣ почивающей въ Бозѣ Государыни ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТЫ АЛЕКСѢЕВНЫ.

Дѣланы были разные Архитектурные чертежи для Общества.

Такъ какъ рѣзьба на камни наименѣе представляетъ у насъ случаевъ къ достойнымъ занятіямъ; то Общество заказало художнику Доброхотову вырѣзать три камеи, изображающіе лики Петра I, Екатерины II и Александра I, а членъ Общества Графъ Д. И. Хвостовъ поручилъ ему же сдѣлать камей съ ликомъ Суворова.

Художнику Кенигу даны средства къ нужному обзаведенію для отлитія патовъ, и значущее число ихъ въ вещахъ выпущено уже въ публику.

Отлита изъ бронзы статуя Актеона трудовъ Профессора Скульптуры Прокофьева для того, чтобы сохранить ее для потомства какъ вещь прекрасную, на которую около тридцати лѣтъ публика не обратила должнаго вниманія.

Общество имѣетъ въ виду отливать по мѣрѣ возможности изъ бронзы и другія старинныя произведенія отличнѣйшихъ нашихъ художниковъ. Собраніе сихъ ваятельныхъ произведеній для Исторіи Художествъ въ Россіи можетъ бытъ любопытно и современемъ весьма драгоцѣнно,

Наконецъ общество поощренія Художниковъ предприняло издавать посредствомъ гравированія на мѣди Литографіи и Металлографіи изображенія знаменитыхъ происшествій, упрочившихъ военную, гражданскую и народную славу Россіи. Предпріятіе сіе удостоилось особенно милостиваго вниманія покойнаго Императора и Его величество даровалъ обществу средства къ успѣшнѣйшему совершенію сего важнаго дѣла.

Общество дѣлало молодымъ художникамъ денежныя пособія и награды; многимъ было полезно ходатайствомъ и посредствомъ въ доставленіи занятій.

Изъ числа первыхъ важнѣйшее сдѣлано художнику Бруни, который, находясь нынѣ въ Римѣ, предпринялъ гравированіе рисунковъ собственнаго сочиненія, для коихъ предметы заимствованы имъ изъ отечественной Исторіи.

Къ наградамъ же между прочимъ относится пожертвованіе Обществомъ Академіи Художествъ трехъ золотыхъ медалей: одной большой и двухъ малыхъ дли поощренія молодыхъ художниковъ, къ Академіи не принадлежащихъ и по сіе время не имѣвшихъ права входить въ соперничество съ воспитанниками Академіи. Сіе пожертвованіе положено дѣлать къ каждому публичному собранію Академіи, которое бываетъ для выпуска воспитанниковъ ея чрезъ каждые три года. Въ Сентябрѣ мѣсяцѣ прошлаго 1824 года, оно уже было сдѣлано и награждены медалями, отъ Общества пожертвованными, живописцы: Тверской, Ивановъ и граверъ Фридерици.

Три молодые Художника, два брата Чернецовы Пейзажисты и Головня Историческій Живописецъ, обучающіеся на счетъ Общества здѣсь въ С. Петербургѣ, подаютъ весьма хорошія о себѣ надежды.

Тыроновъ, Крыловъ и еще нѣкоторые молодые Художники съ дарованіями приняты подъ покровительство Общества.

Карлъ Брюловъ Историческій Живописецъ и Александръ Брюловъ Архитекторъ отправлены на счетъ Общества въ чужіе краи для усовершенствованія.

Извѣстія, получаемыя объ успѣхахъ ихъ, занятіяхъ и поведеніи, совершенно соотвѣтствуютъ попеченіямъ о нихъ Общества.

Судя по дарованіямъ сихъ молодыхъ Художниковъ, они будутъ принадлежать къ отличнѣйшимъ нашимъ Художникамъ.

Карлъ Брюловъ занятъ нынѣ по порученію Министра Италинскаго произведеніемъ для Высочайшаго Двора копіи съ Аѳинской Школы Рафаэля Санціо, а Александръ Брюловъ Архитекторъ сдѣлался извѣстнымъ не только успѣхами въ зодчествѣ, но и какъ рисовальщикъ. Будучи въ Неаполѣ, онъ писалъ портреты водяными красками со всей Королевской фамиліи.

Въ заключеніе сообщеннаго мною о дѣйствіяхъ Общества и долженъ сказать тебѣ объ учрежденіи онымъ здѣсь въ С. Петербургѣ выставки на показъ Публикѣ и продажу всякаго рода художественныхъ произведеніи какъ Художникамь, такъ и Обществу принадлежащихъ. Къ учрежденію сему, которое сопряжено съ значущими издержками, Члены Общества побуждены были желаніемъ доставить Художникамъ всѣ средства знакомишь себя съ Публикою, а Любителямъ облегчить возможность пріобрѣтать новыя хорошія вещи.

Выставка открыта въ Генварѣ мѣсяцѣ 1826 года, и по сіе время публика видѣла въ ней съ удовольствіемъ труды Художниковъ извѣстныхъ и познакомилась съ произведеніями Художниковъ молодыхъ и ихъ искуствомъ.

Не стану говорить тебѣ о Мартосѣ, Прокофьевѣ, Графѣ Толстомъ, Варникѣ, Кипренскомъ, Воробьевѣ, Венеціановѣ, Уткинѣ, украсившихъ выставку своими произведеніями, ихъ заслуги по части художествъ извѣстны; но съ особенною радостію сообщу тебѣ, что произведенія Гальберга, Щедрина и братьевъ Брюловыхъ, бывшіе на выставкѣ, подтвердили лестное мнѣніе знатоковъ о ихь необыкновенныхъ дарованіяхъ.

Къ сожалѣнію я не могу послать тебѣ рисунковъ съ ихъ работъ; но, чтобы вовсе не оставить тебя безъ понятія о бывшихъ въ выставкѣ вещахъ, прилагаю два, какіе достать мнѣ было можно: первый съ портрета Варника, имъ самимъ писаннаго, и который съ картины Щедрина, представляющей видъ крѣпости Св. Ангела съ мостомъ и противолежащимъ берегомъ.

Въ рисункѣ съ портрета нельзя было передать совершенствъ его. Въ подлинникѣ же необыкновенное освѣщеніе, вѣрность тоновъ, неподражаемая точность въ соблюденіи свѣта и тѣни, прозрачность тѣней, рисунокъ, словомъ все превосходно въ высшей степени.

Одинъ любитель, до чрезвычайности плѣненный симъ портретомъ, спрашивалъ: нѣтъ ли возможности пріобрѣсти его отъ Художника? -- Но если бы Художникъ и согласился на какихъ либо условіяхъ уступить его; то всякой, кто имѣетъ понятіе о художествѣ, безъ сомнѣнія пожалѣлъ бы о томъ. Есть вещи, которыя не должны принадлежать частнымъ людямъ, и къ числу сихъ вещей принадлежитъ портретъ Варника, также, какъ и портреты Тиціана, Вандика, Веласкеца и проч., не по знатности лицъ, но по достоинству живописи украшающіе Царскія галлереи въ Европѣ. -- Сказавъ это, я невольно вспомнилъ объ извѣстной картинѣ Егорова Истязаніе Спасителя, которая находится въ мастерской у художника уже четырнадцать лѣтъ, но всегда останется достояніемъ Государственнымъ, и безъ сомнѣнія получитъ должное ей назначеніе. Участію многихъ творенія была невниманіе къ нимъ или равнодушіе. Но истинно достойное рано или поздно оцѣняется по справедливости. Причащеніе св. Іеронима, картину Доминикинову также не понимали, но Пуссень указалъ на ея совершенство, и теперь она почитается въ числѣ первѣйшихъ въ свѣтѣ. Что же до картины Егорова относится, то она не только нынѣ по стилю и рисунку есть превосходнѣйшее и важнѣйшее произведеніе нашей школы, но очень, очень надолго такимъ останется -- и даже иногда не потеряетъ цѣны, когда у насъ явятся Рафаелы и Микель-Анжелы.

Изъ рисунка съ картины Щедрина ты увидишь выборъ мѣста. Но тотъ, кто знаетъ ее, не забудетъ ни прелестнаго неба, ни исполинскаго храма Св. Петра, синѣющагося вдали, ни Тибра, ни береговъ его, ни той милой кисти, которая умѣла такъ искусно и свободно поддѣлаться подъ натуру. Произведеніе сіе такъ понравилось въ Римѣ, что многіе желали имѣть его. Художникъ, какъ увѣрили меня, долженъ былъ повторить этотъ видъ восемь разъ, но любя художество и природу, не захотѣлъ быть копіистомъ собственной работы. Всякой разъ онъ измѣнялъ и воздухъ и тонъ картины, и такимъ образомъ произвелъ восемь картинъ, одинъ и тотъ же видъ представляющихъ, равно оригинальныхъ. Примѣръ достойный подражанія!

Другія произведенія Щедрина, бывшія на выставкѣ, также прекрасны, и въ томъ числѣ одинъ превосходный пейзажъ, принадлежащій Ея Сіятельству Графинѣ Нессельроде.

Гальберговъ бюстъ Генеральши Закревской по лѣпкѣ своей и отработкѣ изъ мрамора превосходенъ.

Италіянское утро: Дѣвочка, моющаяся у фонтана, Карла Брюлова, и другія двѣ картины его же. Группа народа при входѣ въ церковь, въ коей совершается служеніе, и Старикъ съ мальчикомъ, славящіе Пресвятую Дѣву предъ образомъ ея (Piferari), привлекали вниманіе всѣхъ посѣтителей выставки прелестію живописи и непринужденностію кисти живописца. Первая картина принадлежитъ Императрицѣ АЛЕКСАНДРѢ ѲЕОДОРОВНѢ, а двѣ послѣднія Графинѣ Нессельроде.

Копіи съ Тиціана Созонова и съ Рафаэля Габерцетеля нравились вѣрностію, съ которою переданы въ нихъ красоты подлинниковъ.

Изъ рисунковъ Александра Брюлова особенно замѣчателенъ былъ видъ храма Юноны въ Агригентѣ. Это живая природа.

Работы здѣшнихъ молодыхъ художниковъ: Иванова, братьевъ Чернецовыхъ, Головни, Тыронова, Крылова и другихъ еще нѣкоторыхъ доказали, что они съ даромъ и съ любовію къ искуству весьма успѣваютъ. Но прости меня, другъ мой; я началъ говорить объ Обществѣ Поощренія художниковъ, а заговорился о выставкѣ. Опять достанется мнѣ за сбивчивость.....

Виноватъ, возвращаюсь къ Обществу: дѣйствія его извѣстны тебѣ. Они дѣлаютъ честь Гг. Членамъ. Цѣль Общества достигается; польза существованія его очевидна и мало по малу усугубится болѣе и болѣе. Но по чемужъ я говорю мало по малу, ты спросишь, когда въ числѣ Членовъ есть особы, имѣющія всѣ способы занять важными дѣлами художниковъ извѣстныхъ и, доставивъ такимъ образомъ отечеству творенія Классическія, дать лучшее направленіе художествамъ? На это отвѣчаю: &quot;Цѣль Общества есть поощреніе дарованій развивающихся. Частнымъ, прекраснымъ дѣломъ Членовъ, имѣющихъ способы, можетъ быть приличное занятіе художниковъ, извѣстныхъ уже своими дарованіями. Члены Общества первые должны и могутъ подать собою примѣрь публикѣ любить и поддерживать ихъ для пользы, чести и славы Отечества.&quot; И этотъ отвѣтъ, слово въ слово заимствованъ изъ отчета, представленнаго Обществу за 1825 годъ Комитетомъ, управляющимъ дѣлами его.

Послѣ сего нужно ли говоришь, что Общество можетъ сдѣлать со временемъ? Оно существуетъ гласно, составлено изъ людей извѣстныхъ; Вельможи наши вообще весьма образованны, любятъ науки и художества, готовы имъ покровительствовать, мы дожили уже до того счастливаго времени, когда можемъ безъ стыда и говорить по Руски и думать по Руски и любить тѣхъ не многихъ Рускихъ, которые красятъ и славятъ нашу великую и прекрасную Россію; слѣдовательно художества быстро пойдутъ впередъ, и симъ много будутъ обязаны Обществу, Увѣренъ, что я сказалъ правду; если же нѣтъ, то да будетъ мнѣ стыдно.

Списокъ Членовъ Общества поощренія Художниковъ.
       
1. Петръ Андреевичь Кикинъ.

2. Князь Иванъ Алексѣевичь Гагаринъ.

3. Александръ Ивановичь Дмитріевъ-Масоновъ.

4. Левъ Ивановичь Киль.

5. Графъ Ксаверій Ксаверіевичь Местръ.

6. Графиня Софія Владиміровна Строгонова.

7. Графъ Ѳедоръ Петровичь Толстой.

8. Ѳедоръ Ѳедоровичь Шубертъ.

9. Викентій Ивановичь Голынскій.

10. Графъ Викторъ Павловичь Кочубей.

11. Евграфъ Ильичь Мечниковъ.

12. Николай Александровичь Челищевъ.

13. Николай Семеновичь Мордвиновъ.

14. Князь Василій Васильевичь Долгорукіи.

15. Графъ Ѳедоръ Андреевичь Толстой.

16. Князь Сергій Николаевичь Салтыковъ.

17. Алексѣй Захаровичь Хитрово.

18. Графъ Василій Валентиновичь Мусинъ-Пушкинъ Брюсъ.

19. Графъ Петръ Ивановичь Апраксинъ.

20. Францъ Ивановичь Лабенскій.

21. Князь Михаилъ Николаевичь Голицынъ.

22. Графъ Иванъ Ларіоновичь Воронцовъ Дашковъ.

23. Князь Павелъ Петровичь Лопухинъ.

24. Дмитрій Павловичь Татищевъ.

25. Дмитрій Львовичь Нарышкинъ.

26. Графъ Павелъ Ивановичь Кутайсовъ.

27. Кирилъ Александровичь Нарышкинъ.

28. Графъ Сергій Павловичь Потемкинъ.

29. Алексѣй Романовичь Томиловъ.

30. Маркизъ Филипъ Осиповичь Паулуччи.

31. Иванъ Ѳедоровичь Паскевичь.

32. Павелъ Михайловичь Лосунскій.

33. Графиня Александра Григорьевна Лаваль.

34. Константинъ Яковлевичь Булгаковъ.

35. Александръ Николаевичь Мордвиновъ,

36. Графъ Юлій Помпеевичь Литта.

37. Иванъ Дмитріевичь Чертковъ.

38. Графъ Михаилъ Семеновичъ Воронцовъ.

39. Дмитрій Осиповичь Барановъ.

40. Князь Борисъ Алексѣевичь Куракинъ.

41. Семенъ Филипповичь Мавринъ.

42. Александръ Васильевичь Кочубей.

43. Графъ Александръ Григорьевичь Кушелевъ Безбородко.

44. Князь Дмитрій Владиміровичь Голицынъ.

45. Князь Алексѣй Борисовичь Куракинъ.

46. Василій Александровичь Пашковъ.

47. Демьянъ Васильевичъ Кочубей.

48. Графъ Дмитрій Ивановичь Хвостовъ.

49. Арсеній Андреевичь Закревскій.

50. Князь Александръ Яковлевичь Лобановъ-Ростовскій.

51. Андрей Петровичь Сапожниковъ.

52. Василій Ивановичь Григоровичь.

53. Князь Николай Григорьевичь Репнинъ.

54. Графъ Дмитрій Николаевичь Шереметевъ.

55. Графъ Василій Петровичь Заводовскій.

50. Андрей Ивановичь Сабуровъ.

57. Графъ Северинъ Осиповичь Потоцкій.

58. Василій Васильевичь Левашевъ.

59. Марья Яковлевна Нарышкина.

60. Иванъ Егоровичь Бальшъ.

61. Графиня Елисавета Ксаверіевна Воронцова.

62. Княгиня Надежда Ивановна Голицына.

63. Василій Алексѣевичь Перовскій.

64. Графъ Евграфъ Ѳедотовичь Комаровскій.

65. Сергій Семеновичь Уваровъ.

66. Николай Дмитріевичь Дурновъ.

67. Графъ Аркадій Ивановичь Марковъ.

68. Алексѣй Николаевичь Авдулинъ.

69. Графъ Алексѣй Ѳедоровичь Орловъ.

76. Левъ Алексѣевичь Перовскій.
&lt;/div&gt;

== Примечания ==
{{примечания}}

{{PD-old-70}}

{{нет категорий}}
[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>orieb2zq48auso3syosz7loc9su60pq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329002</id>
    <revision>
      <id>5728207</id>
      <parentid>5633059</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Примечания */ sort</comment>
      <origin>5728207</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1003" sha1="g7c6ex33i4gjt3pyrb38dk31sk8fp8y" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Василий Иванович Григорович
| НАЗВАНИЕ       = О состоянии Художеств в России
| ПОДЗАГОЛОВОК   =
| ИЗЦИКЛА        =
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = {{Северные цветы|год=1826|страницы=3-100}} (Письма I-IV) и {{Северные цветы|год=1827|страницы=3-29}} (Письмо V)
| ИСТОЧНИК       =
| КАЧЕСТВО       = 
| ВИКИПЕДИЯ      = 
| ВИКИЦИТАТНИК   = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    =
| ЛИЦЕНЗИЯ= PD-old-70

}}

* [[/Письмо I|Письмо I]]
* [[/Письмо II|Письмо II]]
* [[/Письмо III|Письмо III]]
* [[/Письмо IV|Письмо IV]]
* [[/Письмо V|Письмо V]]

== Примечания ==
{{примечания}}

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>g7c6ex33i4gjt3pyrb38dk31sk8fp8y</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо I/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329003</id>
    <revision>
      <id>5728210</id>
      <parentid>926662</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Письмо I. */ sort</comment>
      <origin>5728210</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="320" sha1="rlxvutmzes1ni6oju3isr1tgfu547h3" xml:space="preserve">== Письмо I. ==
{{OCR-on}}&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;
&lt;pages index=&quot;Северные цветы на 1826 год.djvu&quot; from=14 to=31 fromsection=&quot;Письмо I&quot; tosection=&quot;Письмо I&quot;/&gt;
{{OCR-off}}&lt;/div&gt;

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>rlxvutmzes1ni6oju3isr1tgfu547h3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо II/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329004</id>
    <revision>
      <id>5728212</id>
      <parentid>925150</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Письмо II. */ sort</comment>
      <origin>5728212</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1960" sha1="qpfy01ggnuq88nynazs4yjjw3hmxvrm" xml:space="preserve">== Письмо II. ==

{{OCR-on}}&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/31|num=20|section=Письмо II}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/32|num=21|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/33|num=22|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/34|num=23|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/35|num=24|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/36|num=25|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/37|num=26|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/38|num=27|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/39|num=28|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/40|num=29|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/41|num=30|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/42|num=31|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/43|num=32|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/44|num=33|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/45|num=34|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/46|num=35|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/47|num=36|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/48|num=37|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/49|num=38|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/50|num=39|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/51|num=40|}}
&lt;/div&gt;{{OCR-off}}
&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>qpfy01ggnuq88nynazs4yjjw3hmxvrm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо I</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329088</id>
    <revision>
      <id>5728209</id>
      <parentid>5641179</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728209</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23191" sha1="ncbq6zvyixfm2d5rynt2p99hll8is00" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Василий Иванович Григорович
| НАЗВАНИЕ       = О состоянии художеств в России. 
| ЧАСТЬ          = Письмо I
| ИЗЦИКЛА        = [[О состоянии Художеств в России (Григорович)|О состоянии художеств в России]]
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = {{Северные цветы|год=1826|страницы=3-20}}
| ИСТОЧНИК       =
| ДРУГОЕ         =
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = 
| СЛЕДУЮЩИЙ      = [[../Письмо II|Письмо II]]
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
| КАЧЕСТВО       =
| СТИЛЬ= indent
}}
Я исполняю твое желание, любезный друг! Готов представить тебе очерк состояния художеств в России. Но, по простой пословице Русской уговор лучше денег: хочу с тобою наперед условиться.

Ты много видел, много знаешь; но (почему не сказать правды)? не знаешь еще своего отечества. Воспитанный далеко от него, под чужим небом, ты нов в России. Ты смотришь на нее сквозь уменшительное стекло, которое приобрел в чужих краях от своих наставников; а потому и не удивительно, если многое в письмах моих покажется для тебя новым и, быть может, несовершенно справедливым. Не будь опрометчив в заключениях; это первое условие, Второе: не жди от меня невозможного. Мои дела и обстоятельства не позволяют мне написать к тебе в это время более трех, или четырех писем. В них я не могу всего высказать, и так останься на первый раз доволен малым. Наконец третье: позволь мне сделать небольшое вступление, а потом говорить о деле в общих выражениях без подробностей, которые завели бы меня очень, очень далеко.

Начнем: Изящные искусства тогда становятся достойными сего имени, когда они начинают приближаться к своей цели. Первые опыты дикаря в резьбе, или в раскрашивании, не могут быть называемы ни скульптурою, ни живописью, хотя бы и имели они некоторый признак подражания природе. Искусства изящные услаждают бытие человека. Может ли чувствовать нужду в сем услаждении тот, кто не умеет удовлетворить первым потребностям жизни? Художества начинались с образованием народов. По этому можно утвердительно сказать, что у Славян, предков наших не было художеств. Они имели богов, изображали их под принятыми видами; но виды сии были уродливы не менее того, как и самые понятия их о божестве были весьма странны и нелепы.

Сношения с Греками до Владимира великого не могли послужить к пользе в сем отношении. Причина: различие вер и образ жизни Славянороссов. Но при Владимире принятие веры христианской привело к нам и науки и искусства. С X века художества появились в России; воздвигнуты храмы по образцу тогдашних греческих; живопись, мозаика и резьба украшали их: и если бы в последствии не суждено было России испытать бедствий ужасных, чрезвычайных; то нет сомнения, что в XIII и XIV веках она могла бы для Европы быть тем же, чем была Европа для России в царствование Петра I.

Храмы умножались. Знатнейшие были сооружены в Киеве, Чернигове, Новгороде и Владимире. Они требовали живописи; но живопись сия могла ли возвыситься в то время выше того состояния, в котором была она при самом начале своем. Подражание принятым образцам и понятия века, недопускавшие ничего нового, особенно в отношении к изображениям священным, которые одни составляли предмет живописи, связывали дарования. Если же художества не упали у нас совершенно: то сему причиною повременное появление людей даровитых, которые по крайней мере шли верно по тропе проложенной. В наших летописях встречаются похвалы чрезвычайные иконописцам и другим искусникам. Положим, что вкус тогда не был ни сколько образован; но отзыв об одних и молчание о других доказывают, что наши предки различали уже между худым лучшее.

С тех пор, когда Россия свергла иго могольское, государи наши начали чувствовать необходимость в просвещении народном. Были призываемы иностранцы; но добрые предки наши не много лучше смотрели на тех, как ныне&quot; Китайцы на Европейцев. Успехов было мало, Государи сами не могли быть чужды предрассудков своего времени, были недоверчивы, и хотя желали добра своим подданным, но в отношении к образованию их действовали медленно. Россия ждала гения-воскресителя: наконец он явился.

Петр великий постиг первый, что народу рускому не должно оставаться долее на чреде посредственности. Он взвесил дух и силы народа; уничтожил преграду, отделявшую Россию от Европы, и открыл пути, по которым должны были проникнуть в всё лучи света благотворного. Он всё обнимал, всё видел, всё исследовал. Он знал что иностранцы, призванные в Россию, (люди по большей части с великими достоинствами), принесут пользу новому отечеству, но менее прославят Россию, нежели верные, родные сыны её, Не место говорить здесь о том, в какой степени пользовался сей великий государь пособиями ума и познания иностранцев, при нём бывших. То истина, что он хотел иметь везде и во всём свое; что не было отрасли познаний человеческих, для которой он не назначал бы Россиян, и что не было предприятия его, которое не увенчалось бы полным успехом.

Пусть охотники до старины соглашаются с похвалами, приписываемыми каким-то Рублевымь, Ильиным, Ивановым, Васильевым и проч., живописцам, жившем гораздо прежде времен царствования Петра: -- а сим похвалам мало доверию. Все успехи тогдашних художников могли состоять в чистоте и нежности работы, приятности красок, словом, в механизме, но не более. Им недоставало образцев. Они не знали древних. Если же художники руские, жившие в это время, равнялись с современными греческими, или если даже и превозходили их в чём нибудь, то всё это небольшой шаг к совершенству. Правда, в южной России издавна были довольно хорошие зодчие и живописцы. Влияние Польши на Малороссию, во многих отношениях вредное или последней, было причиною раннего образования вкуса между художниками сего края. Можно сказать утвердительно, что во всей Малороссии нельзя найти ни одного старинного образа, подобного тем, которые встречаются в знаменитых церквах Москвы и других городов великороссийских; но это частность, а я говорю вообще.

Художества (помни, любезный друг, что я разумею их в надлежащем смысле) художества водворены в России Петром великим. С сих пор начинается их бытие в нашем отечестве. С сих пор они заслуживают внимание.

Известно, что Петр, возвратясь из чужих краев, где он ничего не опустил без внимания, где столь часто любовался творениями Художеств, и где даже сделал значущее приобретение картин, особенно фламандской школы и других художественных произведений; отправил несколько молодых людей в чужие край учишься художественным. Земцов, Еропкин обучались вне отечества архитектуре, а Никитин, Матвеев, Захаров, Меркурьев и Васильевский живописи. Не могу тебе дать полного понятия об успехах сих художников. Их произведения слишком мало известны. Полагать должно, что Никитин и Матвеев превозходили прочих. О первом я сужу так по отличному уважению к нему Петра великого, по втором потому, что он писал образа и портреты для двора, имел еще при Петре I (если только надпись на одной картине, мною виденной не поддельна), звание гоф-маллера, Матвеев был действительно весьма отличный художник. Произведения, ему приписываемые, соединяют в себе многие достоинства живописи: хороший рисунок, сильный тон красок, кисть наиприятнейшую. Матвеев может быть поставлен наряду с весьма хорошими живописцами голландской школы.

Со времен Петра, церкви, особенно в столицах, начали строить в лучшем вкусе и наполнять их прекрасными священными изображениями. Возвратившиеся художники наши без сомнения были занимаемы. Они могли иметь учеников, которые в свою очередь образовали других, и так художество распространялось. По мере умножения надобности в искусствах умножались и люди искусные. Сооружение храмов, дворцов и здании частных давало пищу художествам. Но мы столь мало знаем ход последних в сие время, что весьма трудно определить его с точностью. От людей просвещенных, которые исключительно могут заниматься сим предметом, остается ждать в последствии верных о нём сведений. Они могут быть весьма любопытны. Жаль только, естьли самые произведения не сохранятся до тех пор. Не умею описать тебе сожаления, с каким я смотрел неоднократно на местные образа здешней Семионовской церкви (сооруженной по чертежу Земцова). Они теперь уже много потерпели, хотя ни как нельзя отнести произведение их далее последних годов царствования императрицы Анны Иоанновны, или первых Елисаветы Петровны. Прекрасный рисунок, стиль более чистый, нежели каков виден обыкновенно в тогдашних живописных работах, доказывают, что образа сии произведены рукою искусною. Я ничего не мог о них узнать достоверного; но полагаю, что они должны принадлежать Никитину, или кому либо из его товарищей, в соборе, что в здешней Петропавловской крепости, есть образа Матвеева.

Петра не стало; но художества уже существовали, хотя и не утвердились еще. Вновь художников в чужие краи для усовершенствования не посылали, но довольствовались теми, которые были, или приглашали иностранцев.

Мирное в начале правление Елисаветы позволило обратить её главнейшее внимание на дела внутренние. Слава двора руского требовала блеска.

Императрица воздвигла величайшие здания и украсила их великолепнейшим образом. Довольно напомнить тебе о Смольном монастыре, Зимнем и Царскосельском дворцах, произведениях зодчества, достойных существовать в позднейшем потомстве. Ты имеешь уже о них понятие из чертежей, мною не задолго пред сим к тебе посланных. Это памятники искусства знаменитого графа Растрелли. Кстати сказать здесь, что Гваренги (ты верно слыхал о нём) часто говаривал: &quot;я не могу видеть церкви Смольного монастыря, не сняв шляпы.&quot; Он находил план сей церкви превосходным, и ему можно верить.

Надобность в художниках во всех родах была причиною вызова многих из чужих краев вновь. Отличнейшие из них были: граф Ротари, славный исторический живописец, и Фонтебаско, написавший много плафонов. Первого есть прекраснейшая картина в Александроневской лавре, представляющей Рождество Спасителя. Мысль сей картины заимствовал художник в известной Ночи Корреджиа: свет исходит от Божественного младенца и освещает все предметы. В действии света и тени, в силе картины, в прелести колорита, Ротари слишком далек от своего неподражаемого образца, но в стиле рисунка едва ли не превозходит его. Есть в Петергофе большое собрание портретов руки сего художника. Ротари умер в первые годы царствования Екатерины II, я, если не ошибаюсь, в 1768 году. Работы Фонтебассо находятся в Царскосельском и других дворцах. Они отзываются манером Тиеполо. Торелли (весьма отличный художник), был также приглашен в Россию. Он расписал между прочим Китайский дворец, что в Ораниенбауме в саду. Пылкое воображение, свобода исполнения и прелестный манер отличают работы сего художника.

Все произведения сих художников нравились императрице; но она желала дать способы Руским превзойти их, и положила первое основание Академии художеств. Это было в 1758 году.

Кто бы поверил, что в сие самое время явится художник руской, достойный соперничества с первейшими современными художниками Европы? Но он был действительно для славы России и своего века. Хочешь знать имя его? это Какоринов.

Всё, что могу сообщить о нём по словам покойного Гловачевского, первого инспектора Академии, умершего за два года пред сим, заключается в том, что Какоринов, уроженец Сибирский, строил вместе с Чеватинским церковь св. Николы Морского, что Чеватинский был старее его летами, следовательно мог быть его учителем, а Чеватинский вероятно учился у одного из пенсионеров Петра великого, и наконец, что Какоринов, во время основания Академии, имел уже славу и пользовался покровительством Ивана Ивановича Шувалова, известного вельможи-Мецената, первого начальника Академии. Вот все сведения о Какоринове. О достоинствах его в качестве зодчего скажу после. Теперь присовокуплю только, что в тоже время был какой-то живописец Аргунов, первый учитель известного в последствии Лосенка, и еще один руский живописец, имевший исключительное право писать портреты императрицы Елисаветы Петровны. К сожалению покойный Гловачевский, часто рассказывая мне о семь, не мог припомнить имени сего художника.

В это время приглашены были из чужих краев для составления Академии: Лоррен, живописец перспективный, Кювилье исторический, Жилетт скульптор и Ла Мотт архитектор. Какоринов также назначен быль профессором Академии. Сорок человек учеников было взято из Московского университета для образования школы.

Первые художники, вышедшие из оной, были Баженов и Старов, оба отличные зодчие; Лосенко и Козлов исторические живописцы, из коих первый принес весьма важную пользу художествам в России, а последний служил Академии и имел свою особенную школу. О Художниках сих буду говорить в следующем письме подробнее. Они принадлежат более веку Екатерины II, с началом которого начинается новая эпоха художеств в России.

[[Категория:Василий Иванович Григорович]]
[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>ncbq6zvyixfm2d5rynt2p99hll8is00</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо IV/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>329763</id>
    <revision>
      <id>5728215</id>
      <parentid>926657</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:53:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Письмо IV. */ sort</comment>
      <origin>5728215</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2899" sha1="rtilceuajdbp0y2grxjmxzafq4zn6nz" xml:space="preserve">==Письмо IV.==

{{OCR-on}}&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/81|num=69|section=Письмо IV}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/82|num=70|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/83|num=71|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/84|num=72|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/85|num=73|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/86|num=74|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/87|num=75|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/88|num=76|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/90|num=77|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/91|num=78|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/92|num=79|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/93|num=80|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/95|num=81|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/96|num=82|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/97|num=83|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/98|num=84|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/99|num=85|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/100|num=86|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/101|num=87|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/102|num=88|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/103|num=89|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/104|num=90|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/105|num=91|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/106|num=92|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/107|num=93|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/108|num=94|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/109|num=95|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/110|num=96|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/111|num=97|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/112|num=98|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/113|num=99|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/114|num=100|section=Письмо IV}}
&lt;/div&gt;{{OCR-off}}
&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>rtilceuajdbp0y2grxjmxzafq4zn6nz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо II</title>
    <ns>0</ns>
    <id>330009</id>
    <revision>
      <id>5728211</id>
      <parentid>5640617</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:52:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728211</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26502" sha1="0r0ec0pvg99hfp0pt9z1dyjom6lg99e" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Василий Иванович Григорович
| НАЗВАНИЕ       = О состоянии художеств в России. 
| ЧАСТЬ          = Письмо II
| ИЗЦИКЛА        = [[О состоянии Художеств в России (Григорович)|О состоянии художеств в России]]
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = {{Северные цветы|год=1826|страницы=20-40}}
| ИСТОЧНИК       =
| ДРУГОЕ         =
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = [[../Письмо I|Письмо I]]
| СЛЕДУЮЩИЙ      = [[../Письмо III|Письмо III]]
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
| КАЧЕСТВО       =
| СТИЛЬ= indent
}}
В предыдущем письме я дал тебе, любезный друг, легкое понятие о ходе художеств в России до времен Екатерины великой. Теперь бросим взгляд на состояние их в её счастливое царствование.

Академия художеств, заведенная при Елисавете, не получила еще надлежащего прочного существования. Смерть воспрепятствовала сей императрице исполнить это. Екатерина довершила начатое. В 1764 году она утвердила устав Академии; даровала ей привилегию; назначила весьма значущие суммы на содержание Академии и награды за успехи и искусство, а в 1765 торжественно положила первый камень основания прекраснейшему, огромнейшему и величественнейшему дому Академии.

Я упоминаю о нём; потому что он почесться может одним из превосходных публичных зданий, во всей Европе существующих. Утверждают, что многие проекты для него были представлены, но императрица, всегда осторожная во всех делах своих, не решилась сама сделать выбора, не узнав прежде мнения о сих проектах людей опытных и искусных, и для того повелела послать их в Париж для рассмотрения в тамошней Академии. Французская Академия судила сии проекты строго, и решительно предпочла прочим один, во всех отношениях преимущественнейший; проект сей быль Какоринова.

Ты знаешь, что в публичных зданиях при условия наиболее необходимы: удобство в расположении, прочность в сооружении и величие в целом. Здание Академии соединяет в себе выполнение всех сих условий. Прибавь к тому еще соразмерность частей, хороший стиль и огромную массу, две тысячи четыреста квадратных сажень занимающую и от одиннадцати до двенадцати сажень имеющую возвышения, и ты состоишь себе некоторую идею о том величий, которого должно быть исполнено подобное здание.

Меня уверили, что мысль Академического здания взята с известного Казертского дворца близ Неаполя. Судя по времени сооружения его это правдоподобно, Рисунки сего дворца изданы Ванвителлием в 1756 году; но согласиться с сим значило бы отымать славу у нашего зодчего. Казертский дворец и С. Петербургская Академия имеют форму параллелограма в плане и украшены пиластрами дорического чина: но можно ли назвать это сходством? Казертский дворец имеет четыре двора, а здание Академии наук. Средний академческий круглый превосходен. Но форме и величине это почти Пантеон римский, только без свода. Притом ни расположение, ни самые соразмерности частей и целого не сходны в сих зданиях. В академическом всё принадлежит Какоринову. Где же, ты спросишь, получил Какоринов столь великие познания и вкус, что, не руководствуясь известными памятниками, произвел первый из руских во всех отношениях образцовое здание? На это отвечаю: он был гений. Некоторые полагают, что граф Растрелли был его учителем, но я имею причины в сем сомневаться: до Растреллия были в России славные зодчие. Здания, сооруженные ими и самым Растреллием, могли научишь Какоринова. Впрочем заметить должно, что вкус сего последнего и чище и обработаннее.

К сожалению в С. Петербурге нет ни одного строения, кроме академического, которое можно бы приписать Какоринову. Старинные домы частные изменены до того, что нельзя поверить, чтобы С. Петербург существовал более тридцати лет. Пять, или шесть зданий и несколько церквей напоминают только о веке Петра и Елисаветы. Вкус ли, или другие какие причины это произвели, реши ты сам; а я обращаюсь к художникам.

Баженов и Старов учились в Академии под руководством Какоринона и Ла Мотта, который также был отличный зодчий. Баженов умер в 1799 году, а Старов лет за десять пред сим. Первый был весьма уважаем за свои дарования и искусство. Проект его возобновления Кремля почитают превосходным. Он остается неисполненным. Старов известен, как художник с величайшими дарованиями. Главная церковь Александроневской Лавры одна из самых лучших в России; Таврический дворец, коего большая галерея достонииа соперничества с превосходными творениями Палладиев, прекрасная церковь св. Софии в Царском Селе и другие здания ставят Старова в число знаменитейших руских зодчих.

Один просвещенный любитель назвал Лосенка Ломоносовым в живописи. Я согласен с ним несколько. Ломоносов и Лосенко оставили каждый в своем искусстве образцы для подражания. Лосенко был весьма хороший рисовальщик. В бытность свою во Франции и Италии он обратил на себя внимание и, возвратясь в отечество, посвятил себя Академии и был, можно сказать, основателем, руской школы, имеющей характером своим верность рисунка. Две академические фигуры, писанные Лосенком, находящиеся в Академии и другие его произведения по части исторической живописи, показывают, что он живя в Париже во время Буше, столько имел в себе силы, что принял в руководство прекрасную Натуру. Он много учился с антиков; множество сделал образцовых рисунков для воспитанников и вел их по настоящей дороге. Не льзя похвалить колорита Лосенка, но должно отдать ему справедливость, как первому художнику живописцу, давшему у нас хорошее направление художествам. В его произведениях видно чувство, виден ум, видны дарования великие. Нельзя смотреть равнодушно на голову св. Апостола Андрея, написанную сим превосходным художником. Чувство самоотвержения в ней выражено в высшей степени. Это произведение находится в Академии художеств.

Козлов, живописец исторический, не был гений; но он, как умной человек и как человек с дарованиями, служил Академии и воспитанникам; кроме того имел у себя собственную школу живописи, из которой вышли многие хорошие живописцы. В Академии есть его картина: отречение св. Апостола Петра.

К сему же времени должно еще причислить Рокотова, художника хорошего по портретной части и Чемезова и Коллакова граверов.

Все сии художники сделались более, или менее известными до вступления на престол Екатерины великой и по времени образования своего принадлежат веку Елисаветы.

Я сказал уже выше, что Академия получила настоящее учреждение свое при Екатерине. Главным начальником назначен тогда же Бецкий, весьма просвещенный вельможа. Под его-то начальством и руководством первого директора Академии Какоринова, при неусыпных стараниях профессоров, в числе которых находился и Торелли, известный живописец исторический, Академия произвела в короткое время многих достойных художников. В течение тридцатичетырехлетнего царствования Екатерины Академия успела приобресть европейскую славу. Многие великие люди вменяли себе в честь принадлежать к числу членов её. Знаменитейшие художники иностранные, здесь и вне России находящиеся, искали звания Академиков, или почетных вольных общников. Фельтен, здешний уроженець, ученик и помощник графа Растрелли, архитектор, известный многими прекрасными зданиями и особенно превосходною лестницею, находящеюся в академическом здании; Фальконет, знаменитый ваятель, вызванный для произведения памятника Петру великому, Гваренги, один из славнейших архитекторов XVIII столетия; Допен исторический живописец, весьма отличный художник; Лампи и многие другие, жившие в России, были членами Академии. Не исчисляя произведениий сих знаменитых художников, что конечно увлекло бы меня слишком далеко, я скажу только, что все они, украшая столицу и Россию своими творениями, способствовали распространению вкуса и любви к искусствам.

Екатерина, имея в виду истинную пользу народа своего, не щадила сумм на сооружение и украшение великолепных публичных зданий и памятников; приобрела многие собрания картин, статуи, камеев и прочих художественных вещей и образовала эрмитаж; подарила Академии единственное собрание алебастровых отливков с древних статуй, и словом, всё делала, чтобы споспешествовать художествам в России возвыситься на степень, достойную уважения современников и потомства.

Пример монархини действовал на вельмож, которые (я говорю о знатнейших) наперерыв друг пред другом начали собирать отличнейшие художественные произведения, и некоторые из них действительно составили превосходные,

Век Екатерины утвердил и вкус и художества в России. В её время Академия выпустила около тысячи художников, которые рассеялись по империи и конечно не могли не содействовать своими произведениями полезному на вкус общий влиянию.

Знаменитейшие из художников, явившихся в царствование Екатерины, суть следующие.

По части живописи исторической.

Соколов. К сожалению сей художник жил не долго. Его дарования и искусство заставляют жалеть о ранней смерти его. Он мог бы прославить Россию своими творениями. Он был искусный рисовальщик и хороший колорист. В бытность свою в Риме он полюбил произведения славного в то время Батония и усвоил вкус его; но, идучи собственною своею дорогою, был бы, может быть, и лучше и оригинальнее. Из произведений Соколова одно особенно заслуживает отличное внимания. Это картина Меркурий, усыпляющий Аргуса, в естественную величину, находящаяся в Академии. Его же есть превосходная копия в Александроневской Лавре с картины Петра Теста: Введение во Храм Пресвятыя Богородицы и некоторые весьма хорошие работы у людей частных.

Акимов, художник весьма умный. Он долго служил Академии. Большой почитатель древних произведений и человек обладавший особенным даром приятного слова, он умел поселять в воспитанниках страсть к учению и любовь к прекрасному, Иконостас в Александроневской Лавре и картина в Академии: Геркулесь, сожигающийся на костре, суть лучшие его произведения. В сей последней фигура Геркулеса нарисована весьма хорошо.

Угрюмов. Этот художник имел чрезвычайную способность к многосложным сочинениям; рисовал правильно; колорит его не блестящ в роде Лосенкова. Лучшие творения его кисти суть; покорение Казани и возведение на царство Михаила Феодоровича, принадлежавшие прежде Михайловскому замку и ныне находящиеся в Академии. Но самым лучшим делом его жизни и служении отечеству было образование Егорова и Шебуева, двух знаменитейших художников, нам современных. Подробнейшее сведение об Угрюмове ты можешь получить из журнала изящных искусств.

По части Портретной Живописи.
       
Левицкий. Один из первых художников, явившихся в царствование Екатерины. Кажется, он учился у Рокотова. Впрочем имел свой собственный манер весьма приятный. Краски его блестящи. Он особенно отличался в выполнении материй.

Боровиковский получил в Малороссии, своей родине, первые начала в живописи. Кстати рассказать здесь, каким образом он сделался известным Екатерине. Анекдот о сем послужит доказательством дарований Боровиковского по части изобретения. Во время путешествия по России, Государыня останавливалась в нарочно выстроенных для отдохновения домах, где не было удобных для того у жителей. Один из таких домов был построен вновь в Малороссии, в Миргородском повете (если не ошибаюсь). Предводитель дворянства, известный Капнист желал украсишь сей дом просто, но прилично случаю, и поручил Боровиковскому, который будучи в отставке поручиком, занимался по страсти живописью, написать две или три картины. Художник сделал их несколько, и в том числе две особенно примечательные. Они представляли следующие предметы: одна семь Греческих мудрецов пред книгою Наказа и Екатерину, в виде Минервы, объясняющую им совершенство сего бессмертного творения; а другая Петра великого, орющего землю, Екатерину, в след за ним сеющую семена, и двух Гениев позади Её: Александра и Константина, которые боронят землю, вспаханную и засеянную. Мысль сих картин отменно понравилась Монархине. Она пожелала узнать художника и, узнав его, повелела отправить в Петербург к Ламнию. Прибыв сюда, Боровиковский в самое скорое время сделался соперником своего учителя и, подружась с Левицким, воспользовался у сего последнего тем, что было согласно с его собственным вкусом. Боровиковский был портретный живописец, но он писал весьма много и отлично хорошо священных изображений для церквей. Он был трудолюбив до невероятности. Едва ли кто либо из Руских живописцев произвел столько, сколько Боровиковский. Многие его произведения прекрасны в полном смысле слова. Лучшие находятся в Казанской церкви. Если бы этот художник имел основательнейшие начала, то без сомнения был бы одним из величайших художников России. Впрочем, по обдуманности своих сочинений, совершенной сообразности с избираемыми предметами и механизму живописи, он имеет право на почетнейшее место в числе живописцев наших. Свежесть его красок, кисть (я разумею о лучшем времени сего художника) и выполнение тканей, всегда будут почитаемы образцовыми. Боровиковский писал почти всю Императорскую фамилию.

Щукин учился в Академии. Он также принадлежит к числу отличных Художников. Некоторые портреты написаны им с большим искусством и приятностью. Портрет Императора Павла есть важнейшее его произведение.

По части Пейзажной Живописи
       
Сделались известными: Щедрин (Семен), Матвеев, всегда живший в Риме, Иванов (Михайла), который был вместе с тем и баталическим живописцем, Мартынов и еще некоторые. Первый был чрезвычайно занят при Императоре Павле и произвел некоторые вещи отлично хорошо. С его картин много есть эстампов. Они приятнее картин, потому что Щедрин, при всех достоинствах пейзажиста, имел колорит не совершенно правдивый. Второй сделал себе имя в самом Риме. Он был страстен к своему искусству. Некоторые работы его превосходны. Художник сей любил природу и изображал ее верно. Иванов более известен как рисовальщик; он написал мало картин. По некоторым можно судить, что он был человек с необыкновенными дарованиями. Мартынов, ученик Щедрина, напротив писал очень много; его картины находятся во дворцах и у людей частных. Некоторые превосходны. Их отличают верность тонов, вкус и необыкновенная свобода кисти.

По части Перспективной Живописи

Мы имели своего Каналетта в Алексееве. Этот художник имел дар решительный; лучшие картины его дышат правдою; скажу более, они обманывают зрителя. Это натура. В перспективе воздушной Алексеев был весьма силен; писал весьма много и мало произвел посредственного. Он образовал Воробьева.

Нельзя, говоря о живописцах, позабыть Евреинова, который был превосходный художник по части живописи на финифти.

Сим оканчиваю взгляд на живописцев Екатеринина века. О ваятелях и зодчих Её же времени поговорю после.

[[Категория:Василий Иванович Григорович]]
[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>0r0ec0pvg99hfp0pt9z1dyjom6lg99e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо III/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>330030</id>
    <revision>
      <id>5728214</id>
      <parentid>925699</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:53:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Письмо III. */ sort</comment>
      <origin>5728214</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2534" sha1="gxti481guj6zdeh9x17nltoziob5qz0" xml:space="preserve">==Письмо III.==

{{OCR-on}}&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/52|num=41|section=Письмо III}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/53|num=42|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/54|num=43|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/55|num=44|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/56|num=45|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/57|num=46|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/58|num=47|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/59|num=48|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/60|num=49|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/61|num=50|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/62|num=51|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/63|num=52|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/64|num=53|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/65|num=54|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/67|num=55|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/68|num=56|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/69|num=57|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/70|num=58|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/71|num=59|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/72|num=60|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/73|num=61|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/74|num=62|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/75|num=63|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/76|num=64|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/77|num=65|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/78|num=66|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/79|num=67|}}
{{Страница|Северные цветы на 1826 год.djvu/80|num=68|}}
&lt;/div&gt;{{OCR-off}}
&lt;div class=&quot;oldspell-indent&quot;&gt;

[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>gxti481guj6zdeh9x17nltoziob5qz0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О состоянии Художеств в России (Григорович)/Письмо III</title>
    <ns>0</ns>
    <id>333896</id>
    <revision>
      <id>5728213</id>
      <parentid>5641425</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:53:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728213</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="36576" sha1="oz28bdh2n76ka9bcsxiv6ha1lpn76ce" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = Василий Иванович Григорович
| НАЗВАНИЕ       = О состоянии художеств в России. 
| ЧАСТЬ          = Письмо III
| ИЗЦИКЛА        = [[О состоянии Художеств в России (Григорович)|О состоянии художеств в России]]
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = {{Северные цветы|год=1826|страницы=41-68}}
| ИСТОЧНИК       =
| ДРУГОЕ         =
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = [[../Письмо II|Письмо II]]
| СЛЕДУЮЩИЙ      = [[../Письмо IV|Письмо IV]]
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
| КАЧЕСТВО       =
| СТИЛЬ= indent
}}
Писать коротко о предмете обширном очень трудно. Ясность мыслей и точность выражений требуют предварительной обдуманности; я боюсь за себя: поспешность редко производит что-нибудь хорошее. Сделай милость, будь ко мне снисходителен.

Я обещал говорить тебе в нынешнем письме о ваятелях Руских Екатеринина века, и ты вероятно удивился, почему я ни слова не сказал прежде о ваятелях, предшествовавших сему времени. Виноват, но не более как воевода, который почел себя виноватым за то, что в его воеводской канцелярии не было никаких тяжебных дел.

Ваятелей до царствования Екатерины II Россия вовсе не имела: и вот причина, по которой я умолчал об них, кажется достаточная. Ты в праве более обвинить меня за то, что я сказал так мало о зодчестве в России до царствования Петра Великого. Согласен, но после десяти или двадцати слов, ничего уже не останется говорить мне о сем предмете.

До Владимира великого какие были храмы и даже были ли они точно у язычников, Россию населявших: мы положительно не знаем. Первые храмы христианские я сказал уже, строились по образцу современных Греческих. Последовавшие за сими были также более или менее подражания, уродуемые по прихотям зодчих или строителей. Зодчество Византийского вкуса заменено каким то Готическо-Индейским. Но что за новый характер и как он явился в России, ты спросишь без сомнения: отвечаю объяснением. Наши церкви оставались в планах своих почти неизменными до времен Петровых. Обыкновеннейшая форма планов квадрат с четырьмя столбищами по средине, внутри хоры (кроме среднего главного отдела) с приделами на них, стена олтаря, выдавшаяся полукругом, а если было три престола в ряд или более, то нередко столькими же полукругами выдававшаяся, притвор от главного входа, или крытая галерея снаружи вокруг всей церкви: в сем заключались все планы наших церквей. Но в лицевых своих сторонах они разнообразились до чрезвычайности; и кто наблюдал зодчество Индейцов, тот согласится со мною, что в формах куполов наших церквей есть много общего с куполами Индейских храмов; даже в украшениях наружных очень много восточного вкуса, только не Срацынского или Маврского, а какого то особенного, собственно нашим церквам принадлежавшего. Не путешествия ли в орду вольные и невольные привили сей вкус, или одна прихоть или причудливость зодчих сему виною?

После царя Ивана Васильевича III и до Петра у нас бывали зодчие Европейцы. Они ввели в Россию Итальянско-Готическое зодчество и соорудили многие храмы и здания в сем вкусе.

Церковь Василия блаженного в Москве всегда обращала на себя особенное мое внимание: по общей пирамидальной форме, ее причислить должно к зданиям Готического вкуса, а по девяти куполам её, из коих один другого страннее и один другого затейливее, она есть произведение, не подходящее ни под какой вкус зодчества, произведение, может быть единственное в своем роде в целой Европе по своей странности. Предки наши не имели и не могли иметь понятий о красоте зданий. Они менее просвещены были других Европейцев; богатство составляло крайнюю цель украшений церковных. И вызываемые иностранные зодчие строили, сообразуясь со вкусом земли, в которой находились. От того то некоторые старинные памятники зодчества в России имеют что-то свое.

Обратимся к ваянию: при введении Христианской веры в России кумиры истреблены, и от Владимира до Петра вероятно не было в России ни одной статуи, исключая однако ж изваяний золотых и серебренных, разные предметы изображающих, которые могли быть присылаемы царям в подарок от дворов Европейских, или приобретаемы от иностранцев покупкою, и украшали палаты царские, если не по достоинству художества, то по ценности вещества, из которого состояли. Упоминать о резьбе из дерева, украшений для иконостасов и проч. т. п., почитаю излишним. Золото или позолота давали цену им, а не искусство.

Петр великий первый имел у себя во дворце статуи. Он первой ценил сие искусство. Венера, известная под именем Таврической (она находится в Таврическом дворц), одно из первокласных творений древности, как уверяют, куплена им. Это чудесное произведение лучших времен Греции едва ли известно теперь в чужих краях, но оно достойно соперничества с Венерою Медицисскою и в некотором отношении даже превосходит ее. Венера Таврическая есть дева Венера, Медицисская — жена.

В царствование Елисаветы произведена конная статуя Петра великого, что пред бывшим Михайловским Замком, и императрицы Анны Иоанновны стоящей, достойная некоторого внимания по искусству, но кем именно, точно не известно; последнюю приписывают графу Растрелли: следовательно он был и ваятель. Мало-помалу появились ваятельные произведения в России, но до Гордеева не было ни одного ваятеля Русского.

Теперь будем говорить о художниках наших.

&lt;center&gt;''По части Ваяния:''&lt;/center&gt;

Гордеев. Он был из первых художников, вышедших из Академии при Екатерине. Получив твердые начала в рисовании, он занимался своим искусством под руководством Жилета, образовавшего многих достойныиь ваятелей. Вкус Гордеева был чистый, лепка прелестная, стиль складок в одеждах приближающийся к древнему Греческому. Он произвел многие весьма достойные вещи. Скажу об одной небольшой фигурке, изображающей осень, из обозженной глины. Сие прекраснейшее произведение сделано под пару Фальконетовой фигурке весне, и не боюсь сказать, несравненно превосходнее сей последней. Ты не поверишь? Но я желал бы, чтобы ты имел случай сравнить сии два произведения. Имея вкус образованный и любя правду, ты отдал бы справедливость Гордееву, при всём том, что ты Руских мало знаешь.

Шубин также был весьма отличный ваятель. Его бюсты живы; тело в них есть совершенное тело; все возвышения без сухости и без излишней мягкости, в сем роде произведений он единствен; но в статуях имел менее удачи. В постановлениях и положениях вкус современный французский.

Щедрин (Федос, брат пейзажиста) отличался лепкою; будучи в Париже, он изучал произведения славного Пигаля, и возвратясь в отечество, произвел некоторые вещи во вкусе его прекрасно. Щедринь в произведениях своих не искал красоты идеальной; он следовал природе с большим успехом. Марциас, спящий Эндимион, его копия с несравненного мальчика Пигалева и несение креста, барельеф в Казанской церкви, суть лучшие произведения, которые он когда либо сделал.

Козловский был истинный гений. Воображение пламенное, сочинение умное, исполнение решительное отличали всё выходившее из рук сего знаменитого художника. Он был славный рисовальщик. Почитатель и подражатель Буонаротия, Козловский иногда, подобно сему знаменитому ваятелю, увлекался желанием блеснуть познаниями своими в анатомии и излишествовал в выражении мускулов. Трудно впрочем определить, какое лучшее произведение его. Они все прекрасны, все имеют одни и теже достоинства и (я говорю с тобою, а не с его записными почитателями) почти все один и тот же недостаток. Девочка, сидячая фигура из мрамора, принадлежащая Императрице Александре Феодоровне, кажется, чужда оного, и потому может почесться в числе изящнейших его произведений. Колосальные статуи Суворова на Суворовской площади здесь в С. Петербурге, и Самсона, в Петергофе поставленная, произведены также Козловским. Художник сей много трудился; в Императорском эрмитаже есть его фигура гения из мрамора и несколько небольших произведений из обозженной глины.

Мартос. Творения сего знаменитого художника и имя его известны в целой Европе. Он принадлежит к числу превосходнейших ваятелей новейшего времени. В России он может почесться лучшим из всех, каких она имела и имеет доселе. Современник Гордеева, Щусина, Щедрина и Козловского, он избрал другие пути в своем искусстве. Обдуманное подражание древним постепенно усовершало стиль его и некоторые произведения, им исполненные, изящны в высшей степени. Он менее пылок, нежели каков был Козловский, но произведения его более удовлетворительны в глазах беспристрастного критика. Мартос редко поражает своими творениями с первого взгляда; но они тем более привлекают внимание, чем более смотришь на них; произведения Мартоса не имеют столько прелести и движения, сколько творения знаменитого Кановы, но они не имеют, за то ничего манерного, ничего принужденного, ничего излишествующего. Благородство есть отличительный характер сочинений Мартоса; выполнение его верно, тщательно, приятно; в драпировании фигур он превосходит Канову; а в барельефах и особенно многосложных он едва ли теперь имеет себе равного.

Пределы письма не позволяют мне распространяться в иссчислении произведений Мартоса, их очень много: но я не могу не поименовать тебе по крайней мере важнейших.

К числу сих последних принадлежат памятники, украшающие сад Павловска. Барельефь, представляющий Гименея, потушающего пламенник (на памятнике Великой Княгине Елене Павловне), может идти наряду с произведениями древних Греков; памятник Великой Княгине Александре Павловне, известный тебе по гравировке заглавного листа в сочинениях Жуковского (изд. перв.), есть также одно из лучших творений Мартоса; памятник Императору Павлу и в особенности барельеф, помещенный на цоколе оного, изображающий Августейшее семейство, оплакивающее потерю отца и государя своего, особенно превосходен; статуя Актеона, колосальный памятник гражданину Минину и князю Пожарскому и многие другия произведения Мартоса приносят честь ему и России. Художник сей уже в преклонных летах; но силы гения его еще не угасают: последние его работы не уступают тем, которые им исполнены в лучшие лета жизни; он и теперь трудится.

Посылаю тебе рисунок с одного из последних произведении сего знаменитого художника, не с тем, чтобы я почитал его превосходнейшим (из работ Мартоса трудно сделать подобный выбор), но оно подает два важные предмета к размышлению: во первых назначение и мысль сего произведения, а во вторых искусство художника.

Один набожный вельможа приготовив в церкви поместья своего для себя гробь, хотел украсить оный изваянием Ангела-хранителя, держащего в одной руке образ, дар и благословение родителей, а в другой лампаду, всегда горящую: подобие пламенного усердия к Богу правосудному. Это выполнено Мартосом: из рисунка ты можешь судить о художественном достоинстве сего священного изваяния. Сочинение фигуры в особенности отвечает простоте и величию мысли, святости предмета и важности назначения,

Прокофьев есть последний из ваятелей Екатеринина века. Его произведения, в стиле современном Французском, уступают в строгости форм произведениям Мартоса; но они дышут жизнью. Смотря на них, забываем, что видим пред собою мрамор или бронзу. Актеон его, преследуемый своими собаками, спящий пастушок и Морфей превосходны. В Петергофе есть его работы: бог реки Волхова и тритоны. Чувство, знание и смелость отличают вообще лепку сего художника. Он довольно трудился. Барельефы его имеют большие достоинства: сочинение умное, исполнение свободное, решительное. Некоторые окончены как нельзя лучше.

&lt;center&gt;''По части зодчества''&lt;/center&gt;

явились в царствование Екатерины великой следующие художники:

Волков, художник превосходный. Он имел дарования необыкновенные. Здания, им сооруженные, исполнены чистоты вкуса и совершенной сообразности с их назначением. Странно видеть употребляемые иными зодчими украшения, не соответственные характеру строений; портики, колонады и проч., приличные храмам, дворцам или домам огромным, приставляемые к магазинам, конюшням и тому подобным, несравненно низшее назначение имеющим постройкам. Волков не имел сего излишества. У него всё у места, всё кстати; он много строил. Некоторые здания его могут почесться образцовыми. К числу сих принадлежит Соляной городок (магазин для хранения казенной соли) на берегу Фантанки, и казенный пивоваренный Завод, что на Выборгской стороне здесь в С. Петербурге.

Захаров один из величайших зодчих в России. Он, служа долго профессором архитектуры в Академии Художеств, образовал весьма много отличнейших художников. Его проекты возобновления Исакиевской церкви и соединения зданий, Академии Наук, принадлежащих колоннадами, превосходны в обширнейшем значении слова; по его же проекту возобновлено главное Адмиральтейство в С. Петербурге, здание огромнейшее и, можно сказать, единственное по чистоте архитектуры, согласно частей, соразмерности во всём и изящному стилю. Мельников, зодчий, известный необыкновенными дарованиями своими, обязан Захарову развитием и усовершенствованием оных.

Михайлов (Андрей) достойный отличного внимания по многим прекраснейшим зданиям здесь и вне столицы. В С. Петербурге произведены им Екатерининская церковь, дом Российской Академии, и много домов частных. Достопочтенный художник сей был сотрудником Захарова по Академии и теперь служит ей с величайшею пользою. Опытностью и навыком он приобрел глубокие познания по своей части. Некоторые из последних проектов его превосходны.

Воронихин, известный сооружением Казанской церкви, Горного корпуса, Колонады в Петерговском саду и проч. Он был в большой славе. Теперь его критикуют особенно за Казанскую церковь, однако храм сей хотя и имеет некоторые несовершенства, можешь стать наряду с весьма хорошими церквами в Европе. Местное положение, не позволившее поместить колонаду от главного входа, причиною тому, что она примкнута к боковой фасаде церкви; от этого и самая церковь теряет много виду, а купол её довольно огромный кажется слишком малым по соразмерности со всею массою здания; впрочем, рассматривая сию церковь беспристрастно, найдешь в ней много достоинств; детали (подробности) вообще прекрасны. У Воронихина нельзя отнять его дарований; он был весьма искусный художник и особенно отличался внутренним украшением домов.

Демерцов и Михаилов (Александр) равно принадлежат к числу весьма хороших зодчих сего же времени. Первой известен сооружением Церквей Св. Сергия и Знамения здесь в С. Петербурге, из коих в последней внутренность особенно прекрасна, а второй построением Литейной, принадлежащей Академии Художеств, многими другими строениями казенными и частными и некоторыми проектами, большое достоинство имеющими.

О гравировании на меди я не сказал еще ни слова, хотя и упомянул о двух граверах Руских, явившихся при Елисавете. Впрочем о сем искусстве мало можно сообщить любопытного.

До Петра I не было у нас гравёров. Он вызвал некоторых из чужих краев. В числе их не было отличных. При Елисавете же приглашен в Россию знаменитый Шмит для выгравирования портрета Её Величества, писанного в рост художником Токе. Этот гравер, один из славнейших своего времени, оставался долго в России и образовал Колпакова и Чемезова, упомянутых мною прежде. При Екатерине были у нас довольно изрядные гравёры иностранцы; из Руских же отличились: Скородумов, которого справедливо можно назвать нашим Бартолоцием: он был весьма хороший рисовальщик, (достоинство редкое в гравере) и произвел некоторые эстампы пунктировальным манером превосходно. — Берсенев, который гравировал грабштихом (au burin) чрезвычайно хорошо. Эстамп его с картины Лосенка, представляющей Св. Апостола Андрея, исполнен отлично. По твердости рисунка, чистоте штрихов и точному выполнению картины, это произведение может почесться из лучших вышедших доселе в России. Берсенев скопировал в большом формате эстамп славного Эделинга с картины Филиппа де Шампань, представляющей Моисея, ныне находящейся в Императорском Эрмитаже и произвел другие достойные работы. К сожалению оба художника сии жили не долго. Кошкин, ученик Берсенева, также мог бы быть отличным гравёром, но обстоятельства отвлекли его от занятия сим искусством; о других же граверах упоминать почитаю излишним.

По части резьбы на камнях и стали были в России при Екатерине: Вернье и Егер иностранцы, а из Руских Васильевь и потом Алексеев. Но лучшим в сие время почитался Леберехт, приятностью лепки из воску и чрезвычайною отделкою работ своих замечательный.

Таким образом не было ни одного почти рода художеств, в котором бы не явились при Екатерине Руские художники отличные; но, должно сказать правду, они мало или не так как бы должно занимаемы были публикою. Иностранные, в числе которых были конечно превосходные, а более посредственных; вообще выигрывали во мнении перед Рускими. Князь Потемкин-Таврический едва ли не один был, который предпочитал своим чужеземцам и ни мало от того не был в проигрыше. Дом его, что ныне Аничковской и Таврической Дворцы, были первый переделан, а последний вновь сооружен известным Старовымь. Он употребил потом Волкова. Многих художников имел он при себе и особенно любил Руских. Немногие вельможи следовали его примеру; причина ясная: чтобы безошибочно судить о художествах, нужны познания; чтобы поддерживать оные, нужна любовь; чтобы иметь доверие к художникам, нужно убеждение в их достоинстве; а в то время по недавнему образованию Акадечмии большая часть богатых любителей, избалованные возможностью, которая подавала Французская революция приобретать вещи превосходные славных мастеров за бесценок и не думали о руских художниках.

Одни зодчие наши были не без занятий; но все прочие художества не обращали на себя должного внимания публики.

Не так мыслила, не так действовала Императрица. Великая умела быть великою во всём; и хотя, как уверяют старики, она признавалась, что не имела склонности ни к музыке, ни к художествам, однако, зная, что науки и искусства необходимы в государстве, всегда покровительствовала, ободряла, лелеяла и те и другие. Руские с дарованиями были ей детями. Она любила их как мать, она одна поддерживала всякого достойного художника руского, занимала их и пеклась о том, чтобы они имели способы трудиться. Эрмитаж, любимое местопребывание Императрицы, был наполнен художниками. Государыня не оставляла ни одного почти без того, чтобы не сказать милостивого слова, не ободрить похвалою или покупкою для себя произведения достойного. Зодчество в её время возвысилось. Церкви, дворцы и публичные здания, здесь и в других местах России сооруженные Рускими, удостоверяют в этом. Живопись также усовершилась. Ваяние блистательным образом явилось вновь; и хотя справедливо, что художники, посвятившие себя последнему, мало имели тогда случаев к произведениям важным; однако ж один Георгиевский зал в зимнем дворце, отделанный по проекту славного Гваренги и украшенный мраморными ваятельными работами Гордеева, Мартоса, Козловского и Шубина (если бы не было других превосходных художественных памятников времени Екатерины) доказываешь, сколько желала она видеть увековеченным отличное искусство Россиян, ей современных.

Весьма бы я желал исчислить самое главнейшее, что произведено Рускими по части художеств при Екатерине, но это не возможно: пределы письма слишком для того тесны. Впрочем ты мог заметить из сказанного мною, что художества в России в самое короткое время, по учреждении Академии, сделали исполинский шаг вперед.

Что ж было бы, если бы умы совершенно готовы были воспользоваться вполне сими успехами!

Нельзя не уважать дарований, в ком бы они ни были и где бы ни явились, это правда; но любить украшающие отечество, их поддерживать, возвышать: обязанность всякого, кто имеет к тому средства, у кого есть любовь к стране родной и кто желает ей чести, славы и пользы.

Великие умы, гении необыкновенные принадлежат всему человечеству; но слава их есть неотъемлемая собственность той земли, в которой они родились и созрели.

Помни это, любезной друг! Твое образование, ум, род, знатность, всё ручается за то, что ты можешь некогда возвыситься на степень человека государственного. Истина сия тебе пригодится. Мы Руские еще и теперь не можем хвалиться много тем прекрасным, благородным чувством, которое называют гордостью национальною. Это единственная беда наша. Прощай!

[[Категория:Василий Иванович Григорович]]
[[Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)]]</text>
      <sha1>oz28bdh2n76ka9bcsxiv6ha1lpn76ce</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Географическо-статистический словарь Российской империи</title>
    <ns>0</ns>
    <id>364296</id>
    <revision>
      <id>5728274</id>
      <parentid>5365510</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:25:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728274</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2928" sha1="q6ccxk8i2qkpfheecw1g2t25eu43dq2" xml:space="preserve">{{Отексте
|НЕТ_АВТОРА= 
|НАЗВАНИЕ=Географическо-статистический словарь Российской империи (1863—1885)
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ИСТОЧНИК={{книга|автор=|часть=|заглавие=Географическо-статистический словарь Российской империи|оригинал=|ссылка=|издание=|место=[[w:СПб.|СПб.]]|издательство=|год=1863—1885|том=1—5|страницы=|страниц=|ответственный=составил по поручению [[w:Императорское Русское географическое общество|Императорского Русского географического общества]] [[Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский|П. Семёнов]], при содействии В. Зверинского, Р. Маака, Л. Майкова, Н. Филиппова и И. Бока}}
|ДРУГОЕ=&lt;center&gt;&lt;big&gt;[[{{PAGENAME}}/ДО/Предисловие|Предисловие]] • [[/Словник|Словник]]&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;
|СОДЕРЖАНИЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
| ВИКИСЛОВАРЬ = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

=== Список томов ===
&lt;big&gt;&amp;#x2460;&lt;/big&gt; Том 1: Аа — Гямъ-Маликъ. — [1863]. — viii + 716 с. ([[Индекс:Geo stat rus imp 1.djvu|индекс]]) ({{РГБ|01002714924|1|на сайте РГБ}}) &lt;br&gt;
&lt;big&gt;&amp;#x2461;&lt;/big&gt; Том 2: Дабанъ — Кяхтинское градоначальство. — [1865]. — 897 с. ([[Индекс:Geo stat rus imp 2.djvu|индекс]]) ({{РГБ|01004457676|1|на сайте РГБ}}) &lt;br&gt;
&lt;big&gt;&amp;#x2462;&lt;/big&gt; Том 3: Лаарсъ — Оять. — [1867]. — 743 с. ([[Индекс:Geo stat rus imp 3.djvu|индекс]]) ({{РГБ|01002962731|1|на сайте РГБ}}) &lt;br&gt;
&lt;big&gt;&amp;#x2463;&lt;/big&gt; Том 4: Павастерортъ — Сятра-Касы. — [1873]. — 867 c. ([[Индекс:Geo stat rus imp 4.djvu|индекс]]) ({{РГБ|01002962772|1|на сайте РГБ}}) &lt;br&gt;
&lt;big&gt;&amp;#x2464;&lt;/big&gt; Том 5: Таарджалъ — Яя. — [1885]. — 1000 с. ([[Индекс:Geo stat rus imp 5.djvu|индекс]]) ({{РГБ|01002962752|1|на сайте РГБ}})


----
&lt;center&gt;
{|
|-
|[[Файл:Geo stat rus imp 1.djvu|page=2|180px|center]] || [[Файл:Geo stat rus imp 2.djvu|page=1|180px|center]] || [[Файл:Geo stat rus imp 3.djvu|page=1|180px|center]] || [[Файл:Geo stat rus imp 4.djvu|page=2|180px|center]] || [[Файл:Geo stat rus imp 5.djvu|page=1|180px|center]]
|}&lt;/center&gt;
----

[[Категория:Географическо-статистический словарь Российской империи| ]]</text>
      <sha1>q6ccxk8i2qkpfheecw1g2t25eu43dq2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с абхазского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>365772</id>
    <revision>
      <id>5728302</id>
      <parentid>4614429</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:36:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Абхазия]] в [[Category:Абхазский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728302</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="127" sha1="ducca89jk23g0i9w74u5onwg0tygp6v" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Абхазский]]
[[Категория:Абхазский язык]]</text>
      <sha1>ducca89jk23g0i9w74u5onwg0tygp6v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы со старофранцузского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>365773</id>
    <revision>
      <id>5728315</id>
      <parentid>4614399</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:41:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Франция]] в [[Category:Французский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728315</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="145" sha1="dpo9j26u1ejg7ds1w4lsbswnrnrwrdn" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Старофранцузский]]
[[Категория:Французский язык]]</text>
      <sha1>dpo9j26u1ejg7ds1w4lsbswnrnrwrdn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная хронология</title>
    <ns>0</ns>
    <id>409013</id>
    <revision>
      <id>5728069</id>
      <parentid>4597130</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T14:29:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5728069</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="262" sha1="lc86rffys4lc5a12buji8e3g3bcsxx3" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''ВОЕННАЯ ХРОНОЛОГИЯ.''' См. '''Хронология военная'''{{ВЭ/Нетстатьи}}'''.'''

{{Примечания ВТ}}

[[Категория:ВЭ:Перенаправления в никуда]]</text>
      <sha1>lc86rffys4lc5a12buji8e3g3bcsxx3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная цензура</title>
    <ns>0</ns>
    <id>409014</id>
    <revision>
      <id>5728073</id>
      <parentid>4597131</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T14:32:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5728073</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="250" sha1="7j0kd2x7edvfi1cn8f4h70m914knoy0" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''ВОЕННАЯ ЦЕНЗУРА.''' См. '''Цензура военная'''{{ВЭ/Нетстатьи}}'''.'''

{{Примечания ВТ}}

[[Категория:ВЭ:Перенаправления в никуда]]</text>
      <sha1>7j0kd2x7edvfi1cn8f4h70m914knoy0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обсуждение участника:Vladis13</title>
    <ns>3</ns>
    <id>466254</id>
    <revision>
      <id>5728106</id>
      <parentid>5727932</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T15:06:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* меню предпросмотра страницы */ ответ: Впервые вижу, не могу с этим помочь. (-)</comment>
      <origin>5728106</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="71618" sha1="r1mqsrkn10h8lique4k0fkgltux9x4s" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)
*:*:* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Индекс:Belinskiy_yego_zhizn_i_perepiska.pdf/styles.css&amp;diff=prev&amp;oldid=5727609 Вот], всем сестрам по серьгам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:40, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)

== меню предпросмотра страницы ==

а можно куда-нибудь рядышком с меню навигации по скану страницы приткнуть справку с информацией по хоткеям. сами-то кнопки у меня давно мертвы, но хоткеи, как оказалось, нет, и я сейчас поимел десятиминутный сеанс панического ковыряния в коде в попытке крутануть непонятно как провернувшуюся страницу обратно.&lt;br&gt;
wasd = move&lt;br&gt;
shift+s = - = zoom out&lt;br&gt;
shift+w = + = zoom inи&lt;br&gt;
0 = fit to screen&lt;br&gt;
r = rotate right&lt;br&gt;
shift+r = rotate left&lt;br&gt;
shift+f = flip--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:11, 7 июля 2026 (UTC)
* Впервые вижу, не могу с этим помочь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:06, 7 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>r1mqsrkn10h8lique4k0fkgltux9x4s</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728372</id>
      <parentid>5728106</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:14:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* центровка заголовка шаблона &quot;примечания&quot; */ новая тема</comment>
      <origin>5728372</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="72247" sha1="nfpeskq5t2ayokxovnxt4qakhhnqcw5" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)
*:*:* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Индекс:Belinskiy_yego_zhizn_i_perepiska.pdf/styles.css&amp;diff=prev&amp;oldid=5727609 Вот], всем сестрам по серьгам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:40, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)

== меню предпросмотра страницы ==

а можно куда-нибудь рядышком с меню навигации по скану страницы приткнуть справку с информацией по хоткеям. сами-то кнопки у меня давно мертвы, но хоткеи, как оказалось, нет, и я сейчас поимел десятиминутный сеанс панического ковыряния в коде в попытке крутануть непонятно как провернувшуюся страницу обратно.&lt;br&gt;
wasd = move&lt;br&gt;
shift+s = - = zoom out&lt;br&gt;
shift+w = + = zoom inи&lt;br&gt;
0 = fit to screen&lt;br&gt;
r = rotate right&lt;br&gt;
shift+r = rotate left&lt;br&gt;
shift+f = flip--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:11, 7 июля 2026 (UTC)
* Впервые вижу, не могу с этим помочь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:06, 7 июля 2026 (UTC)

== центровка заголовка шаблона &quot;примечания&quot; ==

а как давно заголовок в {{tl|примечания}} уполз налево? было ли вообще так задумано? при том, что {{tl|примечания ВТ}} остаётся отцентрованным: [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО#Примѣчанія|пример]]. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 23:14, 7 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>nfpeskq5t2ayokxovnxt4qakhhnqcw5</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728428</id>
      <parentid>5728372</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:57:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* отточки */ ответ</comment>
      <origin>5728428</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="73090" sha1="c36xjjtos5uwcj1ybmtu0i83jom808c" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)
* @[[У:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]]. Ещё там [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО|проблема]] с отточкой шаблоном &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{ext|2|}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. (Сейчас я сократил длину точек, проблема должна уйти, но причина осталась.) [https://disk.yandex.ru/i/sidqGBaYTyCexg Выглядит плохо], 1/3 экрана справа смещена и не используется. Точки не переносятся, поэтому браузер их впихивает принудительно игнорируя ширину экрана. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:57, 8 июля 2026 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)
*:*:* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Индекс:Belinskiy_yego_zhizn_i_perepiska.pdf/styles.css&amp;diff=prev&amp;oldid=5727609 Вот], всем сестрам по серьгам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:40, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)

== меню предпросмотра страницы ==

а можно куда-нибудь рядышком с меню навигации по скану страницы приткнуть справку с информацией по хоткеям. сами-то кнопки у меня давно мертвы, но хоткеи, как оказалось, нет, и я сейчас поимел десятиминутный сеанс панического ковыряния в коде в попытке крутануть непонятно как провернувшуюся страницу обратно.&lt;br&gt;
wasd = move&lt;br&gt;
shift+s = - = zoom out&lt;br&gt;
shift+w = + = zoom inи&lt;br&gt;
0 = fit to screen&lt;br&gt;
r = rotate right&lt;br&gt;
shift+r = rotate left&lt;br&gt;
shift+f = flip--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:11, 7 июля 2026 (UTC)
* Впервые вижу, не могу с этим помочь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:06, 7 июля 2026 (UTC)

== центровка заголовка шаблона &quot;примечания&quot; ==

а как давно заголовок в {{tl|примечания}} уполз налево? было ли вообще так задумано? при том, что {{tl|примечания ВТ}} остаётся отцентрованным: [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО#Примѣчанія|пример]]. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 23:14, 7 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>c36xjjtos5uwcj1ybmtu0i83jom808c</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728429</id>
      <parentid>5728428</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T01:02:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* центровка заголовка шаблона &quot;примечания&quot; */ ответ</comment>
      <origin>5728429</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="74571" sha1="s016xe46avkxhslnwe4neqd7l248mw9" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)
* @[[У:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]]. Ещё там [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО|проблема]] с отточкой шаблоном &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{ext|2|}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. (Сейчас я сократил длину точек, проблема должна уйти, но причина осталась.) [https://disk.yandex.ru/i/sidqGBaYTyCexg Выглядит плохо], 1/3 экрана справа смещена и не используется. Точки не переносятся, поэтому браузер их впихивает принудительно игнорируя ширину экрана. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:57, 8 июля 2026 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)
*:*:* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Индекс:Belinskiy_yego_zhizn_i_perepiska.pdf/styles.css&amp;diff=prev&amp;oldid=5727609 Вот], всем сестрам по серьгам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:40, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)

== меню предпросмотра страницы ==

а можно куда-нибудь рядышком с меню навигации по скану страницы приткнуть справку с информацией по хоткеям. сами-то кнопки у меня давно мертвы, но хоткеи, как оказалось, нет, и я сейчас поимел десятиминутный сеанс панического ковыряния в коде в попытке крутануть непонятно как провернувшуюся страницу обратно.&lt;br&gt;
wasd = move&lt;br&gt;
shift+s = - = zoom out&lt;br&gt;
shift+w = + = zoom inи&lt;br&gt;
0 = fit to screen&lt;br&gt;
r = rotate right&lt;br&gt;
shift+r = rotate left&lt;br&gt;
shift+f = flip--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:11, 7 июля 2026 (UTC)
* Впервые вижу, не могу с этим помочь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:06, 7 июля 2026 (UTC)

== центровка заголовка шаблона &quot;примечания&quot; ==

а как давно заголовок в {{tl|примечания}} уполз налево? было ли вообще так задумано? при том, что {{tl|примечания ВТ}} остаётся отцентрованным: [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО#Примѣчанія|пример]]. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 23:14, 7 июля 2026 (UTC)
* Не знаю было ли так задумано. Никогда не встречал чтобы в его параметре title задавался заголовок. Обычно оставляют его пустым, специально чтобы создавалась просто линия вместо заголовка. Поэтому под полем редактирования в блоке «быстрая вставка» 2 варианта примечания: с вики-заголовком и с пустым title. Можно поправить шаблон, но я не уверен как это задумывалось и зачем, если это не используется…&lt;br&gt; Ещё в тексте [[Страница:Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf/196|используется]] зачем-то шаблон {{t|примечания ВТ}} вместе с {{t|примВТ}}. Хотя этот шаблон создан именно на замену второму. Чтобы не создавать у каждого примечания избыточных длинных пояснений-дублей чьи это примечания, которые и так есть в заголовке. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 01:02, 8 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>s016xe46avkxhslnwe4neqd7l248mw9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ТСД2/Шоры</title>
    <ns>0</ns>
    <id>481609</id>
    <revision>
      <id>5728393</id>
      <parentid>3137048</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:09:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728393</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="327" sha1="hulimqzrk5ws9gkf3nnqdk4hdx94tap" xml:space="preserve">{{ТСД
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=шоры
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИВИДЫ=
|ЭСБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ТСД1=Шоры
|ТСД2=Шоры
|ТСД3=Шоры
|СЕКЦИЯ=
}}

[[Категория:ТСД:Поговорки]]</text>
      <sha1>hulimqzrk5ws9gkf3nnqdk4hdx94tap</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ТСД2/Подъячий</title>
    <ns>0</ns>
    <id>492837</id>
    <revision>
      <id>5728430</id>
      <parentid>3865672</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T01:05:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728430</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="575" sha1="iv8517m49c1kc6fs7ooxzwez22omxxa" xml:space="preserve">{{ТСД
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=подъячий
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИВИДЫ=
|ЭСБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ТСД1=Подъячий
|ТСД2=Подъячий
|ТСД3=Подъячий
|СЕКЦИЯ=
}}

[[Категория:ТСД:Растения]]
[[Категория:ТСД:Существительные]]
[[Категория:ТСД:Прилагательные]]
[[Категория:ТСД:Профессии]]
[[Категория:ТСД:Поговорки]]</text>
      <sha1>iv8517m49c1kc6fs7ooxzwez22omxxa</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ТСД2/Вертеть</title>
    <ns>0</ns>
    <id>500805</id>
    <revision>
      <id>5728432</id>
      <parentid>3094349</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T01:28:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728432</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="440" sha1="s6jsczptftmuh0ca9kkqqpkyyo0jywr" xml:space="preserve">{{ТСД
|ВИКИПЕДИЯ=Вертеть, вернуть
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=вертеть, вернуть
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИВИДЫ=
|ЭСБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ТСД1=Вертеть
|ТСД2=Вертеть
|ТСД3=Вертеть
|СЕКЦИЯ=
}}

[[Категория:ТСД:Растения]]
[[Категория:ТСД:Загадки]]</text>
      <sha1>s6jsczptftmuh0ca9kkqqpkyyo0jywr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Толковый словарь Даля (2-е издание). Том 3 (1882).pdf/233</title>
    <ns>104</ns>
    <id>540395</id>
    <revision>
      <id>5728431</id>
      <parentid>3533487</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T01:22:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728431</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="28133" sha1="eyaejq0zxcwvc8doaine32g6vcak2yb" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;TextworkerBot&quot; /&gt;{{колонтитул||''' — .'''|225}}__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Подъесть&quot; /&gt;'''Подъесть''', см. ''{{tsdl|подъедать|}}''.&lt;section end=&quot;Подъесть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъехать&quot; /&gt;'''Подъе{{акут}}хать''', см. ''{{tsdl|подъезжать|}}''.&lt;section end=&quot;Подъехать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюбочный&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}бочный''' ''подбой'', ''подкладка''.&lt;section end=&quot;Подъюбочный&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюлить&quot; /&gt;'''Подъюли{{акут}}ть''', подъелозить, подъегозить, поюлить къ чему, при чѣмъ.&lt;section end=&quot;Подъюлить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюркнуть&quot; /&gt;'''Подъюркну{{акут}}ть''', юркнуть, нырнуть подо что.&lt;section end=&quot;Подъюркнуть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъютный&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}тный''' &lt;small&gt;морс.&lt;/small&gt; подъ корабѣльнымъ ютомъ находящъ.&lt;section end=&quot;Подъютный&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюрлок&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}рлокъ''' ''&lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' чурбанъ, колода, на которую кладутся концами три кругляка, бревешка, подъ коими лѣсовщики разводятъ огонь, тлеющій о{{акут}}бночь.&lt;section end=&quot;Подъюрлок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяблонная&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}блонная''' ''тень''. '''''Подъя{{акут}}блочная''''' ''поспа'', изъ-подъ яблокъ.&lt;section end=&quot;Подъяблонная&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъявиться&quot; /&gt;'''Подъяви{{акут}}ться'''. ''Чѣмъ'' (''съ чѣмъ'' или ''какъ'')''-то намъ будетъ Господу Богу подъявиться'', стихръ.&lt;section end=&quot;Подъявиться&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязвить&quot; /&gt;'''Подъязви{{акут}}ть''' кого, уязвить, огорчить, уколоть намекомъ.&lt;section end=&quot;Подъязвить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязок&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}зокъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс.&lt;/small&gt;'' рыба, весьма похожая на язя.&lt;section end=&quot;Подъязок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязычная&quot; /&gt;'''Подъязы{{акут}}чная''' ''узде{{акут}}чка'', перепонка, которою языкъ приросъ къ '''''подъязы{{акут}}чью'''''. ''Подъязычные черви'', болѣзнь сѣверн. оленя.&lt;section end=&quot;Подъязычная&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяичник&quot; /&gt;'''Подъяи{{акут}}чникъ''', растеніе {{lang|la|Crysosplenium  alternifolium}}.&lt;section end=&quot;Подъяичник&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъякорная&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}корная''' ''доска'', шкуна, &lt;small&gt;морс.&lt;/small&gt; набой, надѣлка, чтобы якорь не портилъ обшивки. '''''Подъя{{акут}}корникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;сѣв.&lt;/small&gt;'' заво{{акут}}зня, лодка.&lt;section end=&quot;Подъякорная&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъямок&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}мокъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; меньшая яма, вырытая въ большой, съ обшивкой, со срубомъ или съ ларемъ, куда стекаетъ деготь и смола, при сидкѣ; въ ''подьямокъ'' идетъ смолы до 40 бочек. ''В Шенкурскомъ уѣздѣ'' большая яма наз. майданъ (какъ и самый заводъ).&lt;section end=&quot;Подъямок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяремный&quot; /&gt;'''Подъяре{{акут}}мный''' ''скотъ'', что ходитъ подъ ярмомъ, тяглый, возовой, подъемный, собств. упряжные волы; иногда и лошади, верблюды, ослы &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; '''''Подъяре{{акут}}мникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''подъяре{{акут}}мница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; то же. ''Ижѣ во станехъ и полкахъ украдетъ подъяреминка, рекшѣ коня или осля, таковымъ руцѣ усеченѣ бываютъ,'' Кормчъ. {{!}}{{!}} * Невольникъ, раб. ''Всякъ подъяремникъ страстей своихъ или прихотей''. '''''Подъяре{{акут}}мничій''''', относящ. къ подъяремному скоту; {{!}}{{!}} * невольничій. ''Вседъ на осля и жребя, сына подяремничія,'' Матфъ. {{lang|la|XXI}}, 5. '''''Подъяре{{акут}}мничать''''', ходить подъ ярмомъ; быть въ тяжкой, ломовой работѣ.&lt;section end=&quot;Подъяремный&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяривать&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}ривать, ''подъяри{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; дразнить, бесить, подстрекать къ ярости, злить на кого, на что: {{!}}{{!}} что, ''&lt;small&gt;вост.&lt;/small&gt;'' приподнять рычагами, подво{{акут}}шить, выжеравить (поджеравить), вызыбать; {{!}}{{!}} ''касп. подъярить парусъ'', подобрать, взять на гитовы. ''Подъяри брамтопъ!'' при поворотѣ противъ вѣтра, тамъ первое приказное слово, послѣ руля: ''Выпусти вѣтеръ!'' и ''кливеръ подъяри!'' '''''Подъя{{акут}}риваться, подъяри{{акут}}ться''''', &lt;small&gt;страдат.&lt;/small&gt; или &lt;small&gt;возвр.&lt;/small&gt; '''''Подъя{{акут}}риваніе, подъяре{{акут}}ніе, подъя{{акут}}ръ, по{{акут}}дъярь, подъя{{акут}}рка''''', дѣйст. по знч. гл. {{!}}{{!}} ''Подъярка'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; крупное ягня, подростокъ, поменьше ярки. '''''Подъя{{акут}}рокъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;сѣв.&lt;/small&gt;'' поярокъ, шерсть со второй стрижки овецъ, съ шестимесячныхъ; первой стрижки ''ярети{{акут}}на''. '''''Подъяро{{акут}}вывать''''' ''коня'', готовить для скачки, сытнымъ и легкимъ кормомъ, выдержкой, пробежкой по зорямъ ипр.&lt;section end=&quot;Подъяривать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъять&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}ть''', см. ''{{tsdl|поднимать|}}''.&lt;section end=&quot;Подъять&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъячий&quot; /&gt;'''Подъячій''', &lt;small&gt;вѣрнѣе&lt;/small&gt; '''''подья{{акут}}чій, поддьячей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; приказный служитель, писецъ въ судахъ; {{!}}{{!}} *крючекъ, бумажная, чернильная душа. {{!}}{{!}} ''Подьячій'' &lt;small&gt;прл. или&lt;/small&gt; '''''подья{{акут}}ческій''''', къ подьячимъ или '''''подьячеству''''' относящс. ''У подьячаго локти на отлетѣ. У подьячаго свѣтлая пуговка души{{акут}} замѣсто. Подьячаго, бойся и лежачаго! Подьячій — любитъ приносъ горячій. Солдатскій отвѣтъ — сейчасъ; подьяческій — завтра. Подьяческая душа на ниткѣ виситъ'' &lt;small&gt;(т. е. по грѣхамъ)&lt;/small&gt;. ''Подьячій и со смерти за труды проситъ. Кто подьячаго обманетъ, тотъ трехъ дней не проживетъ. Подьячимъ и на томъ свѣтѣ хорошо: умретъ, прямо въ дьяволы!'' '''''Подьячникъ,''''' растен. {{lang|la|Pyrola rotundifolia}}, подкопытникъ, березка, румянка, ногтоѣдная.&lt;section end=&quot;Подъячий&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Поды&quot; /&gt;'''По{{акут}}ды''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;смб.&lt;/small&gt;'' подати, подушное, денежные повинности&lt;section end=&quot;Поды&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыбливать&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}бливать, ''поды{{акут}}бать''''', похаживать, походить дыбком. ''Ребенокъ поды{{акут}}балъ маленько, постоялъ на ногах. По улицѣ ночью шатаются да въ окно подыбливаютъ,'' заглядываютъ на дыбках. '''''Поды{{акут}}бливаться, подыби{{акут}}ться''''', становиться дыбом. ''Волосъ подыбливается, страшно! Неукъ подыбился спервоначала. Волосъ на головѣ'' '''''подыбѣлъ,''''' всталъ дыбомъ.&lt;section end=&quot;Подыбливать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыгрывать&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}грывать, ''подыгра{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;кому, чему,&lt;/small&gt; подъигрывать, играть къ чему, при чѣмъ, подъ музыку, песню, пляску; подлаживаться игрой, вторить; сопровождать, аккомпанировать голос. ''Одинъ поетъ, другой подыгрывает. Онъ и чужой песнѣ подыгрывать умеетъ'', льстивъ. {{!}}{{!}} -надъ кѣмъ, трунить, подшутить. '''''Поды{{акут}}грываться, подыгра{{акут}}ться''''', &lt;small&gt;страдат.&lt;/small&gt; '''''Поды{{акут}}грываніе, подыгра{{акут}}ніе''''', дѣйствіе по &lt;small&gt;гл.&lt;/small&gt; ''Крючокъ'' или ''кованецъ снасти подыгрывается подъ рыбу'', его поджимаетъ теченьем. ''Подо всякій нравъ не подыграешься'', не угодишь.&lt;section end=&quot;Подыгрывать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подызбица&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}збица, ''поды{{акут}}збный''''', см. ''{{tsdl|подъизбица|}}''.&lt;section end=&quot;Подызбица&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыливать&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}ливать''' ''&lt;small&gt;ниж.-ард.&lt;/small&gt;'' о погодѣ, собираться ко снѣгу, къ метели, начинать порошить и мѣсти, вьюжить.&lt;section end=&quot;Подыливать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымать&quot; /&gt;'''Подыма{{акут}}ть''', см. ''{{tsdl|поднимать|}}''.&lt;section end=&quot;Подымать&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыменщик&quot; /&gt;'''Подыме{{акут}}нщикъ''', см. ''{{tsdl|подъименщик|}}''.&lt;section end=&quot;Подыменщик&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымить&quot; /&gt;'''Подыми{{акут}}ть''', дымить нѣсколько, временно. ''При затопкѣ, печь подымила, а тамъ топилась хорошо.'' {{!}}{{!}} ''Подымить кожу, шкуру,'' покоптить, держа въ дыму. ''Не покурилъ, а только подымил.'' '''''Поды{{акут}}мная''''' ''по{{акут}}дать'', '''''поды{{акут}}мное''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; и '''''поды{{акут}}мщина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; подать съ дыму, съ очага, съ огня, съ избы, съ двора. ''Поды{{акут}}мные люди'', &lt;small&gt;стар.&lt;/small&gt; ''подымщина'', податные, крестьяне, платящіе подать съ дыму. ''Велено быти съ селъ и съ деревень'' '''''подымо{{акут}}внымъ''''' ''людямъ'', &lt;small&gt;стар.&lt;/small&gt; '''''Поды{{акут}}мокъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; въ курныхъ (черныхъ) избахъ: жердь, подвешенная за концы надъ печнымъ челомъ для сушки одежи, обуви.&lt;section end=&quot;Подымить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымки&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}мки''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;пск.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;твр.&lt;/small&gt;'' попойка послѣ дымничанія, осмотра женихова хозяйства. {{!}}{{!}} См. ''{{tsdl|поддымки|}}''.&lt;section end=&quot;Подымки&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыскивать&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}скивать, ''подыскать''''' &lt;small&gt;что,&lt;/small&gt; приискать къ чему, подобрать, найти подъ цвѣтъ, подъ масть, подъ стать, подъ пару. ''Подыскалъ я по себѣ товарища. К этимъ шпалерамъ подъ узоръ не подыщешь''. '''''Поды{{акут}}скиваться, подыскаться''''', быть подыскану. {{!}}{{!}} — подъ кого, подкапываться, искать обвиненія, обличенія на кого, стараться повредить. '''''Поды{{акут}}скиваніе, подыска{{акут}}ніе, по{{акут}}дыскъ''''', дѣйст. по знч. гл. '''''Подыскно{{акут}}й''''', къ подыску относящ. ''Подыскно{{акут}}й подсылъ''. '''''Поды{{акут}}скливый''''' ''человѣкъ'', охотникъ подыскиваться, онъ же: '''''поды{{акут}}щикъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''поды{{акут}}щица''''' ж.&lt;section end=&quot;Подыскивать&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Подъесть+&quot; /&gt;'''Подъесть''', см. ''{{tsdl|подъедать||so}}''.&lt;section end=&quot;Подъесть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъехать+&quot; /&gt;'''Подъе{{акут}}хать''', см. ''{{tsdl|подъезжать||so}}''.&lt;section end=&quot;Подъехать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюбочный+&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}бочный''' ''подбой'', ''подкладка''.&lt;section end=&quot;Подъюбочный+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюлить+&quot; /&gt;'''Подъюли{{акут}}ть''', подъелозить, подъегозить, поюлить к чему, при чем.&lt;section end=&quot;Подъюлить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюркнуть+&quot; /&gt;'''Подъюркну{{акут}}ть''', юркнуть, нырнуть подо что.&lt;section end=&quot;Подъюркнуть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъютный+&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}тный''' &lt;small&gt;морс.&lt;/small&gt; под корабельным ютом находящ.&lt;section end=&quot;Подъютный+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъюрлок+&quot; /&gt;'''Подъю{{акут}}рлок''' ''&lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' чурбан, колода, на которую кладутся концами три кругляка, бревешка, под коими лесовщики разводят огонь, тлеющий о{{акут}}бночь.&lt;section end=&quot;Подъюрлок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяблонная+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}блонная''' ''тень''. '''''Подъя{{акут}}блочная''''' ''поспа'', из-под яблок.&lt;section end=&quot;Подъяблонная+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъявиться+&quot; /&gt;'''Подъяви{{акут}}ться'''. ''Чем'' (''с чем'' или ''как'')''-то нам будет Господу Богу подъявиться'', стихр.&lt;section end=&quot;Подъявиться+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязвить+&quot; /&gt;'''Подъязви{{акут}}ть''' кого, уязвить, огорчить, уколоть намеком.&lt;section end=&quot;Подъязвить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязок+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}зок''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс.&lt;/small&gt;'' рыба, весьма похожая на язя.&lt;section end=&quot;Подъязок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъязычная+&quot; /&gt;'''Подъязы{{акут}}чная''' ''узде{{акут}}чка'', перепонка, которою язык прирос к '''''подъязы{{акут}}чью'''''. ''Подъязычные черви'', болезнь северн. оленя.&lt;section end=&quot;Подъязычная+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяичник+&quot; /&gt;'''Подъяи{{акут}}чник''', растенье {{lang|la|Crysosplenium  alternifolium}}.&lt;section end=&quot;Подъяичник+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъякорная+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}корная''' ''доска'', шкуна, &lt;small&gt;морс.&lt;/small&gt; набой, наделка, чтобы якорь не портил обшивки. '''''Подъя{{акут}}корник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;сев.&lt;/small&gt;'' заво{{акут}}зня, лодка.&lt;section end=&quot;Подъякорная+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъямок+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}мок''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; меньшая яма, вырытая в большой, с обшивкой, со срубом или с ларем, куда стекает деготь и смола, при сидке; в ''подьямок'' идет смолы до 40 бочек. ''В Шенкурском уезде'' большая яма наз. майдан (как и самый завод).&lt;section end=&quot;Подъямок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяремный+&quot; /&gt;'''Подъяре{{акут}}мный''' ''скот'', что ходит под ярмом, тяглый, возовой, подъемный, собств. упряжные волы; иногда и лошади, верблюды, ослы &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; '''''Подъяре{{акут}}мник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''подъяре{{акут}}мница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; то же. ''Иже во станех и полках украдет подъяреминка, рекше коня или осля, таковым руце усечене бывают,'' Кормч. {{!}}{{!}} * Невольник, раб. ''Всяк подъяремник страстей своих или прихотей''. '''''Подъяре{{акут}}мничий''''', относящ. к подъяремному скоту; {{!}}{{!}} * невольничий. ''Всед на осля и жребя, сына подяремничья,'' Матф. {{lang|la|XXI}}, 5. '''''Подъяре{{акут}}мничать''''', ходить под ярмом; быть в тяжкой, ломовой работе.&lt;section end=&quot;Подъяремный+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъяривать+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}ривать, ''подъяри{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; дразнить, бесить, подстрекать к ярости, злить на кого, на что: {{!}}{{!}} что, ''&lt;small&gt;вост.&lt;/small&gt;'' приподнять рычагами, подво{{акут}}шить, выжеравить (поджеравить), вызыбать; {{!}}{{!}} ''касп. подъярить парус'', подобрать, взять на гитовы. ''Подъяри брамтоп!'' при повороте против ветра, там первое приказное слово, после руля: ''Выпусти ветер!'' и ''кливер подъяри!'' '''''Подъя{{акут}}риваться, подъяри{{акут}}ться''''', &lt;small&gt;страдат.&lt;/small&gt; или &lt;small&gt;возвр.&lt;/small&gt; '''''Подъя{{акут}}риванье, подъяре{{акут}}нье, подъя{{акут}}р, по{{акут}}дъярь, подъя{{акут}}рка''''', дейст. по знч. гл. {{!}}{{!}} ''Подъярка'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; крупное ягня, подросток, поменьше ярки. '''''Подъя{{акут}}рок''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;сев.&lt;/small&gt;'' поярок, шерсть со второй стрижки овец, с шестимесячных; первой стрижки ''ярети{{акут}}на''. '''''Подъяро{{акут}}вывать''''' ''коня'', готовить для скачки, сытным и легким кормом, выдержкой, пробежкой по зорям ипр.&lt;section end=&quot;Подъяривать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъять+&quot; /&gt;'''Подъя{{акут}}ть''', см. ''{{tsdl|поднимать||so}}''.&lt;section end=&quot;Подъять+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подъячий+&quot; /&gt;'''Подъячий''', &lt;small&gt;вернее&lt;/small&gt; '''''подья{{акут}}чий, поддьячей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; приказный служитель, писец в судах; {{!}}{{!}} *крючок, бумажная, чернильная душа. {{!}}{{!}} ''Подьячий'' &lt;small&gt;прл. или&lt;/small&gt; '''''подья{{акут}}ческий''''', к подьячим или '''''подьячеству''''' относящс. ''У подьячего локти на отлете. У подьячего светлая пуговка души{{акут}} заместо. Подьячего, бойся и лежачего! Подьячий — любит принос горячий. Солдатский ответ — сейчас; подьяческий — завтра. Подьяческая душа на нитке висит'' &lt;small&gt;(т. е. по грехам)&lt;/small&gt;. ''Подьячий и со смерти за труды просит. Кто подьячего обманет, тот трех дней не проживет. Подьячим и на том свете хорошо: умрет, прямо в дьяволы!'' '''''Подьячник,''''' растен. {{lang|la|Pyrola rotundifolia}}, подкопытник, березка, румянка, ногтоедная.&lt;section end=&quot;Подъячий+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Поды+&quot; /&gt;'''По{{акут}}ды''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;смб.&lt;/small&gt;'' подати, подушное, денежные повинности&lt;section end=&quot;Поды+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыбливать+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}бливать, ''поды{{акут}}бать''''', похаживать, походить дыбком. ''Ребенок поды{{акут}}бал маленько, постоял на ногах. По улице ночью шатаются да в окно подыбливают,'' заглядывают на дыбках. '''''Поды{{акут}}бливаться, подыби{{акут}}ться''''', становиться дыбом. ''Волос подыбливается, страшно! Неук подыбился спервоначала. Волос на голове'' '''''подыбел,''''' встал дыбом.&lt;section end=&quot;Подыбливать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыгрывать+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}грывать, ''подыгра{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;кому, чему,&lt;/small&gt; подъигрывать, играть к чему, при чем, под музыку, песню, пляску; подлаживаться игрой, вторить; сопровождать, аккомпанировать голос. ''Один поет, другой подыгрывает. Он и чужой песне подыгрывать умеет'', льстив. {{!}}{{!}} -над кем, трунить, подшутить. '''''Поды{{акут}}грываться, подыгра{{акут}}ться''''', &lt;small&gt;страдат.&lt;/small&gt; '''''Поды{{акут}}грыванье, подыгра{{акут}}нье''''', действие по &lt;small&gt;гл.&lt;/small&gt; ''Крючок'' или ''кованец снасти подыгрывается под рыбу'', его поджимает теченьем. ''Подо всякий нрав не подыграешься'', не угодишь.&lt;section end=&quot;Подыгрывать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подызбица+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}збица, ''поды{{акут}}збный''''', см. ''{{tsdl|подъизбица||so}}''.&lt;section end=&quot;Подызбица+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыливать+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}ливать''' ''&lt;small&gt;ниж.-ард.&lt;/small&gt;'' о погоде, собираться ко снегу, к метели, начинать порошить и мести, вьюжить.&lt;section end=&quot;Подыливать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымать+&quot; /&gt;'''Подыма{{акут}}ть''', см. ''{{tsdl|поднимать||so}}''.&lt;section end=&quot;Подымать+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыменщик+&quot; /&gt;'''Подыме{{акут}}нщик''', см. ''{{tsdl|подъименщик||so}}''.&lt;section end=&quot;Подыменщик+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымить+&quot; /&gt;'''Подыми{{акут}}ть''', дымить несколько, временно. ''При затопке, печь подымила, а там топилась хорошо.'' {{!}}{{!}} ''Подымить кожу, шкуру,'' покоптить, держа в дыму. ''Не покурил, а только подымил.'' '''''Поды{{акут}}мная''''' ''по{{акут}}дать'', '''''поды{{акут}}мное''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; и '''''поды{{акут}}мщина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; подать с дыму, с очага, с огня, с избы, с двора. ''Поды{{акут}}мные люди'', &lt;small&gt;стар.&lt;/small&gt; ''подымщина'', податные, крестьяне, платящие подать с дыму. ''Велено быти с сел и с деревень'' '''''подымо{{акут}}вным''''' ''людям'', &lt;small&gt;стар.&lt;/small&gt; '''''Поды{{акут}}мок''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; в курных (черных) избах: жердь, подвешенная за концы над печным челом для сушки одежи, обуви.&lt;section end=&quot;Подымить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подымки+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}мки''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;пск.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;твр.&lt;/small&gt;'' попойка после дымничанья, осмотра женихова хозяйства. {{!}}{{!}} См. ''{{tsdl|поддымки||so}}''.&lt;section end=&quot;Подымки+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Подыскивать+&quot; /&gt;'''Поды{{акут}}скивать, ''подыскать''''' &lt;small&gt;что,&lt;/small&gt; приискать к чему, подобрать, найти под цвет, под масть, под стать, под пару. ''Подыскал я по себе товарища. К этим шпалерам под узор не подыщешь''. '''''Поды{{акут}}скиваться, подыскаться''''', быть подыскану. {{!}}{{!}} — под кого, подкапываться, искать обвиненья, обличенья на кого, стараться повредить. '''''Поды{{акут}}скиванье, подыска{{акут}}нье, по{{акут}}дыск''''', дейст. по знч. гл. '''''Подыскно{{акут}}й''''', к подыску относящ. ''Подыскно{{акут}}й подсыл''. '''''Поды{{акут}}скливый''''' ''человек'', охотник подыскиваться, он же: '''''поды{{акут}}щик''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''поды{{акут}}щица''''' ж.&lt;section end=&quot;Подыскивать+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>eyaejq0zxcwvc8doaine32g6vcak2yb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Толковый словарь Даля (2-е издание). Том 1 (1880).pdf/793</title>
    <ns>104</ns>
    <id>541462</id>
    <revision>
      <id>5728426</id>
      <parentid>3531110</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:43:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728426</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="28527" sha1="c5gdpq69qihea0atu2fxm9n6xef2ax7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;TextworkerBot&quot; /&gt;{{колонтитул||''' — .'''|703}}__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Земля&quot; /&gt;винной части, валяется пьяный. Это такой землемеръ, что подушку изъ-подъ головы отмежуетъ! {{!}}{{!}} '''''Землемеръ''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''землемерка,''''' мотылекъ изъ рода {{lang|la|Geometrus}}, котораго гусеничка ползаетъ саженками, какъ бы меряя пядью. Земленосный мѣшокъ, корзина, землетаскный, для носки, таски земли. '''''Землеобитанье, —обительство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земная жизнь человѣка. '''''Землеобращенье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; коловратное движенье земли, земнаго шара. '''''Землеоборо{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; то же, &lt;small&gt;но болѣе въ знач.&lt;/small&gt; однаго кругоборота. Землеобхо{{акут}}дный путь, плаватель, кругосвѣтный. Землеобъятое морѣ, окруженное берегами. '''''Землеописанье, землѣсловіе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; географія, описанье земли нашей и земель на ней. '''''Землеописатель, землѣсловъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; географъ. —ный, къ землѣсловію, географіи относящійся. '''''Землепаханье, —пашество''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледѣліе, посевъ и сборъ хлѣба. '''''—пахотный, —пашенный, —пашный,''''' къ сему промыслу относящійся. '''''Землепахарь, —пашецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; земледѣлѣцъ. Землеподъемная машина, устроенная для подъема земли изъ ямы или наверхъ чего. '''''Землепрохо{{акут}}дъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''землепрохо{{акут}}децъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дица''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''—димецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—димица''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''—димка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бывалый путешествѣникъ, путникъ по призванью, или всюду бывавшій и много видавшій. Землепроходный, къ дальнему путничеству относящійся. Кто въ солдатахъ не бывалъ, тотъ землепроходнаго зелья не видалъ. '''''Землепроходство, —проходимство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; путничество, поѣздки по чужимъ краямъ и страсть къ этому. '''''Землеродный, —рожденный,''''' въ землѣ, отъ земли или на землѣ рожденный. —родство &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''—родность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство, состоянье, быть землероднаго. '''''Землеродецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; человѣкъ или животное. '''''Землеройка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; земляная, полевая мышь, {{lang|la|Sorex araneus}}. — водяная, покрупнѣе простой, {{lang|la|S. fodiens}}. '''''Землерубъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землекопъ съ топоромъ, по твердости, мерзлости почвы. Землѣсто{{акут}}йкій, не гніющій въ землѣ, &lt;small&gt;напр.&lt;/small&gt; уголь, береста. '''''Землѣстрои{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—ница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; кто строится подъ землею, въ землѣ или изъ земли, &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; муравей, оса: крѣпостной строитель. Землетрясеніе, известное явленіе природы, когда земля колеблется, трясется. Землетряская мѣстность, склонная къ землетрясениямъ. '''''Землеудобренье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; утучненье почвы, прибавка къ ней удобренія, туку, назьму, для усиленья растительной силы ея. '''''Землеудобря{{акут}}ющій, —ри{{акут}}тельный,''''' для сего служащій. —утро{{акут}}бный, къ утробѣ, внутренности, нутру земнаго шара относящійся. —уходчикъ &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; пахарь, земледѣлъ. —ухо{{акут}}дный, къ сему относящійся. '''''—уходство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледѣліе, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; уменіе обработки и удобренія почвы. '''''Землечерпный, землечерпальный, —пательный,''''' служащій для черпанья, выгребанья и подъема земли, &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; для углубленья пруда, рѣчнаго русла.&lt;section end=&quot;Земля&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земноводный&quot; /&gt;'''Земноводный''', состоящій изъ земли и воды. ''Земноводный шаръ''. {{!}}{{!}} Живущій равно на землѣ и въ водѣ, двустихийный, амфибія. '''''Земнородный, земнородецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землеродный.&lt;section end=&quot;Земноводный&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земчуг&quot; /&gt;'''Земчугъ''' ''&lt;small&gt;орл. влгд.&lt;/small&gt;'' и др. жемчугъ.&lt;section end=&quot;Земчуг&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зензевель&quot; /&gt;'''Зензевель''' [?] зензеве{{акут}}ла, растен. бріонія.&lt;section end=&quot;Зензевель&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенит&quot; /&gt;'''Зенитъ''' &lt;small&gt;м. греч.&lt;/small&gt; умственная точка на небѣ, отвесно надъ земнымъ предметомъ или точкою; темянная точка, темянникъ. Продолженье этого отвѣса пройдетъ чрѣзъ средоточіе земли и обозначитъ на супротивной сторонѣ мнимой небесной тверди надиръ. Зенитный, къ зениту относящійся.&lt;section end=&quot;Зенит&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенкель&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нкель''' &lt;small&gt;м. Нѣмецк. слѣсарн.&lt;/small&gt; сверло копьемъ, треугольною лопаточкой, для развертки дыръ подъ шляпки винтовъ.&lt;section end=&quot;Зенкель&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенко&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нко''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''зени{{акут}}ца''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; или зено{{акут}}къ [род. п. зенка{{акут}}] &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоро{{акут}}чекъ, зрачо{{акут}}къ, гляде{{акут}}льцѣ, зе{{акут}}ркальцѣ, челове{{акут}}чекъ гла{{акут}}за, чёрная круглая прорешка въ радужной перепонкѣ, въ которую проходитъ свѣтъ. ''Ты зенокъ мой; зеница ока, ненаглядный. Зе{{акут}}нки'' [родъ. '''''—нокъ,''''' &lt;small&gt;ж. мн.&lt;/small&gt;], очи, глаза. ''Зенки{{акут}} налить'', напиться пьянымъ. ''Распустить зенки'', зѣвать. ''Зе{{акут}}тить'', у мазуриковъ, стеречь, зорко глядѣть. {{!}}{{!}} ''Зе{{акут}}нко'' [Оп. '''''зе{{акут}}нха''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; Опд.] ''&lt;small&gt;влгд.&lt;/small&gt;'' стекло въ окнѣ, оконница; отъ этого офенскъ. ''зехло'', стекло; ''зехольница'', окончина &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Зе{{акут}}нковый, зеничный, къ зенку, зеницѣ относящійся; зрачечный, зрачковый, зорочный.&lt;section end=&quot;Зенко&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зень&quot; /&gt;'''Зень''' &lt;small&gt;ж. ''сѣв.&lt;/small&gt;'' земь, земля, полъ, долъ, доловка.&lt;section end=&quot;Зень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеолит&quot; /&gt;'''Зеоли{{акут}}тъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; цеолитъ, ископаемое, камень, изъ кремнистой кислоты съ глиноземомъ и известью.&lt;section end=&quot;Зеолит&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зепь&quot; /&gt;'''Зепь''' ''(зебь, зобь?)'' &lt;small&gt;ж. ''ниж. прм.&lt;/small&gt;'' карманъ, мошна; сумка, котомка; карманъ-лакомка, привѣсный; калита; {{!}}{{!}} пазуха. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. твр.&lt;/small&gt;'' горло, хайло, глотка. ''Клади въ зепь орѣхи, да гляди, нѣтъ ли прорѣхи! Хватился за зепь, анъ нечего взять! И у подьячаго пуста будетъ зепь, какъ на шеѣ цѣпь.'' '''''Зе{{акут}}пный,''''' карманный. '''''Зёпа{{акут}}ть''''' ''&lt;small&gt;пск. пен.&lt;/small&gt;'' кричать, зѣвать, вопить, орать во все горло. '''''Зепа, зепа{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; крикунъ, орала.&lt;section end=&quot;Зепь&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зерен&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ренъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''зерена''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; дикій козелъ или сайга Дауріи. {{!}}{{!}} Баранъ и овца мѣстной, некрупной породы.&lt;section end=&quot;Зерен&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зериться&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}риться''' ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' зырить, назирать, зорко всматриваться. Что зеришься на меня? Зеркать ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' почти то же: быстро, бойко глядѣть, зорко смотрѣть, побрасывая глазами.&lt;section end=&quot;Зериться&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеркало&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ркало''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; весьма гладкая, металлическая или стеклянная доска, отражающая предметы. Стеклянные зеркала чернятся съ исподу или покрываются оловяннымъ листкомъ, нартучиваются. Зеркала бываютъ: прямые, плоскіе; вогнутые, впалые, полые, уменьшительные: выпуклые, горбатые, толстые, увеличительные. {{!}}{{!}} Зеркало печи, одинъ бокъ, сторона, плоскость, пропущенная сквозь стѣны въ другую комнату. {{!}}{{!}} Коровье зеркало, задняя поверхность окороковъ, отличной шерсти; по немъ узнаютъ удойливость коровы. {{!}}{{!}} '''''Зеркало,''''' въ шулерской карточной игрѣ: зеркальцѣ, пришитое къ платку, или большой, гладкій золотой перстень, или чистой глади табакерка, которые ставятся такъ, что въ нихъ видна сдача, сдаваемые карты. ''Зеркало разбить — къ худу. Зеркала, въ домѣ, гдѣ покойникъ'', завешиваются, чтобъ онъ не могъ въ нихъ осмотрѣться. ''Тянуться на зеркало'', есть передъ зеркаломъ — худоба нападѣть, изсохнешь. ''На то у селезня зеркальцѣ, чтобы утки глядѣлись. Худая харя зеркала не любитъ. Не на зеркало съ пеньми, коли рожа крива! Брюхо не зеркало: что попало въ него, то и чисто. Ей бы передъ зеркальцемъ погадать, пора замужъ''. Зе{{акут}}ркальцѣ, &lt;small&gt;умал.&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} Зеркальцѣ, глядѣльцѣ, зенко, зрачокъ. Зерка{{акут}}льный, къ зеркалу относящійся, — заводъ, рама. Зерка{{акут}}льный, иногда то же, или зеркалу подобный. ''Зеркальная поверхность ледянаго озера. '''Зерка{{акут}}льность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; состоянье или свойство зеркальной, гладкой и ровной поверхности. Зерка{{акут}}листый, отражающій зеркаломъ, какъ зеркало, изображающій предметы зеркально, отраженьемъ. '''''Зерка{{акут}}листость''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; принадлежность, свойство зеркалистаго. Зеркальчатый, изъ зеркалъ составленный. Зерка{{акут}}лить, нартучивать зеркала, наводить зеркальную полуду. {{!}}{{!}} Изображать и отражать предметы, какъ дѣлаетъ зеркало; {{!}}{{!}} блѣснить или слѣпить блѣскомъ. ''Вода зеркалитъ'', '''''—ся,''''' отражаться въ зеркалѣ или въ чѣмъ-либо подобномъ. ''Кустистый берегъ зеркалится въ тихомъ плѣсѣ рѣчки. '''Зеркальникъ''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''зеркальщикъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зеркальный мастеръ.&lt;section end=&quot;Зеркало&quot; /&gt;


{{свр}}


&lt;section begin=&quot;Земля+&quot; /&gt;винной части, валяется пьяный. Это такой землемер, что подушку из-под головы отмежует! {{!}}{{!}} '''''Землемер''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''землемерка,''''' мотылек из рода {{lang|la|Geometrus}}, которого гусеничка ползает саженками, как бы меряя пядью. Земленосный мешок, корзина, землетаскный, для носки, таски земли. '''''Землеобитанье, —обительство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земная жизнь человека. '''''Землеобращенье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; коловратное движенье земли, земного шара. '''''Землеоборо{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; то же, &lt;small&gt;но более в знач.&lt;/small&gt; одного кругоборота. Землеобхо{{акут}}дный путь, плаватель, кругосветный. Землеобъятое море, окруженное берегами. '''''Землеописанье, землесловие''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; география, описанье земли нашей и земель на ней. '''''Землеописатель, землеслов''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; географ. —ный, к землесловию, географии относящийся. '''''Землепаханье, —пашество''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледелие, посев и сбор хлеба. '''''—пахотный, —пашенный, —пашный,''''' к сему промыслу относящийся. '''''Землепахарь, —пашец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; земледелец. Землеподъемная машина, устроенная для подъема земли из ямы или наверх чего. '''''Землепрохо{{акут}}д''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''землепрохо{{акут}}дец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дица''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''—димец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—димица''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''—димка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бывалый путешественик, путник по призванью, или всюду бывавший и много видавший. Землепроходный, к дальнему путничеству относящийся. Кто в солдатах не бывал, тот землепроходного зелья не видал. '''''Землепроходство, —проходимство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; путничество, поездки по чужим краям и страсть к этому. '''''Землеродный, —рожденный,''''' в земле, от земли или на земле рожденный. —родство &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''—родность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство, состоянье, быть землеродного. '''''Землеродец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; человек или животное. '''''Землеройка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; земляная, полевая мышь, {{lang|la|Sorex araneus}}. — водяная, покрупнее простой, {{lang|la|S. fodiens}}. '''''Землеруб''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землекоп с топором, по твердости, мерзлости почвы. Землесто{{акут}}йкий, не гниющий в земле, &lt;small&gt;напр.&lt;/small&gt; уголь, береста. '''''Землестрои{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—ница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; кто строится под землею, в земле или из земли, &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; муравей, оса: крепостной строитель. Землетрясение, известное явление природы, когда земля колеблется, трясется. Землетряская местность, склонная к землетрясениям. '''''Землеудобренье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; утучненье почвы, прибавка к ней удобрения, туку, назьму, для усиленья растительной силы ее. '''''Землеудобря{{акут}}ющий, —ри{{акут}}тельный,''''' для сего служащий. —утро{{акут}}бный, к утробе, внутренности, нутру земного шара относящийся. —уходчик &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; пахарь, земледел. —ухо{{акут}}дный, к сему относящийся. '''''—уходство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледелие, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; умение обработки и удобрения почвы. '''''Землечерпный, землечерпальный, —пательный,''''' служащий для черпанья, выгребанья и подъема земли, &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; для углубленья пруда, речного русла.&lt;section end=&quot;Земля+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земноводный+&quot; /&gt;'''Земноводный''', состоящий из земли и воды. ''Земноводный шар''. {{!}}{{!}} Живущий равно на земле и в воде, двустихийный, амфибия. '''''Земнородный, земнородец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землеродный.&lt;section end=&quot;Земноводный+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земчуг+&quot; /&gt;'''Земчуг''' ''&lt;small&gt;орл. влгд.&lt;/small&gt;'' и др. жемчуг.&lt;section end=&quot;Земчуг+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зензевель+&quot; /&gt;'''Зензевель''' [?] зензеве{{акут}}ла, растен. бриония.&lt;section end=&quot;Зензевель+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенит+&quot; /&gt;'''Зенит''' &lt;small&gt;м. греч.&lt;/small&gt; умственная точка на небе, отвесно над земным предметом или точкою; темянная точка, темянник. Продолженье этого отвеса пройдет чрез средоточие земли и обозначит на супротивной стороне мнимой небесной тверди надир. Зенитный, к зениту относящийся.&lt;section end=&quot;Зенит+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенкель+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нкель''' &lt;small&gt;м. Немецк. слесарн.&lt;/small&gt; сверло копьем, треугольною лопаточкой, для развертки дыр под шляпки винтов.&lt;section end=&quot;Зенкель+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенко+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нко''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''зени{{акут}}ца''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; или зено{{акут}}к [род. п. зенка{{акут}}] &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоро{{акут}}чек, зрачо{{акут}}к, гляде{{акут}}льце, зе{{акут}}ркальце, челове{{акут}}чек гла{{акут}}за, чёрная круглая прорешка в радужной перепонке, в которую проходит свет. ''Ты зенок мой; зеница ока, ненаглядный. Зе{{акут}}нки'' [род. '''''—нок,''''' &lt;small&gt;ж. мн.&lt;/small&gt;], очи, глаза. ''Зенки{{акут}} налить'', напиться пьяным. ''Распустить зенки'', зевать. ''Зе{{акут}}тить'', у мазуриков, стеречь, зорко глядеть. {{!}}{{!}} ''Зе{{акут}}нко'' [Оп. '''''зе{{акут}}нха''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; Опд.] ''&lt;small&gt;влгд.&lt;/small&gt;'' стекло в окне, оконница; от этого офенск. ''зехло'', стекло; ''зехольница'', окончина &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; Зе{{акут}}нковый, зеничный, к зенку, зенице относящийся; зрачечный, зрачковый, зорочный.&lt;section end=&quot;Зенко+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зень+&quot; /&gt;'''Зень''' &lt;small&gt;ж. ''сев.&lt;/small&gt;'' земь, земля, пол, дол, доловка.&lt;section end=&quot;Зень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеолит+&quot; /&gt;'''Зеоли{{акут}}т''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; цеолит, ископаемое, камень, из кремнистой кислоты с глиноземом и известью.&lt;section end=&quot;Зеолит+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зепь+&quot; /&gt;'''Зепь''' ''(зебь, зобь?)'' &lt;small&gt;ж. ''ниж. прм.&lt;/small&gt;'' карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита; {{!}}{{!}} пазуха. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. твр.&lt;/small&gt;'' горло, хайло, глотка. ''Клади в зепь орехи, да гляди, нет ли прорехи! Хватился за зепь, ан нечего взять! И у подьячего пуста будет зепь, как на шее цепь.'' '''''Зе{{акут}}пный''''' карманный. '''''Зёпа{{акут}}ть''''' ''&lt;small&gt;пск. пен.&lt;/small&gt;'' кричать, зевать, вопить, орать во все горло. '''''Зепа, зепа{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; крикун, орала.&lt;section end=&quot;Зепь+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зерен+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}рен''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''зерена''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; дикий козел или сайга Даурии. {{!}}{{!}} Баран и овца местной, некрупной породы.&lt;section end=&quot;Зерен+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зериться+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}риться''' ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' зырить, назирать, зорко всматриваться. Что зеришься на меня? Зеркать ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' почти то же: быстро, бойко глядеть, зорко смотреть, побрасывая глазами.&lt;section end=&quot;Зериться+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеркало+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ркало''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; весьма гладкая, металлическая или стеклянная доска, отражающая предметы. Стеклянные зеркала чернятся с исподу или покрываются оловянным листком, нартучиваются. Зеркала бывают: прямые, плоские; вогнутые, впалые, полые, уменьшительные: выпуклые, горбатые, толстые, увеличительные. {{!}}{{!}} Зеркало печи, один бок, сторона, плоскость, пропущенная сквозь стены в другую комнату. {{!}}{{!}} Коровье зеркало, задняя поверхность окороков, отличной шерсти; по нем узнают удойливость коровы. {{!}}{{!}} '''''Зеркало,''''' в шулерской карточной игре: зеркальце, пришитое к платку, или большой, гладкий золотой перстень, или чистой глади табакерка, которые ставятся так, что в них видна сдача, сдаваемые карты. ''Зеркало разбить — к худу. Зеркала, в доме, где покойник'', завешиваются, чтоб он не мог в них осмотреться. ''Тянуться на зеркало'', есть перед зеркалом — худоба нападеть, иссохнешь. ''На то у селезня зеркальце, чтобы утки гляделись. Худая харя зеркала не любит. Не на зеркало с пеньми, коли рожа крива! Брюхо не зеркало: что попало в него, то и чисто. Ей бы перед зеркальцем погадать, пора замуж''. Зе{{акут}}ркальце, &lt;small&gt;умал.&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} Зеркальце, глядельце, зенко, зрачок. Зерка{{акут}}льный, к зеркалу относящийся, — завод, рама. Зерка{{акут}}льный, иногда то же, или зеркалу подобный. ''Зеркальная поверхность ледяного озера. '''Зерка{{акут}}льность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; состоянье или свойство зеркальной, гладкой и ровной поверхности. Зерка{{акут}}листый, отражающий зеркалом, как зеркало, изображающий предметы зеркально, отраженьем. '''''Зерка{{акут}}листость''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; принадлежность, свойство зеркалистого. Зеркальчатый, из зеркал составленный. Зерка{{акут}}лить, нартучивать зеркала, наводить зеркальную полуду. {{!}}{{!}} Изображать и отражать предметы, как делает зеркало; {{!}}{{!}} блеснить или слепить блеском. ''Вода зеркалит'', '''''—ся,''''' отражаться в зеркале или в чем-либо подобном. ''Кустистый берег зеркалится в тихом плесе речки. '''Зеркальник''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''зеркальщик''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зеркальный мастер.&lt;section end=&quot;Зеркало+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>c5gdpq69qihea0atu2fxm9n6xef2ax7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728427</id>
      <parentid>5728426</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:51:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5728427</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="28556" sha1="pkdx3bxddtdgr57ib95y50arcavu9nu" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;TextworkerBot&quot; /&gt;{{колонтитул||''' — .'''|703}}__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Земля&quot; /&gt;винной части, валяется пьяный. Это такой землемеръ, что подушку изъ-подъ головы отмежуетъ! {{!}}{{!}} '''''Землемеръ''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''землемерка,''''' мотылекъ изъ рода {{lang|la|Geometrus}}, котораго гусеничка ползаетъ саженками, какъ бы меряя пядью. Земленосный мѣшокъ, корзина, землетаскный, для носки, таски земли. '''''Землеобитанье, —обительство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земная жизнь человѣка. '''''Землеобращенье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; коловратное движенье земли, земнаго шара. '''''Землеоборо{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; то же, &lt;small&gt;но болѣе въ знач.&lt;/small&gt; однаго кругоборота. Землеобхо{{акут}}дный путь, плаватель, кругосвѣтный. Землеобъятое морѣ, окруженное берегами. '''''Землеописанье, землѣсловіе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; географія, описанье земли нашей и земель на ней. '''''Землеописатель, землѣсловъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; географъ. —ный, къ землѣсловію, географіи относящійся. '''''Землепаханье, —пашество''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледѣліе, посевъ и сборъ хлѣба. '''''—пахотный, —пашенный, —пашный,''''' къ сему промыслу относящійся. '''''Землепахарь, —пашецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; земледѣлѣцъ. Землеподъемная машина, устроенная для подъема земли изъ ямы или наверхъ чего. '''''Землепрохо{{акут}}дъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''землепрохо{{акут}}децъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дица''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''—димецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—димица''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''—димка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бывалый путешествѣникъ, путникъ по призванью, или всюду бывавшій и много видавшій. Землепроходный, къ дальнему путничеству относящійся. Кто въ солдатахъ не бывалъ, тотъ землепроходнаго зелья не видалъ. '''''Землепроходство, —проходимство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; путничество, поѣздки по чужимъ краямъ и страсть къ этому. '''''Землеродный, —рожденный,''''' въ землѣ, отъ земли или на землѣ рожденный. —родство &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''—родность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство, состоянье, быть землероднаго. '''''Землеродецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; человѣкъ или животное. '''''Землеройка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; земляная, полевая мышь, {{lang|la|Sorex araneus}}. — водяная, покрупнѣе простой, {{lang|la|S. fodiens}}. '''''Землерубъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землекопъ съ топоромъ, по твердости, мерзлости почвы. Землѣсто{{акут}}йкій, не гніющій въ землѣ, &lt;small&gt;напр.&lt;/small&gt; уголь, береста. '''''Землѣстрои{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—ница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; кто строится подъ землею, въ землѣ или изъ земли, &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; муравей, оса: крѣпостной строитель. Землетрясеніе, известное явленіе природы, когда земля колеблется, трясется. Землетряская мѣстность, склонная къ землетрясениямъ. '''''Землеудобренье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; утучненье почвы, прибавка къ ней удобренія, туку, назьму, для усиленья растительной силы ея. '''''Землеудобря{{акут}}ющій, —ри{{акут}}тельный,''''' для сего служащій. —утро{{акут}}бный, къ утробѣ, внутренности, нутру земнаго шара относящійся. —уходчикъ &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; пахарь, земледѣлъ. —ухо{{акут}}дный, къ сему относящійся. '''''—уходство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледѣліе, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; уменіе обработки и удобренія почвы. '''''Землечерпный, землечерпальный, —пательный,''''' служащій для черпанья, выгребанья и подъема земли, &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; для углубленья пруда, рѣчнаго русла.&lt;section end=&quot;Земля&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земноводный&quot; /&gt;'''Земноводный''', состоящій изъ земли и воды. ''Земноводный шаръ''. {{!}}{{!}} Живущій равно на землѣ и въ водѣ, двустихийный, амфибія. '''''Земнородный, земнородецъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землеродный.&lt;section end=&quot;Земноводный&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земчуг&quot; /&gt;'''Земчугъ''' ''&lt;small&gt;орл. влгд.&lt;/small&gt;'' и др. жемчугъ.&lt;section end=&quot;Земчуг&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зензевель&quot; /&gt;'''Зензевель''' [?] зензеве{{акут}}ла, растен. бріонія.&lt;section end=&quot;Зензевель&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенит&quot; /&gt;'''Зенитъ''' &lt;small&gt;м. греч.&lt;/small&gt; умственная точка на небѣ, отвесно надъ земнымъ предметомъ или точкою; темянная точка, темянникъ. Продолженье этого отвѣса пройдетъ чрѣзъ средоточіе земли и обозначитъ на супротивной сторонѣ мнимой небесной тверди надиръ. Зенитный, къ зениту относящійся.&lt;section end=&quot;Зенит&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенкель&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нкель''' &lt;small&gt;м. Нѣмецк. слѣсарн.&lt;/small&gt; сверло копьемъ, треугольною лопаточкой, для развертки дыръ подъ шляпки винтовъ.&lt;section end=&quot;Зенкель&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенко&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нко''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''зени{{акут}}ца''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; или зено{{акут}}къ [род. п. зенка{{акут}}] &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоро{{акут}}чекъ, зрачо{{акут}}къ, гляде{{акут}}льцѣ, зе{{акут}}ркальцѣ, челове{{акут}}чекъ гла{{акут}}за, чёрная круглая прорешка въ радужной перепонкѣ, въ которую проходитъ свѣтъ. ''Ты зенокъ мой; зеница ока, ненаглядный. Зе{{акут}}нки'' [родъ. '''''—нокъ,''''' &lt;small&gt;ж. мн.&lt;/small&gt;], очи, глаза. ''Зенки{{акут}} налить'', напиться пьянымъ. ''Распустить зенки'', зѣвать. ''Зе{{акут}}тить'', у мазуриковъ, стеречь, зорко глядѣть. {{!}}{{!}} ''Зе{{акут}}нко'' [Оп. '''''зе{{акут}}нха''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; Опд.] ''&lt;small&gt;влгд.&lt;/small&gt;'' стекло въ окнѣ, оконница; отъ этого офенскъ. ''зехло'', стекло; ''зехольница'', окончина &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Зе{{акут}}нковый, зеничный, къ зенку, зеницѣ относящійся; зрачечный, зрачковый, зорочный.&lt;section end=&quot;Зенко&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зень&quot; /&gt;'''Зень''' &lt;small&gt;ж. ''сѣв.&lt;/small&gt;'' земь, земля, полъ, долъ, доловка.&lt;section end=&quot;Зень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеолит&quot; /&gt;'''Зеоли{{акут}}тъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; цеолитъ, ископаемое, камень, изъ кремнистой кислоты съ глиноземомъ и известью.&lt;section end=&quot;Зеолит&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зепь&quot; /&gt;'''Зепь''' ''(зебь, зобь?)'' &lt;small&gt;ж. ''ниж. прм.&lt;/small&gt;'' карманъ, мошна; сумка, котомка; карманъ-лакомка, привѣсный; калита; {{!}}{{!}} пазуха. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. твр.&lt;/small&gt;'' горло, хайло, глотка. ''Клади въ зепь орѣхи, да гляди, нѣтъ ли прорѣхи! Хватился за зепь, анъ нечего взять! И у подъячаго пуста будетъ зепь, какъ на шеѣ цѣпь.'' '''''Зе{{акут}}пный,''''' карманный. '''''Зёпа{{акут}}ть''''' ''&lt;small&gt;пск. пен.&lt;/small&gt;'' кричать, зѣвать, вопить, орать во все горло. '''''Зепа, зепа{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; крикунъ, орала.&lt;section end=&quot;Зепь&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зерен&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ренъ''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''зерена''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; дикій козелъ или сайга Дауріи. {{!}}{{!}} Баранъ и овца мѣстной, некрупной породы.&lt;section end=&quot;Зерен&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зериться&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}риться''' ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' зырить, назирать, зорко всматриваться. Что зеришься на меня? Зеркать ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' почти то же: быстро, бойко глядѣть, зорко смотрѣть, побрасывая глазами.&lt;section end=&quot;Зериться&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеркало&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ркало''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; весьма гладкая, металлическая или стеклянная доска, отражающая предметы. Стеклянные зеркала чернятся съ исподу или покрываются оловяннымъ листкомъ, нартучиваются. Зеркала бываютъ: прямые, плоскіе; вогнутые, впалые, полые, уменьшительные: выпуклые, горбатые, толстые, увеличительные. {{!}}{{!}} Зеркало печи, одинъ бокъ, сторона, плоскость, пропущенная сквозь стѣны въ другую комнату. {{!}}{{!}} Коровье зеркало, задняя поверхность окороковъ, отличной шерсти; по немъ узнаютъ удойливость коровы. {{!}}{{!}} '''''Зеркало,''''' въ шулерской карточной игрѣ: зеркальцѣ, пришитое къ платку, или большой, гладкій золотой перстень, или чистой глади табакерка, которые ставятся такъ, что въ нихъ видна сдача, сдаваемые карты. ''Зеркало разбить — къ худу. Зеркала, въ домѣ, гдѣ покойникъ'', завешиваются, чтобъ онъ не могъ въ нихъ осмотрѣться. ''Тянуться на зеркало'', есть передъ зеркаломъ — худоба нападѣть, изсохнешь. ''На то у селезня зеркальцѣ, чтобы утки глядѣлись. Худая харя зеркала не любитъ. Не на зеркало съ пеньми, коли рожа крива! Брюхо не зеркало: что попало въ него, то и чисто. Ей бы передъ зеркальцемъ погадать, пора замужъ''. Зе{{акут}}ркальцѣ, &lt;small&gt;умал.&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} Зеркальцѣ, глядѣльцѣ, зенко, зрачокъ. Зерка{{акут}}льный, къ зеркалу относящійся, — заводъ, рама. Зерка{{акут}}льный, иногда то же, или зеркалу подобный. ''Зеркальная поверхность ледянаго озера. '''Зерка{{акут}}льность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; состоянье или свойство зеркальной, гладкой и ровной поверхности. Зерка{{акут}}листый, отражающій зеркаломъ, какъ зеркало, изображающій предметы зеркально, отраженьемъ. '''''Зерка{{акут}}листость''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; принадлежность, свойство зеркалистаго. Зеркальчатый, изъ зеркалъ составленный. Зерка{{акут}}лить, нартучивать зеркала, наводить зеркальную полуду. {{!}}{{!}} Изображать и отражать предметы, какъ дѣлаетъ зеркало; {{!}}{{!}} блѣснить или слѣпить блѣскомъ. ''Вода зеркалитъ'', '''''—ся,''''' отражаться въ зеркалѣ или въ чѣмъ-либо подобномъ. ''Кустистый берегъ зеркалится въ тихомъ плѣсѣ рѣчки. '''Зеркальникъ''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''зеркальщикъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зеркальный мастеръ.&lt;section end=&quot;Зеркало&quot; /&gt;


{{свр}}


&lt;section begin=&quot;Земля+&quot; /&gt;винной части, валяется пьяный. Это такой землемер, что подушку из-под головы отмежует! {{!}}{{!}} '''''Землемер''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''землемерка,''''' мотылек из рода {{lang|la|Geometrus}}, которого гусеничка ползает саженками, как бы меряя пядью. Земленосный мешок, корзина, землетаскный, для носки, таски земли. '''''Землеобитанье, —обительство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земная жизнь человека. '''''Землеобращенье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; коловратное движенье земли, земного шара. '''''Землеоборо{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; то же, &lt;small&gt;но более в знач.&lt;/small&gt; одного кругоборота. Землеобхо{{акут}}дный путь, плаватель, кругосветный. Землеобъятое море, окруженное берегами. '''''Землеописанье, землесловие''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; география, описанье земли нашей и земель на ней. '''''Землеописатель, землеслов''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; географ. —ный, к землесловию, географии относящийся. '''''Землепаханье, —пашество''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледелие, посев и сбор хлеба. '''''—пахотный, —пашенный, —пашный,''''' к сему промыслу относящийся. '''''Землепахарь, —пашец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; земледелец. Землеподъемная машина, устроенная для подъема земли из ямы или наверх чего. '''''Землепрохо{{акут}}д''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''землепрохо{{акут}}дец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дица''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''—димец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—димица''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''—димка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бывалый путешественик, путник по призванью, или всюду бывавший и много видавший. Землепроходный, к дальнему путничеству относящийся. Кто в солдатах не бывал, тот землепроходного зелья не видал. '''''Землепроходство, —проходимство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; путничество, поездки по чужим краям и страсть к этому. '''''Землеродный, —рожденный,''''' в земле, от земли или на земле рожденный. —родство &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''—родность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство, состоянье, быть землеродного. '''''Землеродец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; человек или животное. '''''Землеройка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; земляная, полевая мышь, {{lang|la|Sorex araneus}}. — водяная, покрупнее простой, {{lang|la|S. fodiens}}. '''''Землеруб''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землекоп с топором, по твердости, мерзлости почвы. Землесто{{акут}}йкий, не гниющий в земле, &lt;small&gt;напр.&lt;/small&gt; уголь, береста. '''''Землестрои{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—ница''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; кто строится под землею, в земле или из земли, &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; муравей, оса: крепостной строитель. Землетрясение, известное явление природы, когда земля колеблется, трясется. Землетряская местность, склонная к землетрясениям. '''''Землеудобренье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; утучненье почвы, прибавка к ней удобрения, туку, назьму, для усиленья растительной силы ее. '''''Землеудобря{{акут}}ющий, —ри{{акут}}тельный,''''' для сего служащий. —утро{{акут}}бный, к утробе, внутренности, нутру земного шара относящийся. —уходчик &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; пахарь, земледел. —ухо{{акут}}дный, к сему относящийся. '''''—уходство''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; земледелие, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; умение обработки и удобрения почвы. '''''Землечерпный, землечерпальный, —пательный,''''' служащий для черпанья, выгребанья и подъема земли, &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; для углубленья пруда, речного русла.&lt;section end=&quot;Земля+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земноводный+&quot; /&gt;'''Земноводный''', состоящий из земли и воды. ''Земноводный шар''. {{!}}{{!}} Живущий равно на земле и в воде, двустихийный, амфибия. '''''Земнородный, земнородец''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; землеродный.&lt;section end=&quot;Земноводный+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Земчуг+&quot; /&gt;'''Земчуг''' ''&lt;small&gt;орл. влгд.&lt;/small&gt;'' и др. жемчуг.&lt;section end=&quot;Земчуг+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зензевель+&quot; /&gt;'''Зензевель''' [?] зензеве{{акут}}ла, растен. бриония.&lt;section end=&quot;Зензевель+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенит+&quot; /&gt;'''Зенит''' &lt;small&gt;м. греч.&lt;/small&gt; умственная точка на небе, отвесно над земным предметом или точкою; темянная точка, темянник. Продолженье этого отвеса пройдет чрез средоточие земли и обозначит на супротивной стороне мнимой небесной тверди надир. Зенитный, к зениту относящийся.&lt;section end=&quot;Зенит+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенкель+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нкель''' &lt;small&gt;м. Немецк. слесарн.&lt;/small&gt; сверло копьем, треугольною лопаточкой, для развертки дыр под шляпки винтов.&lt;section end=&quot;Зенкель+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зенко+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}нко''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''зени{{акут}}ца''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; или зено{{акут}}к [род. п. зенка{{акут}}] &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоро{{акут}}чек, зрачо{{акут}}к, гляде{{акут}}льце, зе{{акут}}ркальце, челове{{акут}}чек гла{{акут}}за, чёрная круглая прорешка в радужной перепонке, в которую проходит свет. ''Ты зенок мой; зеница ока, ненаглядный. Зе{{акут}}нки'' [род. '''''—нок,''''' &lt;small&gt;ж. мн.&lt;/small&gt;], очи, глаза. ''Зенки{{акут}} налить'', напиться пьяным. ''Распустить зенки'', зевать. ''Зе{{акут}}тить'', у мазуриков, стеречь, зорко глядеть. {{!}}{{!}} ''Зе{{акут}}нко'' [Оп. '''''зе{{акут}}нха''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; Опд.] ''&lt;small&gt;влгд.&lt;/small&gt;'' стекло в окне, оконница; от этого офенск. ''зехло'', стекло; ''зехольница'', окончина &lt;small&gt;и пр.&lt;/small&gt; Зе{{акут}}нковый, зеничный, к зенку, зенице относящийся; зрачечный, зрачковый, зорочный.&lt;section end=&quot;Зенко+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зень+&quot; /&gt;'''Зень''' &lt;small&gt;ж. ''сев.&lt;/small&gt;'' земь, земля, пол, дол, доловка.&lt;section end=&quot;Зень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеолит+&quot; /&gt;'''Зеоли{{акут}}т''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; цеолит, ископаемое, камень, из кремнистой кислоты с глиноземом и известью.&lt;section end=&quot;Зеолит+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зепь+&quot; /&gt;'''Зепь''' ''(зебь, зобь?)'' &lt;small&gt;ж. ''ниж. прм.&lt;/small&gt;'' карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита; {{!}}{{!}} пазуха. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. твр.&lt;/small&gt;'' горло, хайло, глотка. ''Клади в зепь орехи, да гляди, нет ли прорехи! Хватился за зепь, ан нечего взять! И у {{tsdl|подъячий|подъячего|so}} пуста будет зепь, как на шее цепь.'' '''''Зе{{акут}}пный''''' карманный. '''''Зёпа{{акут}}ть''''' ''&lt;small&gt;пск. пен.&lt;/small&gt;'' кричать, зевать, вопить, орать во все горло. '''''Зепа, зепа{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; крикун, орала.&lt;section end=&quot;Зепь+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зерен+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}рен''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''зерена''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; дикий козел или сайга Даурии. {{!}}{{!}} Баран и овца местной, некрупной породы.&lt;section end=&quot;Зерен+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зериться+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}риться''' ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' зырить, назирать, зорко всматриваться. Что зеришься на меня? Зеркать ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' почти то же: быстро, бойко глядеть, зорко смотреть, побрасывая глазами.&lt;section end=&quot;Зериться+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Зеркало+&quot; /&gt;'''Зе{{акут}}ркало''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; весьма гладкая, металлическая или стеклянная доска, отражающая предметы. Стеклянные зеркала чернятся с исподу или покрываются оловянным листком, нартучиваются. Зеркала бывают: прямые, плоские; вогнутые, впалые, полые, уменьшительные: выпуклые, горбатые, толстые, увеличительные. {{!}}{{!}} Зеркало печи, один бок, сторона, плоскость, пропущенная сквозь стены в другую комнату. {{!}}{{!}} Коровье зеркало, задняя поверхность окороков, отличной шерсти; по нем узнают удойливость коровы. {{!}}{{!}} '''''Зеркало,''''' в шулерской карточной игре: зеркальце, пришитое к платку, или большой, гладкий золотой перстень, или чистой глади табакерка, которые ставятся так, что в них видна сдача, сдаваемые карты. ''Зеркало разбить — к худу. Зеркала, в доме, где покойник'', завешиваются, чтоб он не мог в них осмотреться. ''Тянуться на зеркало'', есть перед зеркалом — худоба нападеть, иссохнешь. ''На то у селезня зеркальце, чтобы утки гляделись. Худая харя зеркала не любит. Не на зеркало с пеньми, коли рожа крива! Брюхо не зеркало: что попало в него, то и чисто. Ей бы перед зеркальцем погадать, пора замуж''. Зе{{акут}}ркальце, &lt;small&gt;умал.&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} Зеркальце, глядельце, зенко, зрачок. Зерка{{акут}}льный, к зеркалу относящийся, — завод, рама. Зерка{{акут}}льный, иногда то же, или зеркалу подобный. ''Зеркальная поверхность ледяного озера. '''Зерка{{акут}}льность''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; состоянье или свойство зеркальной, гладкой и ровной поверхности. Зерка{{акут}}листый, отражающий зеркалом, как зеркало, изображающий предметы зеркально, отраженьем. '''''Зерка{{акут}}листость''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; принадлежность, свойство зеркалистого. Зеркальчатый, из зеркал составленный. Зерка{{акут}}лить, нартучивать зеркала, наводить зеркальную полуду. {{!}}{{!}} Изображать и отражать предметы, как делает зеркало; {{!}}{{!}} блеснить или слепить блеском. ''Вода зеркалит'', '''''—ся,''''' отражаться в зеркале или в чем-либо подобном. ''Кустистый берег зеркалится в тихом плесе речки. '''Зеркальник''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''зеркальщик''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зеркальный мастер.&lt;section end=&quot;Зеркало+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pkdx3bxddtdgr57ib95y50arcavu9nu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>НЭС/Новогреческий язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>609184</id>
    <revision>
      <id>5728280</id>
      <parentid>5157708</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:29:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Греческий язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728280</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14411" sha1="2gm77am9y3opchy0vs1rigwu4cjdexk" xml:space="preserve">{{НЭС
|КАЧЕСТВО=
}}

'''Новогреческий язык''' — прямое историческое продолжение древне-греческого языка в звуковом, грамматическом и лексическом отношении. О «варварском», славянском и т. п. происхождении его при теперешнем состоянии науки не может быть и речи. Отдельные новогреческие говоры не восходят, однако, к соответствующим по местности древним греческим говорам, а ведут свое начало от общегреческого эллинистического языка (Κοινή). Этот язык был результатом смешения аттического диалекта с ионийским, начиная с III в. до Р. Хр. Уже в то время ионийско-аттическая койнэ стала по всей Греции вытеснять дорийские и ахейские говоры. Вытеснение начиналось в городах, где сходились люди со всех концов греческой языковой области, и где прежде всего жители старались говорить на языке, понятном для всех греков, посильно избегая индивидуальных особенностей своей речи. Светоний свидетельствует о существовании родосского говора в I в. по Р. Хр., Павсаний — о существовании мессенского говора даже во II в. по Р. Хр. Дион Хрисостом знал женщину, говорившую на элидском говоре. Лишь с III в. по Р. Хр. прекращаются наши сведения о существовании древних говоров. Возможно, что большая их часть в то время уже исчезла. Но не все: жители восточной части Пелопоннеса (севернее древней Спарты), до сих пор говорящие на особом, так назыв. цаконском наречии, по языку признаются потомками древних лаконцев. Кроме цаконского языка, в новогреческой области нет остатков древних говоров; все новогреческие диалекты восходят к эллинистической койнэ. Главные особенности новогреческого языка, свойственные всем новогреческим говорам, установились за время с III в. до Р. Хр. до VI в. нашей эры. Сюда относятся: 1) Совпадение долгих гласных с краткими, в виду сокращения первых. 2) Утрата «густого придыхания» (spiritus asper). 3) Утрата старых {{razr2|дифтонгов}} (αι дало ε, ει — ι, οι совпало с υ; {{razr2|дифтонги}} αυ, ευ изменились в av, ev). 4) Итацизм (η, ει, произносятся как i). 5) Изменение звуков β, δ, γ в v, dt (= англ. th в this) и звонкое h (= русск. г в слове бога). 6) Изменение μπ, ντ, γκ в mb, nd, ng. 7) Изменение старых φ, χ, δ (= ph, kh, th) в f, x, th (англ. th в think). 8) Изменение κτ, χθ — в χτ; πτ, φθ — в φτ; σθ — в στ, σχ — в σκ. 9) Изменение λ перед согласным в ρ. 10) Утрата носового звука в сочетаниях μφ, γχ, νθ. 11) Устранение так назыв. третьего склонения. 12) Утрата дательного падежа. 13) Вытеснение числительных порядковых количественными. 14) Изменение личных местоимений. 15) Устранение приращения (augmentum). 16) Устранение глаголов на -μι. 17) Перенесение окончаний сигматического аориста на несигматический. 18) Появление описания ἵνα + conjunctivus на месте старого инфинитива. 19) Устранение старого будущего времени и замена его описательным выражением θέλω + infunitivus. Отсюда позднее новогреческое θέλω νὰ и далее θά. После VI в. нашей эры произошло довольно много других изменений в греческом языке, но они не получили всеобщего распространения, как отмеченные выше явления. Иноязычные влияния, действовавшие в начале нашей эры, особенно чувствуются в словаре и в словообразовании (суффиксы). Наиболее сильным было влияние латинского языка, особенно заметное в эпоху римского владычества на Балканском полуострове. К этому влиянию, между прочим, восходит термин ромейцы (ῥωμαῖοι), которым себя называют сами греки в народном языке. В более позднее время очень заметно итальянское влияние. Из обоих языков заимствовано не только множество слов, но и несколько весьма распространенных суффиксов. Гораздо менее значительно славянское, албанское и румынское влияния. С конца XV в. в новогреческом языке чувствуется, наконец, весьма сильное влияние турецкое. Оно не ограничивается словарем, а обнаруживается и в словообразовании. На ряду с народным языком (κοινή) с I в. до Р. Хр. заметно продолжение в литературном употреблении аттического говора классического времени. Такое направление архаизирующих писателей принято называть аттицизмом. Представители этого направления, напр., Плутарх, Лукиан, не говоря уже о более поздних писателях, конечно, писали по-гречески не так, как в их время говорили. Таким образом, с начала нашей эры можно установить двойственность языка в греческой литературе. Народный язык (ἡ δημώδης γλῶσσα) представлен, напр., языком Нового Завета. Аттикизирующий язык (γλῶσσα ἀττικίζουσα) преобладает у писателей, подражавших древним образцам. С течением времени грань между этими двумя языками увеличивалась; архаизирующий язык принужден был сделать кое-какие уступки народному разговорному языку. Так объясняется присутствие народных элементов в новогреческом литературном языке. Несмотря, однако, на эти вульгаризмы, основа этого языка архаизирующая, древне-греческая, очень значительно отличается от современного народного новогреческого языка. Такой литературный язык, в теории пуристический, на практике же не чуждый народных слов и оборотов, в настоящее время является языком литературы и науки, языком интеллигенции, воспитанной под влиянием древних традиций о славном прошлом Эллады. Темной массе, за отсутствием школьной подготовки, этот язык не доступен, вследствие чего опальный народный говор, презираемый интеллигенцией, остался органом богатой народной поэзии. Среди текстов греческого языка, обращающих на себя внимание обилием народных элементов, первое место занимают несколько текстов VI и VII вв. по Р. Хр., напр., хроника Малалы, два жития, составленные епископом кипрским Леонтием; из более поздних текстов — хроника Феодосия (IX в.), сочинения Константина Багрянородного (X в.). С особенной стремительностью проникают элементы народной речи в византийскую литературу XII—XV вв. К XV и XVI вв. относится ряд текстов с сильной примесью диалектизмов: Константинопольский перевод Моисеева Пятикнижия, записанный еврейскими буквами (1547), кипрские хроники Махеры и Бустрония. — Народные говоры новогреческого языка разделяются на 2 группы: северную и южную. К северной принадлежат говоры Евбеи, Локриды, Этолии, Акарнании, Эпира, Фессалии, Македонии, Фракии, Пропонтиды и островов: Тасос, Самофракия, Имброс, Лемнос, Лесбос, Скопелос, Скирос, Самос. Сюда же примыкают говоры Понта, южной России, Каппадокии и древней Ликии. К южной группе относятся диалекты Пелопоннеса (кроме северной части Ахайи), Мегары, Аттики, Киклад (кроме Теноса и части Андроса), Крита, Хиоса, южных Спорад, Кипра и греческих колоний в южной Италии (Terra d’ Otranto). Говоры греков в Италии не являются переживанием древней великой Греции, а получились в результате поздней средневековой колонизации. Главное различие между этими двумя группами новогреческих говоров состоит в сужении неударяемых гласных звуков на севере (т.-е. в превращении e, o в i, u) и сохранении их на юге. Пособия: 1) Народный язык. A. {{razr2|Thumb}}, «Handbuch der neugriechischen Volkssprache» (2-е изд., Страсбург, 1910); {{razr2|его же}}, «Die Griechische Sprache im Zeitalter des Hellenismus» (Страсбург, 1901); {{razr2|его же}}, «Die neugriechische Sprache» (Фрейбург, 1892); H. {{razr2|Ternot}}, «Grammaire grecque moderne» (П., 1897); F. {{razr2|Blass}}, «Die Aussprache des Griechischen» (3-е изд., Б., 1888); K. {{razr2|Dieterich}}, «Untersuchungen zur Geschichte der griechischen Sprache von der hellenist. Zeit bis zum X. Jhdt. n. Chr.» (Лпц., 1898); A. {{razr2|Jannaris}}, «An historical greek grammar» (Л., 1897); K. {{razr2|Krumbacher}}, «Geschichte der bysantinischen Literatur» (2-е изд., Мюнхен, 1897); G. N. {{razr2|Hatzidakis}}, «Einleitung in die neugriechische Grammatik» (Лпц., 1892); Ф. Е. {{razr2|Корш}}, «Мысли о происхождении новогреческого языка» («Летописи Имп. Физ. Общ. при Новоросс. унив., VI, устарело). — 2) Литературный язык: K. {{razr2|Krumbacher}}, «Das Problem der neugr. Schriftsprache» (Мюнхен, 1903); G. {{razr2|Hatzidakis}}, «La question de la langue écrite néogrecque» (Афины, 1907). — 3) Чужие влияния: G. {{razr2|Meyer}}, «Neugriechische Studien», I—IV (словари заимствований латинских, pоманских, славянских и албанских, В., 1894 сл.); {{razr2|Fr}}. {{razr2|Miklosich}}, «Die türkischen Elemente in den südost.- und osteurop. Sprachen», I, II и 2 дополнения (В., 1884—85); M. {{razr2|Triandaphyllidis}}, «Die Lehnwörter der mittelgr. Vülgärliteratur» (Страсбург, 1909). — 4) Монографии: P. {{razr2|Kretschmer}}, «Der heutige lesbische Dialekt» (В., 1905); H. {{razr2|Pernot}}, «Phonétique des parlers de Chios» (П., 1907); M. {{razr2|Deffner}}, «Zakonische Grammatik» (Б., 1881); S. {{razr2|Psaltis}}, «Thrakika» (Афины, 1905). Подробная библиография в журналах: «Byzantinische Zeitschrift», «Glotta», «Indogermanischer Anzeiger» и «Idg. Jahrbuch».

{{НЭС/Автор|М. Фасмер.}}

[[Категория:Греческий язык]]</text>
      <sha1>2gm77am9y3opchy0vs1rigwu4cjdexk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с башкирского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>765509</id>
    <revision>
      <id>5728304</id>
      <parentid>5115547</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:37:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Башкортостан]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728304</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="131" sha1="omwydg3ak2rj9m1wb5kjujo89pmmso5" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|башкирский]]
[[Категория:Башкирский язык]]</text>
      <sha1>omwydg3ak2rj9m1wb5kjujo89pmmso5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>НЭС/Морской язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>820003</id>
    <revision>
      <id>5728253</id>
      <parentid>5157710</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:13:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Рыбы]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728253</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="334" sha1="bmxj4nzv022nnpm924ht4lbzpmlr1oi" xml:space="preserve">{{НЭС
|ВИКИПЕДИЯ=Европейская солея
|ЭСБЕ=Морской язык
|КАЧЕСТВО=
}}

'''Морской язык''' (Solea nasuta Pall.) — см. [[../Камбаловые|Камбаловые]] (XX, 580).

[[Категория:НЭС:Перенаправления]]
[[Категория:Рыбы]]</text>
      <sha1>bmxj4nzv022nnpm924ht4lbzpmlr1oi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с бретонского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>824193</id>
    <revision>
      <id>5728317</id>
      <parentid>4614392</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:42:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Франция]]; added [[Category:Бретонский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728317</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="140" sha1="1399zxlet7tcbv4f1hu7utud161tncl" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Бретонский язык]]
[[Категория:Бретонский язык]]</text>
      <sha1>1399zxlet7tcbv4f1hu7utud161tncl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с литовского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>840048</id>
    <revision>
      <id>5728298</id>
      <parentid>4614345</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:34:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Литва]] в [[Category:Литовский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728298</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="115" sha1="7o75yejff3lmhhblv8akfxr171h6xrr" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|лит]]
[[Категория:Литовский язык]]</text>
      <sha1>7o75yejff3lmhhblv8akfxr171h6xrr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Форум/Новости/Архив-4</title>
    <ns>4</ns>
    <id>857886</id>
    <revision>
      <id>5728440</id>
      <parentid>5722584</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T07:41:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TextworkerBot</username>
        <id>53992</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>архивация</comment>
      <origin>5728440</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="40351" sha1="3o3kzmgnfjnh9e952soty93luppvqlf" xml:space="preserve">{{Архив/Шапка}}
{{Закрыто1|Архив новостей сайта за 2018—2021 гг.}}
* {{2О|Муж и жена (Ржевский)|Притча 1: Муж и жена}} / [[Автор:Алексей Андреевич Ржевский|Алексей Андреевич Ржевский]], 1761
* {{2О|Стачка лжи (Кускова)|Стачка лжи}} / [[Автор:Екатерина Дмитриевна Кускова|Екатерина Дмитриевна Кускова]], 1905(?)
* [[К камину (В. Пушкин)/ДО|К камину]] / [[Василий Львович Пушкин]], 1793
* [[Послание Ломоносову о рудословии (Хвостов)/ДО|Послание Ломоносову о рудословии]] / [[Автор:Дмитрий Иванович Хвостов|Дмитрий Иванович Хвостов]], 1819
* {{2О|Об эстетическом нигилизме (Чуковский)|Об эстетическом нигилизме}} / [[Автор:Корней Иванович Чуковский|Корней Иванович Чуковский]], 1906
* {{2О|Библиографическая параллель (Курочкин)|Библиографическая параллель}} / [[Автор:Николай Степанович Курочкин|Николай Степанович Курочкин]], 1868
* {{2О|Отпавшие от православия в язычество и магометанство (Баранов)|Отпавшие от православия в язычество и магометанство}} / [[Автор:Александр Николаевич Баранов|Александр Николаевич Баранов]], 1902
* [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)|Берегитесь!]], из газеты «Правда» (№1 от 3 января 1918 г. ст. ст.)
* {{2О|Сказания иностранцев о Московском государстве (Ключевский, 1866)|Сказания иностранцев о Московском государстве}} / [[Автор:Василий Осипович Ключевский|Василий Осипович Ключевский]], 1866
* [[Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград»]], 1946
* [[На смерть Чехова (Свободин)/ДО|Стихотворение на смерть А. П. Чехова]] / [[Автор:Михаил Павлович Свободин|Михаил Павлович Свободин]], 1904
* [[А. П. Чехов (некролог)/Русская мысль/ДО|† А. П. Чехов (некролог)]], 1904
* {{2О|В новом мире (Богоявленский)|В новом мире}} / [[Автор:Леонид Афанасьевич Богоявленский|Леонид Афанасьевич Богоявленский]], 1902
* {{2О|Описание сельского духовенства (Беллюстин)|Описание сельского духовенства}} / [[Автор:Иоанн Стефанович Беллюстин|Иоанн Стефанович Беллюстин]], 1858
* [[Случаи и заметки на винтовой шхуне «Восток» (Римский-Корсаков)/Глава I/ДО|Случаи и заметки на винтовой шхуне «Восток»: I. Сахалин]] / [[Автор:Воин Андреевич Римский-Корсаков|Воин Андреевич Римский-Корсаков]], 1858
* {{2O|Несколько слов по поводу книги «Война и мир» (Толстой)|Несколько слов по поводу книги «Война и мир»}}, статья / [[Автор:Лев Николаевич Толстой|Лев Николаевич Толстой]], 1868
* [[Евгений Онегин нашего времени (Минаев)/1877 (ДО)|Евгений Онегин нашего времени]], роман в стихах / [[Автор:Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрий Дмитриевич Минаев]], 1877
* [[Галерея русских писателей (ДО)|Галерея русских писателей]], 1901
* [[Еще раз, нужны ли у нас училища для крестьянских девиц?/ДО|Еще раз, нужны ли у нас училища для крестьянских девиц?]], статья из журнала «[[Русский вестник (журнал, 1856—1906)|Русский вестник]]» 1860 года
* [[Евгений Онегин, роман в стихах, глава VII. Сочинение Александра Пушкина (Булгарин)/ДО|Евгений Онегин, роман в стихах, глава VII]], рецензия / [[Фаддей Венедиктович Булгарин|Фаддей Булгарин]], 1830
* [[Розалия (Розен)|Розалия]], рассказ / [[ Егор Фёдорович Розен|Барон Розен]], 1830
* [[Сон (Глинка)/ДО|Сон]], рассказ / [[Фёдор Николаевич Глинка]], 1831
* [[Мысли при гробе князя Кутузова-Смоленского/СО 1813|Мысли при гробе князя Кутузова-Смоленского]], 1-я ред. / [[Михаил Васильевич Милонов]], 1813
* [[Общественный договор или Принципы государственного права (Руссо; Нестерова)|Общественный договор или Принципы государственного права]] / [[Жан-Жак Руссо]], 1762, перевод 1906
* [[Остров сокровищ (Стивенсон; Е. К.)|Остров сокровищ]] / Р. Л. Стивенсон, анонимный перевод, 1886
* [[Адам Мицкевич (Погодин)|Адам Мицкевич. Его жизнь и творчество]] / [[Александр Львович Погодин]], 1912
* [[Научные основы поисков нефти (Калицкий)|Научные основы поисков нефти]] / К. П. Калицкий, 1944
* [[Путешествие по Северу России в 1791 году (Челищев)|Путешествие по Северу России в 1791 году]] / П. И. Челищев, 1886
* [[Из истории идей]] : Отзыв / В. И. Вернадский, 1912
* [[Краткий очерк возникновения Белорусской Народной Республики]] / А. Цвикевич, М. Довнар-Запольский, 1918
* [[История (Геродот; Мищенко)|История]] / [[Геродот]], пер. [[Фёдор Герасимович Мищенко|Ф. Г. Мищенко]], 1888
* [[Гомеровы гимны (Вересаев)|Гомеровы гимны]] / пер. [[Викентий Викентьевич Вересаев|В. В. Вересаев]], 1963
* Жизнь и приключения Робинзона Круза. [[Жизнь и приключения Робинзона Круза, природного англичанина (Дефо; Трусов)/1775 (ДО)/1|Часть 1]], [[Жизнь и приключения Робинзона Круза, природного англичанина (Дефо; Трусов)/1775 (ДО)/2|Часть 2: Дальнейшие приключения Робинзона Крузо]] / Д. Дефо, пер. Я. И. Трусов, 1775
* [[Дальнейшие приключения Робинзона Крузо (Дефо; Журавская)|Дальнейшие приключения Робинзона Крузо]] / Д. Дефо, пер. З. Н. Журавская, 1935
* [[Жизнь и приключения Робинзона Крузо (Дефо; 1880)/ВТ|Жизнь и приключения Робинзона Крузо]], анонимный перевод, 1880
* 24.05.2021 — [[Жизнь и приключения Робинзона Крузе/1811 (ВТ)|Жизнь и приключения Робинзона Крузе]] / Д. Дефо, пер. Я. К. Ланген, 1811
* 24.05.2021 — [[Робинзон Крузо (Дефо; Шишмарёва)|Робинзон Крузо]] / Д. Дефо, пер. М. А. Шишмарёва, 1935
* 21.05.2021 [[Тайна двух океанов (Адамов)|Тайна двух океанов]] / Г. Б. Адамов, 1939
* 09.05.2021 [[Через сто лет (Беллами; Зинин)|Через сто лет]] / Э. Беллами, пер. Ф. Зинин, 1891
* 07.05.21 [[Грядущая раса (Бульвер-Литтон; Каменский)|Грядущая раса]] / Бульвер-Литтон, пер. А. В. Каменский, 1891
* 28.03.21 [[Звери, люди и боги (Оссендовский)|Звери, люди и боги]] / [[Антоний Фердинанд Оссендовский|А. Ф. Оссендовский]], 1925; и др. произведения
* 25.02.21 ''[[Константин Петрович Зеленецкий|К. П. Зеленецкий]]'', [[О русском языке в Новороссийском крае (Зеленецкий)/1855 (ДО)|О русском языке в Новороссийском крае]] (''1855'')
* 01.11.20 [[Задонщина/1858 (ДО)|Задонщина великого князя господина Дмитрия Ивановича и брата его Владимира Андреевича]] // Чтение И. И. Срезневского. СПб.: 1858.
* 22.10.20 ''[[Иван Егорович Забелин|И. Е. Забелин]]'', [[Указатель трудов Общества истории и древностей российских. Том 2 (Забелин)/1889 (ДО)|Указатель трудов Общества истории и древностей российских. Том 2]] (1889)
* 08.09.20 [[Отечественная война против германских оккупантов в 1918 году (1941)|Отечественная война против германских оккупантов в 1918 году. Документы]], 1941
* 05.07.20 ''[[Василий Николаевич Берх|В. Н. Берх]]'' [[Первое морское путешествие россиян (Берх)/1823 (ДО)|Первое морское путешествие россиян, предпринятое для решения географической задачи: соединяется ли Азия с Америкою?]] 1823
* 28.06.20 ''Поручик Швачкин'' [[Справочная книжка для офицеров, отправляющихся в отпуск (Швачкин)/1898 (ДО)|Справочная книжка для офицеров, отправляющихся в отпуск]], 1898
* 25.06.20 [[Erotopaegnia (Брюсов)|Erotopaegnia]], 1917 — сборник стихов римских поэтов [[Erotopaegnia (Брюсов)/Erotopaegnia, 1917 (ВТ:Ё)/Предисловие переводчика|для всех ценителей искусства]].
* 24.06.20 ''[[Иван Иванович Толстой|И. И. Толстой]]'' [[Антисемитизм в России и другие статьи по еврейскому вопросу (И. И. Толстой)/ДО|Антисемитизм в России и другие статьи по еврейскому вопросу]], 1917
* 22.06.20 ''[[Алексей Николаевич Греч|А. Н. Греч]]'', [[Справочное место русского слова (Греч)/1843 (ДО)|Справочное место русского слова]], 2-е изд., 1843
* 07.06.20 ''[[Емельян Михайлович Ярославский|Е. М. Ярославский]]'', [[Библия для верующих и неверующих (Ярославский)|Библия для верующих и неверующих]], 10-е изд., 1938
* 29.05.20 ''[[Иван Егорович Забелин|И. Е. Забелин]]'', [[Указатель трудов Общества истории и древностей российских. Том 1 (Забелин)/1884 (ДО)|Список и указатель трудов, исследований и материалов, напечатанных в повременных изданиях Императорского Общества истории и древностей российских при Московском университете. Часть 1]], 1884
* 01.05.20 ''[[Василий Степанович Сопиков|В. Сопиков]]'', [[Опыт российской библиографии - т.2 (Сопиков 1814)/ДО|Опыт российской библиографии. Изд. 1-е. Том 2.]] 1814
* 20.03.20 [[Путеводитель по Соловецким островам/1902 (ДО)|Путеводитель по Соловецким островам.]] Изд. 2-е, 1902
* 15.02.20 [[Летопись самовидца о войнах Богдана Хмельницкого]], 1846
* 27.12.19 ''[[Николай Васильевич Буссе|Н. В. Буссе]]'', [[Остров Сахалин и экспедиция 1853-54 гг. (Буссе)|Остров Сахалин и экспедиция 1853-54 гг.]], 1872
* 26.12.19 ''[[Василий Дмитриевич Белов|В. Д. Белов]]'', [[Исторический очерк уральских горных заводов (Белов)/1896 (ДО)|Исторический очерк уральских горных заводов]], 1896
* 04.11.19 ''[[Андрей Ипполитович Вилькицкий|А. И. Вилькицкий]]'', [[Северный морской путь (Вилькицкий)|Северный морской путь]], 1912 
* 02.11.19 ''[[Константин Дмитриевич Бальмонт|К. Д. Бальмонт]]'', [[Морское свечение (Бальмонт)|Морское свечение]], 1910 — сборник статей и стихотворений
* 19.10.19 ''[[Пётр Иванович Аверьянов|П. И. Аверьянов]]'', [[Курды в войнах России с Персией и Турцией (Аверьянов)/1900 (ДО)|Курды в войнах России с Персией и Турцией]], 1900
* 19.10.19 ''[[Александр Степанович Пругавин|А. С. Пругавин]]'', [[Монастырские тюрьмы в борьбе с сектантством (А. С. Пругавин)/1905 (ДО)|Монастырские тюрьмы в борьбе с сектантством]], 1905
* 25.08.19 [[Украинские народные рассказы (Вовчок; Тургенев)|Украинские народные рассказы]] — сборник рассказов [[Марко Вовчок|Марко Вовчка]], 1859
* 16.08.19 [[В царстве сказки (Морозова)|В царстве сказки]] — сборник сказок [[Ксения Алексеевна Морозова|Ксении Алексеевны Морозовой]], 1911
* 10.08.19 ''[[Роберт Юрьевич Виппер|Р. Ю. Виппер]]'', [[История Греции в классическую эпоху (Виппер)/1916 (ДО)|История Греции в классическую эпоху]], 1916
* 08.08.19 [[Маруся (Вовчок)|Маруся]] — повесть [[Марко Вовчок|Марко Вовчка]], 1872
* 20.07.19 [[Первенец (Андерсен; Ганзен)|Первенец]], [[Дороже жемчуга и злата (Андерсен; Ганзен)|Дороже жемчуга и злата]], [[Грёзы короля (Андерсен; Ганзен)|Грёзы короля]] — комедии и драма [[Ганс Христиан Андерсен|Ганса Христиана Андерсена]], 1899
* 24.06.19 [[Импровизатор (Андерсен; Ганзен)|Импровизатор]] — роман [[Ганс Христиан Андерсен|Ганса Христиана Андерсена]], 1899
* 19.06.19 ''[[Василий Алексеевич Богородицкий|В. А. Богородицкий]]'', [[Лекции по общему языковедению (Богородицкий)/1911 (ДО)|Лекции по общему языковедению]], 1911
* 05.06.19 [[Материалы по праздникам и обрядам амгуэмских оленных чукчей (Кузнецова)|Материалы по праздникам и обрядам амгуэмских оленных чукчей]] — ''[[Варвара Григорьевна Кузнецова|В. Г. Кузнецова]]'', 1957
* 04.06.19 История русской армии и флота. [[История русской армии и флота/1911-1913 (ВТ)/01|Первый выпуск]], 1911
* 18.05.19 [[Исламский энциклопедический словарь]] — ''[[Айдын Ариф оглы Али-заде|А. А. Али-заде]]'', 2007
* 09.05.19 [[Юности честное зерцало/1717 (ДО)|Юности честное зерцало]] — сборник — правила поведения для «младых отроков» и девушек дворянского сословия неизвестных авторов, 1717
* 02.05.19 [[Песнь песней (аноним)|Песни песней царя Соломона]] (1858) — «Первый перевод на русский язык» (c)
* 20.04.19 [[Оборона крепости Осовец во время второй, 6,5-месячной, осады ее (Свечников)|Оборона крепости Осовец]] — описание обороны крепости Осовец во время Первой мировой войны и немецкой газовой атаки. ''[[Михаил Степанович Свечников|М. С. Свечникова]]'' и ''[[Всеволод Викторович Буняковский|В. В. Буняковского]]'', 1917
* 17.04.19 [[О предметном мышлении с физиологической точки зрения (Сеченов)/1894 (ДО)|О предметном мышлении с физиологической точки зрения]] — выступление ''[[Иван Михайлович Сеченов|Ивана Михайловича Сеченова]]'' на {{R|9}} Съезде русских естествоиспытателей и врачей, 1894
* 11.04.19 [[Историческая записка о плавании российских флотов в 1736 году (Берх)|Историческая записка о плавании российских флотов в 1736 году]] — записка [[Василий Николаевич Берх|Василия Николаевича Берха]], 1828
* 07.04.19 [[Война (Петров-Скиталец)|Война]], [[Аринушка (Петров-Скиталец)|Аринушка]], [[На передовых позициях (Петров-Скиталец)|На передовых позициях]], [[Вблизи Перемышля (Петров-Скиталец)|Вблизи Перемышля]] — очерки [[Степан Гаврилович Петров-Скиталец|Степана Гавриловича Петрова-Скитальца]] о Первой Мировой войне, 1916
* 31.03.19 [[Собрание разных песен. Часть 1. Список|Собрание разных песен. Часть 1]] — сборник, изданный [[Михаил Дмитриевич Чулков|Михаилом Дмитриевичем Чулковым]] в 1770 году.
* 27.03.19 ''[[Аристотель]]'', [[Об истолковании (Аристотель; Радлов)/1891 (ДО)|Об истолковании]] — трактат о логике в переводе [[Эрнест Леопольдович Радлов|Э. Л. Радлова]], 1891
* 15.03.19 ''[[Фридрих Ницше]]'', [[Так говорил Заратустра (Ницше; Антоновский)|Так говорил Заратустра]] — философский роман в переводе [[Юлий Михайлович Антоновский|Ю. М. Антоновского]], 1913
* 09.02.19 [[Сказания князя Курбского. Часть I/1833 (ДО)|Сказания князя Курбского. Часть 1. История Иоанна Грозного]] под ред. [[Николай Герасимович Устрялов|Н. Г. Устрялова]], 1833 г., по рукописям, древнерусский язык.
* 25.01.19 ''[[Всеволод Владимирович Крестовский|Всеволод Крестовский]]'', [[20 месяцев в действующей армии (1877—1878). Том 2 (Крестовский 1879)/ДО|Двадцать месяцев в действующей армии (1877—1878). Том 2]]
* 17.01.19 Добавлены авторы христианских гимнов: [[Эдвард Генри Бикерштейт|Э. Г. Бикерштейт]], [[Эрнст Генрих Гебхардт|Э. Г. Гебхардт]], [[Филипп Фридрих Гиллер|Ф. Ф. Гиллер]], [[Николаус Дециус|Н. Дециус]], [[Артур Кливленд Кокс|А. К. Кокс]], [[Уильям Сэвидж Питтс|У. С. Питтс]], [[Иоахим Слютер|И. Слютер]], [[Георг Фридрих Фикерт|Г. Ф. Фикерт]], [[Бенджамин Рассел Ханби|Б. Р. Ханби]], [[Энн Хоулдич Шепард|Э. Х. Шепард]], [[Никита Матвеевич Четвернин|Н. М. Четвернин]], [[Джеймс Эдместон|Дж. Эдместон]].
* 13.01.19 Сборник [[Новые стихотворения 1898—1904 (Чюмина)|Новые стихотворения 1898—1904]] — стихотворения и переводы [[Ольга Николаевна Чюмина|Ольги Николаевны Чюминой]], 1905
* 03.01.19 [[Архангельский сборник. Часть 1, книга 2/1865 (ДО)|Архангельский сборник. Часть 1, книга 2]] (1865)
* 25.12.18 [[Отчёт Международного уголовного суда от 5 декабря 2018 года (Украина)]] — Отчет МУС по делу «Ситуация в Украине»
* 19.12.18 [[Отчёт о заседании Совета Безопасности ООН № S/PV.8410|Отчёт о заседании Cовета Безопасности ООН от 26 ноября 2018 г. № S/PV.8410]] — по Керченскому инциденту
* 15.12.18 [[Резолюция Совета Безопасности ООН № S/RES/2202 (2015)]] (Второе минское соглашение 2015 г.)
* 14.12.18 [[Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № A/RES/3314(XXIX)|Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН от 14 декабря 1974 г. № A/RES/3314(XXIX) «Определение агрессии»]] — к 44-летию документа
* 25.11.18 [[Сборник главнейших официальных документов по управлению Восточною Сибирью/Том III/Выпуск IV/ДО|Сборник главнейших официальных документов по управлению Восточною Сибирью. Том 3. Камчатка и Командорские острова. Выпуск 4]] (1884)
* 22.11.18 [[Новейший сборник разных сведений о С.-Петербурге и его окрестностях. 1861 (1861)/ДО|Новейший сборник разных сведений о С.-Петербурге и его окрестностях. 1861]]
* 19.11.18 Добавлены авторы христианских гимнов: [[Фрэнсис Боттом|Ф. Боттом]], [[Николаус Герман|Н. Герман]], [[Иоганн Евангелиста Гоccнер|И. Е. Гоccнер]], [[Элизабет Сесилия Клефан|Э. С. Клефан]], [[Джеймс Расселл Лоуэлл|Дж. Р. Лоуэлл]], [[Сэмюэл Мэдли|С. Мэдли]], [[Элизабет Кинг Миллс|Э. К. Миллс]], [[Фиби Кэри|Ф. Кэри]], [[Марианна Нанн|М. Нанн]], [[Фиби Палмер|Ф. Палмер]], [[Карл Фридрих Паулюс|К. Ф. Паулюс]], [[Чарльз Уэсли|Ч. Уэсли]], [[Игнац Франц|И. Франц]], [[Амелия Матильда Халл|А. М. Халл]]
* 27.10.18 Сборник [[Стихотворения 1892—1897 (Чюмина)|Стихотворения 1892—1897]] — стихотворения и переводы [[Ольга Николаевна Чюмина|Ольги Николаевны Чюминой]], изд. 2-е, 1900
* 26.10.18 [[Записки Екатерины Дашковой/1907 (ДО)|Записки княгини Дашковой : перевод с французского по изданию, сделанному с подлинной рукописи с приложением четырёх портретов, разных документов, писем и указателя]], 1907
* 14.10.18 [[Русская старина (журнал)/1870 изд. 2 (ДО)/001|Журнал «Русская старина», том I, изд. 2, 1870 г.]]
* 11.10.18 [[Стенографический отчёт с I съезда Советов СССР|I съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик]] — стенографический отчёт (30 декабря 1922 г.)
* 28.09.18 Авторы христианских гимнов: [[Сэнфорд Филлмор Беннетт|С. ​Ф. Беннетт]], [[Бернард Клюнийский]], [[Софи Тейлор Грисволд|С. Т. Грисволд]], [[Джордж Даффилд младший|Дж. Даффилд мл.]], [[Фридрих Людвиг Йоргенс|Ф. Л. Йоргенс]], [[Джон Мейсон Нил|Дж. М. Нил]].
* 23.09.18 [[Краткий обзор состояния Черноморского флота до 1 января 1919 года (Гутан)|О событиях Черноморского флота в 1917—1918 годах]] — очерк Н. Р. Гутана об интервенции немцев в Крым и ликвидации флота, 1919.
* 21.09.18 [[Директива НКГБ СССР № 122 от 28 сентября 1944 года]] — о поместном соборе РПЦ 1945 г.
* 16.09.18 [[Грамоты Вселенского патриарха и Синода о Киевской митрополии 1686 года]]
* 06.09.18 ''[[Ги де Мопассан|Гюи де Мопассанъ]], [[Сочинения Гюи де Мопассана, избранные Л. Н. Толстым (Мопассан; Никифоров)/ДО|Сочиненія Гюи де Мопассана, избранныя Л. Н. Толстымъ. Переводъ Л. П. Никифорова, просмотренный Л. Н. Толстымъ]]. М.:Типо-лит. Высоч. утвержд. Т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}} [ [[Одиночество (Мопассан; Никифоров)/ДО|Одиночество]]; [[Лунный свет (Мопассан; Никифоров)/ДО|Лунный свет]]; [[Жизнь женщины (Мопассан; Никифоров)/ДО|Жизнь женщины]]; [[Оливковое поле (Мопассан; Никифоров)/ДО|Оливковое поле]]; [[Исповедь (Мопассан; Никифоров)/ДО|Исповедь]]; [[Мадемуазель Перль (Мопассан; Никифоров)/ДО|Мадемуазель Перль]]; [[Калека (Мопассан; Никифоров)/ДО|Калека]]; [[Маска (Мопассан; Никифоров)/ДО|Маска]]; [[Гавань (Мопассан; Никифоров)/ДО|Гавань]]; [[Сумасшедший (Мопассан; Никифоров)/ДО|Сумасшедший]] ], 1893
* 01.09.18 ''[[Камиль Фламмарион]]'', [[Многочисленность обитаемых миров (Фламмарион—Готвальт)/1908 (ДО)|Многочисленность обитаемых миров]], перевод с французского В. Готвальта, 1908
* 24.08.18 ''[[Ричард Шеридан]]'', [[Школа злословия (Шеридан; Чешихин)|Школа злословия]], перев. [[Василий Евграфович Чешихин|В. Чешихина]]
* 27.07.18 [[Песни и хоры (Сумароков)|Песни и хоры]] [[Александр Петрович Сумароков|Александра Петровича Сумарокова]] из сборника 1787 года.
* 26.07.18 [[Крымская декларация]] — Заявление Государственного секретаря США Майкла Помпео
* 28.06.18 [[Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № A/RES/72/282|Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН от 22 июня 2018 г. № A/RES/72/282 «Полный и безоговорочный вывод иностранных вооруженных сил с территории Республики Молдова»]]
* 26.06.18 Добавлены [[Два заявления о согласии баллотироваться в Учредительное собрание (Ленин)|заявления ''В. И. Ленина'' о согласии баллотироваться в Учредительное собрание]], 1917.
* 27.05.18 [[Гимны, песни и замыслы древних (Бальмонт)|Гимны, песни и замыслы древних]] — сборник гимнов, преданий, песен народов мира в переводе [[Константин Дмитриевич Бальмонт|Константина Дмитриевича Бальмонта]], 1908.
* 25.05.18 [[Отчёт о заседании Cовета Безопасности ООН № S/PV.7185|Отчёт о заседании Совета Безопасности ООН от 28 мая 2014 г. № S/PV.7185]] (о президентских выбрах на Украине 25 мая 2014 г.)
* 13.05.18 «[[Внешняя политика Советской России (Иоффе)|Внешняя политика Советской России]]» — брошюра ''[[Адольф Абрамович Иоффе|А. А. Иоффе]]'' о Брестском мире, 1918.
* 09.05.18 [[Отчёт о заседании Cовета Безопасности ООН № S/PV.2190|Отчёт о заседании Совета Безопасности ООН от 7 января 1980 г. № S/PV.2190]] (по Афганистану)
* 07.05.18 [[Отчёт о заседании Cовета Безопасности ООН № S/PV.7138|Отчёт о заседании Совета Безопасности ООН от 15 марта 2014 г. № S/PV.7138]] (по Крыму)
* 05.05.18 «[[Наша революция (Троцкий)|Наша революция]]» — книга ''[[Лев Давидович Троцкий|Л. Д. Троцкого]]'', содержащая статью «[[Наша революция (Троцкий)/Итоги и перспективы|Итоги и перспективы]]», 1906.
* 02.05.18 [[Змеиные цветы (Бальмонт)|Змеиные цветы]] — сборник [[Константин Дмитриевич Бальмонт|Константина Дмитриевича Бальмонта]] (путевые заметки по Мексике; вольный перевод [[Пополь-Ву (Бальмонт)|Пополь-Ву]] — книги-эпоса месоамериканской культуры), 1910.
* 23.04.18 «[[Пролетарская революция и ренегат Каутский (Ленин)|Пролетарская революция и ренегат Каутский]]» — брошюра ''[[Владимир Ильич Ленин|В. И. Ленина]]'', 1918 (также добавлены ее переводы на 21 язык).
* 15.04.18 [[Басни и сказки (Хемницер)|Басни и сказки]] — сборник [[Иван Иванович Хемницер|И. И. Хемницера]], 1799, 1873, 1963.
* 10.04.18 [[Нянины сказки (Соловьёв–Несмелов)|Нянины сказки]] — сборник сказок [[Николай Александрович Соловьёв–Несмелов|Н. А. Соловьёва-Несмелова]], 1917.
* 06.04.18 Добавлена речь ''[[Владимир Ильич Ленин|В. И. Ленина]]'' [[Речь на митинге в Рогожском районе Москвы (Ленин)|на митинге в Рогожском районе Москвы]], 1918, не вошедшая в ПСС автора.
* 05.04.18 Добавлена статья ''[[Владимир Ильич Ленин|В. И. Ленина]]'' «[[К вопросу о хлебных ценах (Ленин)|К вопросу о хлебных ценах]]», 1897, не вошедшая в поздние издания ПСС автора.
* 05.04.18 Добавлены статьи ''[[Владимир Ильич Ленин|В. И. Ленина]]'' «[[Выборы недалеко — все за работу! (Ленин)|Выборы недалеко — все за работу!]]», 1912, и «[[Вооружение и германский рейхстаг (Ленин)|Вооружение и германский рейхстаг]]», 1913, не вошедшие в ПСС автора.
* 27.03.18 Добавлена статья ''[[Иосиф Виссарионович Сталин|И. В. Сталина]]'' «[[Рабочие Кавказа, пора отомстить! (Сталин)|Рабочие Кавказа, пора отомстить!]]», 1905.
* 27.03.18 Добавлен текст «[[Финансовый манифест Совета Рабочих Депутатов|Финансового манифеста]]», 1905.
* 27.03.18 [[Утопия (Мор; Малеин)|Утопия]] — книга [[Томас Мор|Томаса Мора]] (1516) в переводе [[Александр Иустинович Малеин|А. И. Малеина]] (1935).
* 26.03.18 Добавлен текст «[[Выборгское воззвание|Выборгского воззвания]]», 1906.
* 25.03.18 [[Систематический указатель статей, помещенных в нижепоименованных периодических изданиях с 1830 по 1884 год (Попов)/1885 (ДО)|Систематический указатель статей в периодических изданиях с 1830 по 1884 год]], 1885.
* 24.03.18 [[Уральские легенды (Гадмер)|Уральские легенды]] — сборник легенд [[Елизавета Гадмер|Елизаветы Гадмер]], 1915.
* 21.03.18 Авторы христианских гимнов: [[Мэри Энн Бейкер|М. Э. Бейкер]], [[Чарльз Кэрролл Лютер|Ч. К. Лютер]], [[Даниел Марч|Д. Марч]], [[Элберт Мидлейн|Э. Мидлейн]], [[Георг Ноймарк|Г. Ноймарк]], [[Эмили Салливан Оки|Э. С. Оки]], [[Мэри Элизабет Сервосс|М. Э. Сервосс]], [[Анни Луиза Уокер|А. Л. Уокер]].
* 15.03.18 [[Маленькие сказочки (Арманд)|Маленькие сказочки]] — сборник сказок [[Лидия Марьяновна Арманд|Лидии Марьяновны Арманд]], 1913.
* 13.03.18 [[Био-библиографический словарь русских писателей XX века]], выпуск 1-й (и единственный), под редакцией [[Борис Павлович Козьмин|Б. П. Козьмина]], 1928
* 10.03.18 В сборник лирики [[Ясень (Бальмонт)|Ясень]] [[Константин Дмитриевич Бальмонт|Константина Дмитриевича Бальмонта]] добавлена редакция 1916 года.
* 02.03.18 Добавлены страницы авторов христианских гимнов: [[Джозеф Генри Гилмор|Дж. Г. Гилмор]], [[Джон Ньютон|Дж. Ньютон]], [[Иоганн Абрахам Рейц|И. А. Рейц]], [[Хорейшо Гейтс Спаффорд|Х. Г. Спаффорд]], [[Джон Генри Сэммис|Дж. Г. Сэммис]], [[Юли Катарина Хаусманн|Ю. К. Хаусманн (Ю. Хаусмане)]].
* 12.02.18 Добавлена серия статей ''[[Лев Давидович Троцкий|Л. Д. Троцкого]]'', посвященных литературной критике [[В. А. Жуковский (Троцкий)|Жуковского]], [[Н. В. Гоголь (Троцкий)|Гоголя]], [[Глеб Иванович Успенский (Троцкий)|Успенского]], [[Об Ибсене (Троцкий)|Ибсена]], {{nobr|[[Франк Ведекинд (Троцкий)|Ф. Ведекинда]]}}, {{nobr|[[О Леониде Андрееве (Троцкий)|Л. Андреева]]}}, [[Лев Толстой (Троцкий)|Толстого]], [[О Бальмонте (Троцкий)|Бальмонта]], [[Мережковский (Троцкий)|Мережковского]], {{nobr|[[Чуковский (Троцкий)|К. Чуковского]]}} и др.
* 11.02.18 [[Предания, легенды и сказания стародубской седой старины (Рубец)|Предания, легенды и сказания стародубской седой старины]] — сборник [[Александр Иванович Рубец|Александра Ивановича Рубца]], 1911.
* 11.01.18 [[Внушения хефов и откровения ахентов|Внушения «хефов» и откровения «ахентов»]] — статья [[Лев Давидович Троцкий|Л. Д. Троцкого]], не вошедшая в изданные тома Сочинений автора, 1916.
* 10.01.18 [[Изъян в твердом курсе]] — статья [[Лев Давидович Троцкий|Л. Д. Троцкого]], не вошедшая в изданные тома Сочинений автора, 1916.

[[Категория:Викитека:Архивы форума]]</text>
      <sha1>3o3kzmgnfjnh9e952soty93luppvqlf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Заглавная страница/Новости сайта</title>
    <ns>0</ns>
    <id>881424</id>
    <revision>
      <id>5728356</id>
      <parentid>5722583</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:21:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <origin>5728356</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3134" sha1="j30vzwwflljtdt2owhc6c2bs88zsrnl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;{{Новости сайта:Шапка}}&lt;!--Просьба писать после этой линии --&gt;&lt;/noinclude&gt;
* [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I|Цусима. Книга первая: Поход]] / [[Автор:Алексей Силыч Новиков-Прибой|Алексей Силыч Новиков-Прибой]], 1963 (созд. 1932—1935)
* [[Эпоха (Бедный)|Эпоха]] / [[Автор:Демьян Бедный|Демьян Бедный]], 1931
* [[Перерва (Бедный)|Перерва]] / [[Автор:Демьян Бедный|Демьян Бедный]], 1931
* {{2О|От Чехова до наших дней (Чуковский)|От Чехова до наших дней}} / [[Автор:Корней Иванович Чуковский|Корней Иванович Чуковский]], 1908
* [[Книга сказок (Сологуб)|Книга сказок]] / [[Автор:Фёдор Кузьмич Сологуб|Фёдор Кузьмич Сологуб]], 1905
* [[Падение Содома и Гоморра (Менцов)/ДО|Падение Содома и Гоморра]]: вольный перевод из Виктора Гюго / [[Автор:Фёдор Николаевич Менцов|Фёдор Николаевич Менцов]], 1835
* {{2О|Трудолюбивая пчела/1759/09/VII. О войне из Свифта|О естестве, пользе и необходимой потребности войны и ссоры}} / [[Автор:Джонатан Свифт|Ионафан Свифт]], пер. [[Автор:Григорий Васильевич Козицкий|Г. К.]], 1759
* {{2О|Портной (Юшкевич)|Портной}} / [[Автор:Семён Соломонович Юшкевич|Семён Соломонович Юшкевич]], 1896
* [[Ворона и Лисица (Г. Ржевский)/ДО|Ворона и Лисица]] / [[Автор:Григорий Павлович Ржевский|Григорий Павлович Ржевский]], 1827
* [[Записка к А. С. Пушкину (Г. Ржевский)/ДО|Записка к А. С. Пушкину]] / [[Автор:Григорий Павлович Ржевский|Григорий Павлович Ржевский]], 1820
* {{2О|Муж и жена (Ржевский)|Притча 1: Муж и жена}} / [[Автор:Алексей Андреевич Ржевский|Алексей Андреевич Ржевский]], 1761
&lt;noinclude&gt;

== См. также ==
* [[:oldwikisource:Wikisource:{{CURRENTYEAR}}|Новости Викитеки]] в [[:oldwikisource:|мультиязыковом разделе]] (''англ.'')
* [[:meta:Wikimedia News#Wikisources|Новости Викитеки]] на [[:meta:Мете]] (''англ.'')

&lt;!-- ссылка для бота-архиватора, обновить при смене архива:
archive_page = [[Викитека:Форум/Новости/Архив-4]] --&gt;

[[Категория:Викитека:Служебные|{{PAGENAME}}]]&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>j30vzwwflljtdt2owhc6c2bs88zsrnl</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728439</id>
      <parentid>5728356</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T07:41:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TextworkerBot</username>
        <id>53992</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>архивация</comment>
      <origin>5728439</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2926" sha1="246gruwad7h7ushyc76klbrd1zqvhi6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;{{Новости сайта:Шапка}}&lt;!--Просьба писать после этой линии --&gt;&lt;/noinclude&gt;
* [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I|Цусима. Книга первая: Поход]] / [[Автор:Алексей Силыч Новиков-Прибой|Алексей Силыч Новиков-Прибой]], 1963 (созд. 1932—1935)
* [[Эпоха (Бедный)|Эпоха]] / [[Автор:Демьян Бедный|Демьян Бедный]], 1931
* [[Перерва (Бедный)|Перерва]] / [[Автор:Демьян Бедный|Демьян Бедный]], 1931
* {{2О|От Чехова до наших дней (Чуковский)|От Чехова до наших дней}} / [[Автор:Корней Иванович Чуковский|Корней Иванович Чуковский]], 1908
* [[Книга сказок (Сологуб)|Книга сказок]] / [[Автор:Фёдор Кузьмич Сологуб|Фёдор Кузьмич Сологуб]], 1905
* [[Падение Содома и Гоморра (Менцов)/ДО|Падение Содома и Гоморра]]: вольный перевод из Виктора Гюго / [[Автор:Фёдор Николаевич Менцов|Фёдор Николаевич Менцов]], 1835
* {{2О|Трудолюбивая пчела/1759/09/VII. О войне из Свифта|О естестве, пользе и необходимой потребности войны и ссоры}} / [[Автор:Джонатан Свифт|Ионафан Свифт]], пер. [[Автор:Григорий Васильевич Козицкий|Г. К.]], 1759
* {{2О|Портной (Юшкевич)|Портной}} / [[Автор:Семён Соломонович Юшкевич|Семён Соломонович Юшкевич]], 1896
* [[Ворона и Лисица (Г. Ржевский)/ДО|Ворона и Лисица]] / [[Автор:Григорий Павлович Ржевский|Григорий Павлович Ржевский]], 1827
* [[Записка к А. С. Пушкину (Г. Ржевский)/ДО|Записка к А. С. Пушкину]] / [[Автор:Григорий Павлович Ржевский|Григорий Павлович Ржевский]], 1820
&lt;noinclude&gt;

== См. также ==
* [[:oldwikisource:Wikisource:{{CURRENTYEAR}}|Новости Викитеки]] в [[:oldwikisource:|мультиязыковом разделе]] (''англ.'')
* [[:meta:Wikimedia News#Wikisources|Новости Викитеки]] на [[:meta:Мете]] (''англ.'')

&lt;!-- ссылка для бота-архиватора, обновить при смене архива:
archive_page = [[Викитека:Форум/Новости/Архив-4]] --&gt;

[[Категория:Викитека:Служебные|{{PAGENAME}}]]&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>246gruwad7h7ushyc76klbrd1zqvhi6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Конституция СССР (1924) редакция 05.12.1929 г.</title>
    <ns>0</ns>
    <id>903106</id>
    <revision>
      <id>5728220</id>
      <parentid>5703601</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:55:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Конституции]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728220</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="59424" sha1="hwf3lrfvvw0xfceapi33elk8ahc1wvb" xml:space="preserve">Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик, торжественно провозглашая незыблемость основ Советской власти, во исполнение постановления I съезда Советов Союза Советских Социалистических Республик, а также на основании Договора об образовании Союза Советских Социалистических Республик, принятого на I съезде Советов Союза Советских Социалистических Республик в городе Москве 30 декабря 1922 года, и принимая во внимание поправки и изменения, предложенные центральными исполнительными комитетами союзных республик, постановляет:
Декларация об образовании Союза Советских Социалистических Республик и Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик составляют Основной Закон (Конституцию) Союза Советских Социалистических Республик.

'''РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. ДЕКЛАРАЦИЯ ОБ ОБРАЗОВАНИИ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК'''
Со времени образования советских республик, государства мира раскололись на два лагеря: лагерь капитализма и лагерь социализма.
Там, в лагере капитализма, национальная вражда и неравенство, колониальное рабство и шовинизм, национальное угнетение и погромы, империалистические зверства и войны. Здесь, в лагере социализма, взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов.
Попытки капиталистического мира на протяжении десятков лет разрешить вопрос о национальности, путем совмещения свободного развития народов с системой эксплуатации человека человеком, оказались бесплодными. Наоборот, клубок национальных противоречий все более запутывается, угрожая самому существованию капитализма. Буржуазия оказалась бессильной наладить сотрудничество народов.
Только в лагере Советов, только в условиях диктатуры пролетариата, сплотившей вокруг себя большинство населения, оказалось возможным уничтожить в корне национальный гнет, создать обстановку взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов.
Только благодаря этим обстоятельствам удалось советским республикам отбить нападение империалистов всего мира, внутренних и внешних; только благодаря этим обстоятельствам удалось им успешно ликвидировать гражданскую войну, обеспечить свое существование и приступить к мирному хозяйственному строительству.
Но годы войны не прошли бесследно. Разоренные поля, остановившиеся заводы, разрушенные производительные силы и истощенные хозяйственные ресурсы, оставшиеся в наследство от войны, делают недостаточными отдельные усилия отдельных республик по хозяйственному строительству. Восстановление народного хозяйства оказалось невозможным при раздельном существовании республик.
С другой стороны, неустойчивость '''Полужирное начертание'''международного положения и опасность новых нападений делают неизбежным создание единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения.
Наконец, само строение Советской власти, интернациональной по своей классовой природе, толкает трудящиеся массы советских республик на путь объединения в одну социалистическую семью. Все эти обстоятельства повелительно требуют объединения советских республик в одно союзное государство, способное обеспечить и внешнюю безопасность, и внутренние хозяйственные преуспеяния, и свободу национального развития народов.
Воля народов советских республик, собравшихся недавно на съезды своих Советов и единодушно принявших решение об образовании Союза Советских Социалистических Республик, служит надежной порукой в том, что Союз этот является добровольным объединением равноправных народов, что за каждой республикой обеспечено право свободного выхода из Союза, что доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем, что новое союзное государство явится достойным увенчанием заложенных еще в октябре 1917 года основ мирного сожительства и братского сотрудничества народов, что оно послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику.

'''РАЗДЕЛ ВТОРОЙ. ДОГОВОР ОБ ОБРАЗОВАНИИ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК'''
Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика (РСФСР), Украинская Социалистическая Советская Республика (УССР), Белорусская Социалистическая Советская Республика (БССР) и Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР:Советская Социалистическая Республика Азербайджан, Советская Социалистическая Республика Грузия и Советская Социалистическая Республика Армения) объединяются в одно союзное государство — Союз Советских Социалистических Республик.

==Глава первая. О предметах ведения верховных органов власти Союза Советских Социалистических Республик==
1. Ведению Союза Советских Социалистических Республик, в лице его верховных органов, подлежат:
а) представительство Союза в международных сношениях, ведение всех дипломатических сношений, заключение политических и иных договоров с другими государствами;
б) изменение внешних границ Союза, а также урегулирование вопросов об изменении границ между союзными республиками;
в) заключение договоров о приеме в состав Союза новых республик;
г) объявление войны и заключение мира;
д) заключение внешних и внутренних займов Союза Советских Социалистических Республик и разрешение внешних и внутренних займов союзных республик;
е) ратификация международных договоров;
ж) руководство внешней торговлей и установление системы внутренней торговли;
з) установление основ и общего плана всего народного хозяйства Союза, определение отраслей промышленности и отдельных промышленных предприятий, имеющих общесоюзное значение, заключение концессионных договоров, как общесоюзных, так и от имени союзных республик;
и) руководство транспортным и почтово-телеграфным делом;
к) организация и руководство Вооруженными Силами Союза Советских Социалистических Республик;
л) утверждение единого Государственного бюджета Союза Советских Социалистических Республик, в состав которого входят бюджеты союзных республик; установление общесоюзных налогов и доходов, а также отчислений от них и надбавок к ним, поступающих на образование бюджетов союзных республик; разрешение дополнительных налогов и сборов на образование бюджетов союзных республик;
м) установление единой денежной и кредитной системы;
н) установление общих начал землеустройства и землепользования, а равно пользования недрами, лесами и водами по всей территории Союза Советских Социалистических Республик;
о) общесоюзное законодательство о межреспубликанских переселениях и установление переселенческого фонда;
п) установление основ судоустройства и судопроизводства, а также гражданского и уголовного законодательства Союза;
р) установление основных законов о труде;
с) установление общих начал в области народного просвещения;
т) установление общих мер в области охраны народного здравия;
у) установление системы мер и весов;
ф) организация общесоюзной статистики;
х) основное законодательство в области союзного гражданства в отношении прав иностранцев;
ц) право амнистии, распространяемое на всю территорию Союза;
ч) отмена нарушающих настоящую Конституцию постановлений съездов Советов и центральных исполнительных комитетов союзных республик;
ш) разрешение спорных вопросов, возникающих между союзными республиками.
2. Утверждение и изменение основных начал настоящей Конституции подлежит исключительному ведению съезда Советов Союза Советских Социалистических Республик.

==Глава вторая. О суверенных правах союзных республик и о союзном гражданстве==
3. Суверенитет союзных республик ограничен лишь в пределах, указанных в настоящей Конституции, и лишь по предметам, отнесенным к компетенции Союза. Вне этих пределов каждая союзная республика о существляетсвою государственную власть самостоятельно; Союз Советских Социалистических Республик охраняет суверенные права союзных республик.
4. За каждой из союзных республик сохраняется право свободного выхода из Союза.
5. Союзные республики, в соответствии с настоящей Конституцией, вносят изменения в свои конституции.
6. Территория союзных республик не может быть изменяема без их согласия, а равно для изменения, ограничения или отмены статьи 4 требуется согласие всех республик, входящих в Союз Советских Социалистических Республик.
7. Для граждан союзных республик устанавливается единое союзное гражданство.

==Глава третья. О съезде Советов Союза Советских Социалистических Республик==
8. Верховным органом власти Союза Советских Социалистических Республик является съезд Советов, а в период между съездами Советов — Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик, состоящий из Союзного Совета и Совета Национальностей.
9. Съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик составляется из представителей городских Советов и Советов городских поселений по расчету 1 депутат на 25000 избирателей и представителей губернских съездов Советов — по расчету 1 депутат на 125000 жителей.
10. Делегаты на съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик избираются на губернских съездах Советов. В тех республиках, где нет губернских объединений, делегаты избираются непосредственно на съезде Советов данной республики.
11. Очередные съезды Советов Союза Советских Социалистических Республик созываются Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик один раз в год; чрезвычайные съезды созываются Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик по его собственному решению, по требованию Союзного Совета, Совета Национальностей, или же по требованию двух союзных республик.
12. При чрезвычайных обстоятельствах, препятствующих созыву в срок съезда Советов Союза Советских Социалистических Республик, Центральному Исполнительному Комитету Союза Советских Социалистических Республик предоставляется право отсрочки созыва съезда.

==Глава четвертая. О Центральном Исполнительном Комитете Союза Советских Социалистических Республик==
13. Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик состоит из Союзного Совета и Совета Национальностей.
14. Съезд Советов Союза Советских Социалистических Республик избирает Союзный Совет из представителей союзных республик, пропорционально населению каждой, всего в составе 414 членов.
15. Совет Национальностей образуется из представителей союзных и автономных советских социалистических республик — по 5 представителей от каждой и из представителей автономных областей РСФСР — по одному представителю от каждой. Состав Совета Национальностей в целом утверждается съездом Советов Союза Советских Социалистических Республик.
Примечание. Автономные Республики — Аджария и Абхазия — и автономные области — Юго-Осетия, Нагорный Карабах и Нахичеванская — посылают в Совет Национальностей по одному представителю.
16. Союзный Совет и Совет Национальностей рассматривают все декреты, кодексы и постановления, поступающие к ним от Президиума Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик, отдельных народных комиссариатов Союза, центральных исполнительных комитетов союзных республик, а также возникающие по инициативе Союзного Совета и Совета Национальностей.
17. Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик издает кодексы, декреты, постановления и распоряжения, объединяет работу по законодательству и управлению Союза Советских Социалистических Республик и определяет круг деятельности Президиума Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.
18. Все декреты и постановления, определяющие общие нормы политической и экономической жизни Союза Советских Социалистических Республик, а также вносящие коренные изменения в существующую практику государственных органов Союза Советских Социалистических Республик, обязательно должны восходить на рассмотрение и утверждение Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
19. Все декреты, постановления и распоряжения, издаваемые Центральным Исполнительным Комитетом, обязательны к непосредственному исполнению на всей территории Союза Советских Социалистических Республик.
20. Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик имеет право приостанавливать или отменять декреты, постановления и распоряжения Президиума Центрального ИсполнительногоКомитета Союза Советских Социалистических Республик, а также съездов Советов и центральных исполнительных комитетов союзных республик и Других органов власти на территории Союза Советских Социалистических Республик.
21. Очередные сессии Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик созываются Президиумом Центрального Исполнительного Комитета три раза в год. Чрезвычайные сессии созываются по постановлению Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, по требованию Президиума Союзного Совета или Президиума Совета Национальностей, а также по требованию Центрального Исполнительного Комитета одной из союзных республик.
22. Законопроекты, восходящие на рассмотрение Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, получают силу закона лишь при условии принятия их как Союзным Советом, так и Советом Национальностей, и публикуются от имени Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
23. В случаях разногласий между Союзным Советом и Советом Национальностей, вопрос передается в создаваемую ими согласительную комиссию.
24. При недостижении соглашения в согласительной комиссии, вопрос переносится на рассмотрение совместного заседания Союзного Совета и Совета Национальностей, причем, в случае отсутствия большинства голосов Союзного Совета или Совета Национальностей, вопрос может быть передан, по требованию одного из этих органов, на разрешение очередного или чрезвычайного съезда Советов Союза Советских Социалистических Республик.
25. Союзный Совет и Совет Национальностей для подготовки их сессий и руководства работой последних выбирают свои Президиумы, в составе по 7-ми членов каждый.
26. В период между сессиями Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик высшим органом власти является Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, образуемый Центральным Исполнительным Комитетом в количестве 21 члена, в число которых входят в полном составе Президиумы Союзного Совета и Совета Национальностей. Для образования Президиума Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик (ст. 26 и 37 настоящей Конституции) устраивается совместное заседание Союзного Совета и Совета Национальностей. Голосование на совместном заседании Союзного Совета и Совета Национальностей производится отдельно Союзным Советом и Советом Национальностей.
27. Центральный Исполнительный Комитет избирает по числу союзных республик четырех председателей Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик из состава членов Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
28. Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик ответственен перед съездом Советов Союза Советских Социалистических Республик.

==Глава пятая. О Президиуме Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик==
29. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, в период между сессиями Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, является высшим законодательным исполнительным и распорядительным органом власти Союза Советских Социалистических Республик.
30. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик наблюдает за проведением в жизнь Конституции Союза Советских Социалистических Республик и исполнением всех постановлений съезда Советов и Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, всеми органами власти.
31. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик имеет право приостанавливать и отменять постановления Совета Народных Комиссаров и отдельных народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик, а также центральных исполнительных комитетов и советов народных комиссаров союзных республик.
32. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик имеет право приостанавливать постановления съездов советов союзных республик, с последующим внесением этих постановлений на рассмотрение и утверждение Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
33. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик издает декреты, постановления и распоряжения, рассматривает и утверждает проекты декретов и постановлений, вносимых Советом Народных Комиссаров, отдельными ведомствами Союза Советских Социалистических Республик, центральными исполнительными комитетами союзных республик, их президиумами и другими органами власти.
34. Декреты и постановления Центрального Исполнительного Комитета, его Президиума и Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик печатаются на языках, общеупотребительных в союзных республиках (русский, украинский, белорусский, грузинский, армянский, тюрко-татарский).
35. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик разрешает вопросы о взаимоотношениях между Советом Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик и народными комиссариатами Союза Советских Социалистических Республик, с одной стороны, и центральными исполнительными комитетами союзных республик и их президиумами — с другой.
36. Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик ответственен перед Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик.

==Глава шестая. О Совете Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик==
37. Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик является исполнительными распорядительным органом Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик и образуется Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик в составе:
Председателя Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик;
заместителей Председателя;
народного комиссара по иностранным делам;
народного комиссара по военным и морским делам;
народного комиссара внешней торговли;
народного комиссара путей сообщения;
народного комиссара почт и телеграфов;
народного комиссара рабоче-крестьянской инспекции;
председателя Высшего Совета Народного Хозяйства;
народного комиссара труда;
народного комиссара продовольствия;
народного комиссара финансов.
38. Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик, в пределах предоставленных ему Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик прав и на основании Положения о Совете Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик, издает декреты и постановления, обязательные к исполнению на всей территории Союза Советских Социалистических Республик.
39. Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик рассматривает декреты и постановления, вносимые как отдельными народными комиссариатами Союза Советских Социалистических Республик, так и центральными исполнительными комитетами союзных республик и их президиумами.
40. Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик во всей своей работе ответственен перед Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик и его Президиумом.
41. Постановления и распоряжения Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик могут быть приостанавливаемы и отменяемы Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик и его Президиумом.
42. Центральные исполнительные комитеты союзных республик и их президиумы опротестовывают декреты и постановления Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик в Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, не приостанавливая их исполнения.

==Глава седьмая. О Верховном Суде Союза Советских Социалистических Республик==
43. В целях утверждения революционной законности на территории Союза Советских Социалистических Республик при Центральном Исполнительном Комитете Союза Советских Социалистических Республик учреждается Верховный Суд, к компетенции которого относятся:
а) дача верховным судам союзных республик руководящих разъяснений по вопросам общесоюзного законодательства;
б) рассмотрение и опротестование перед Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик по представлению прокурора Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик постановлений, решений и приговоров верховных судов союзных республик, по соображениям противоречия таковых общесоюзному законодательству, или поскольку ими затрагиваются интересы других республик;
в) дача заключений по требованию Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик о законности тех или иных постановлений союзных республик с точки зрения Конституции;
г) разрешение судебных споров между союзными республиками;
д) рассмотрение дел по обвинению высших должностных лиц Союза в преступлениях по должности.
44. Верховный Суд Союза Советских Социалистических Республик
действует в составе:
а) пленарного заседания Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик;
б) гражданско-судебной и уголовно-судебной коллегий Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик;
в) военной и военно-транспортной коллегий.
45. Верховный Суд Союза Советских Социалистических Республик в составе его пленарного заседания образуется из 11-ти членов, в том числе председателя и его заместителя, 4-х председателей пленарных заседаний верховных судов союзных республик и одного представителя Объединенного Государственного Политического Управления Союза Советских Социалистических Республик, причем председатель и его заместитель и остальные пять членов назначаются Президиумом Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
46. Прокурор Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик и его заместитель назначаются Президиумом Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик. На обязанности прокурора Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик лежит дача заключений по всем вопросам, подлежащим разрешению Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик, поддержание обвинения в заседании его и, в случае несогласия с решениями пленарного заседания Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик, опротестование их в Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.
47. Право направления указанных в ст. 43 вопросов на рассмотрение пленарного заседания Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик может иметь место исключительно по инициативе Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик, его Президиума, прокурора Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик, прокуроров союзных республик и Объединенного Государственного Политического Управления Союза Советских Социалистических Республик.
48. Пленарные заседания Верховного Суда Союза образуют специальные судебные присутствия (составы) для рассмотрения:
а) уголовных и гражданских дел исключительной важности, затрагивающих по своему содержанию две или несколько союзных республик, и
б) дел персональной подсудности членов Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.
Принятие Верховным Судом Союза Советских Социалистических Республик к своему производству этих дел может иметь место исключительно по особым на каждый раз постановлениям Центрального Исполнительного Комитета Союза или его Президиума.

==Глава восьмая. О народных комиссариатах Союза Советских Социалистических Республик==
49. Для непосредственного руководства отдельными отраслями государственного управления, входящими в круг ведения Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик, образуется 10 народных комиссариатов, указанных в ст. 37 настоящей Конституции, действующих на основе Положений о народных комиссариатах, утвержденных Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик.
50. Народные комиссариаты Союза Советских Социалистических Республик делятся на:
а) общесоюзные народные комиссариаты — единые для всего Союза Советских Социалистических Республик;
б) объединенные народные комиссариаты Союза Советских Социалистических Республик.
51. Общесоюзными народными комиссариатами Союза Советских Социалистических Республик являются народные комиссариаты:
по иностранным делам;
по военным и морским делам;
внешней торговли;
путей сообщения;
почт и телеграфов.
52. Объединенными народными комиссариатами Союза Советских Социалистических Республик являются народные комиссариаты:
Высший Совет Народного Хозяйства;
продовольствия;
труда;
финансов и
рабоче-крестьянской инспекции.
53. Общесоюзные народные комиссариаты Союза Советских Социалистических Республик имеют при союзных республиках своих уполномоченных, непосредственно им подчиненных.
54. Органами объединенных народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик, осуществляющими на территории союзных республик их задания, являются одноименные народные комиссариаты этих республик.
55. Во главе народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик стоят члены Совета Народных Комиссаров — народные комиссары Союза Советских Социалистических Республик.
56. При каждом народном комиссаре под его председательством образуется коллегия, члены которой назначаются Советом Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.
57. Народный комиссар вправе единолично принимать решения по всем вопросам, подлежащим ведению соответствующего комиссариата, доводя о них до сведения коллегии. В случае несогласия с тем или иным решением народного комиссара, коллегия или отдельные ее члены, не приостанавливая исполнения решения, могут обжаловать его в Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.
58. Распоряжение отдельных народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик могут быть отменяемы Президиумом Центрального Исполнительного Комитета и Советом Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.
59. Распоряжения народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик могут быть приостанавливаемы центральными исполнительными комитетами или президиумами центральных исполнительных комитетов союзных республик при явном несоответствии данного распоряжения Союзной Конституции, законодательству Союза или законодательству союзной республики. О приостановке распоряжения центральные исполнительные комитеты или президиумы центральных исполнительных комитетов союзных республик немедленно сообщают Совету Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик и соответствующему народному комиссару Союза Советских Социалистических Республик.
60. Народные комиссары Союза Советских Социалистических Республик ответственны перед Советом Народных Комиссаров, Центральным Исполнительным Комитетом Союза Советских Социалистических Республик и его Президиумом.

==Глава девятая. Об Объединенном Государственном Политическом Управлении==
61. В целях объединения революционных усилий союзных республик по борьбе с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом, учреждается при Совете Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик Объединенное Государственное Политическое Управление (ОГПУ), председатель которого входит в Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик с правом совещательного голоса.
62. Объединенное Государственное Политическое Управление Союза Советских Социалистических Республик руководит работой местных органов Государственного Политического Управления (ГПУ) через своих уполномоченных при советах народных комиссаров союзных республик, действующих на основании специального положения, утвержденного в законодательном порядке.
63. Надзор за закономерностью действий Объединенного Государственного Политического Управления Союза Советских Социалистических Республик осуществляется прокурором Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик на основе специального постановления Центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик.

==Глава десятая. О союзных республиках==
64. В пределах территории каждой союзной республики, верховным органом власти последней является съезд советов республики, а в промежутках между съездами — ее центральный исполнительный комитет.
65. Взаимоотношения между верховными органами власти союзных республик и верховными органами власти Союза Советских Социалистических Республик устанавливаются настоящей Конституцией.
66. Центральные исполнительные комитеты союзных республик избирают из своей среды президиумы, которые в период между сессиями центральных исполнительных комитетов являются высшими органами власти.
67. Центральные исполнительные комитеты союзных республик образуют свои исполнительные органы — советы народных комиссаров в составе:
Председателя Совета Народных Комиссаров;
заместителей Председателя;
председателя Высшего Совета Народного Хозяйства;
народного комиссара земледелия;
народного комиссара финансов;
народного комиссара продовольствия;
народного комиссара труда;
народного комиссара внутренних дел;
народного комиссара юстиции;
народного комиссара рабоче-крестьянской инспекции;
народного комиссара просвещения;
народного комиссара здравоохранения;
народного комиссара социального обеспечения,
а также с правом совещательного или решающего голоса по решению центральных исполнительных комитетов союзных республик, уполномоченных народных комиссаров Союза Советских Социалистических Республик по иностранным делам, по военным и морским делам, внешней торговли, путей сообщения, почт и телеграфов.
68. Высший Совет Народного Хозяйства и народные комиссариаты продовольствия, финансов, труда, рабоче-крестьянской инспекции союзных республик, подчиняясь центральным исполнительным комитетам и советам народных комиссаров союзных республик, осуществляют в своей деятельности директивы соответственных народных комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик.
69. Право амнистии, а равно право помилования и реабилитации в отношении граждан, осужденных судебными и административными органами союзных республик, сохраняется за центральными исполнительными комитетами этих республик.

==Глава одиннадцатая. О гербе, флаге и столице Союза Советских Социалистических Республик==
70. Государственный герб Союза Советских Социалистических Республик состоит из серпа и молота на земном шаре, изображенном в лучах солнца и обрамленном колосьями, с надписью на шести языках, упомянутых в ст. 34: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Наверху герба имеется пятиконечная звезда.
71. Государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик состоит из красного или алого полотнища, с изображением на его верхнем углу у древка золотых серпа и молота и над ними красной пятиконечной звезды, обрамленной золотой каймой. Отношение ширины к длине 1:2.
72. Столицею Союза Советских Социалистических Республик является город Москва.

[[Категория:Конституции]]</text>
      <sha1>hwf3lrfvvw0xfceapi33elk8ahc1wvb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСГ/Чешский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>919567</id>
    <revision>
      <id>5728292</id>
      <parentid>5157621</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:33:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Чешский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728292</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="269" sha1="sedqehvo2wjckddrcplpdjrwchmqya8" xml:space="preserve">{{ЭСГ
|ВИКИПЕДИЯ=Чешский язык
|ЭСБЕ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''Чешский язык,''' см. ''славянские языки''.

[[Категория:ЭСГ:Перенаправления]]
[[Категория:Чешский язык]]</text>
      <sha1>sedqehvo2wjckddrcplpdjrwchmqya8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на белорусском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937016</id>
    <revision>
      <id>5728305</id>
      <parentid>4019448</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:37:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Белоруссия]] в [[Category:Белорусский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728305</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="115" sha1="0a05iz2vbmqvsysuqetbd29p14bq2ya" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Б]]
[[Категория:Белорусский язык]]</text>
      <sha1>0a05iz2vbmqvsysuqetbd29p14bq2ya</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на греческом языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937021</id>
    <revision>
      <id>5728307</id>
      <parentid>4020583</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:38:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Греция]] в [[Category:Греческий язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728307</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="257" sha1="6l3xie7t57tgb4qaqrablv2mna9f9cy" xml:space="preserve">{{см. также|:Категория:Писатели на древнегреческом языке}}

[[Категория:Писатели по языкам|Г]]
[[Категория:Греческий язык]]
[[Категория:Византия]]</text>
      <sha1>6l3xie7t57tgb4qaqrablv2mna9f9cy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на китайском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937032</id>
    <revision>
      <id>5728312</id>
      <parentid>4019461</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:40:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Китай]] в [[Category:Китайский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728312</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="111" sha1="oo9yyghm8ct6zaby47h9om1maoybkqt" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|К]]
[[Категория:Китайский язык]]</text>
      <sha1>oo9yyghm8ct6zaby47h9om1maoybkqt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на литовском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937033</id>
    <revision>
      <id>5728297</id>
      <parentid>4019463</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:34:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Литва]] в [[Category:Литовский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728297</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="111" sha1="rxgih72ehlr97za6g98fnxwigz13gdr" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Л]]
[[Категория:Литовский язык]]</text>
      <sha1>rxgih72ehlr97za6g98fnxwigz13gdr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на польском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937037</id>
    <revision>
      <id>5728301</id>
      <parentid>4019468</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:35:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Польша]] в [[Category:Польский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728301</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="109" sha1="oafd6s0pktx6cqll2u9v064yxp724gy" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|П]]
[[Категория:Польский язык]]</text>
      <sha1>oafd6s0pktx6cqll2u9v064yxp724gy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на чешском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937047</id>
    <revision>
      <id>5728294</id>
      <parentid>4019485</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:33:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Чехия]] в [[Category:Чешский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728294</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="107" sha1="qn6jzx2bpw44ovp4isoe5gcgeu6fj50" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Ч]]
[[Категория:Чешский язык]]</text>
      <sha1>qn6jzx2bpw44ovp4isoe5gcgeu6fj50</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на японском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>937050</id>
    <revision>
      <id>5728325</id>
      <parentid>4019481</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:47:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Япония]] в [[Category:Японский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728325</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="109" sha1="8astgqlsb6ayd2bat7augviyhu6hauz" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Я]]
[[Категория:Японский язык]]</text>
      <sha1>8astgqlsb6ayd2bat7augviyhu6hauz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Начало итальянского Возрождения (Дживелегов)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>939096</id>
    <revision>
      <id>5728311</id>
      <parentid>5694601</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:39:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Италия]] в [[Category:История Италии]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728311</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="198" sha1="70top9mlghnli8kkklmxeiuqvzesoqy" xml:space="preserve">[[Категория:Алексей Карпович Дживелегов]]
[[Категория:История эпохи Возрождения]]
[[Категория:История Италии]]</text>
      <sha1>70top9mlghnli8kkklmxeiuqvzesoqy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Словари церковнославянского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>978326</id>
    <revision>
      <id>5728225</id>
      <parentid>4123944</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:10:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Церковнославянский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728225</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="106" sha1="l7avi3z4icwlj76xvxo32my0ygsllqn" xml:space="preserve">[[Категория:Словари]]
[[Категория:Церковнославянский язык]]</text>
      <sha1>l7avi3z4icwlj76xvxo32my0ygsllqn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы со средневерхненемецкого языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>987078</id>
    <revision>
      <id>5728314</id>
      <parentid>4614400</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:41:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Германия]] в [[Category:Немецкий язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728314</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="147" sha1="l4uinwaj0njwgpuw7rryuq5nzve83gg" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|средневерхненемецкий]]
[[Категория:Немецкий язык]]</text>
      <sha1>l4uinwaj0njwgpuw7rryuq5nzve83gg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025491</id>
    <revision>
      <id>5728020</id>
      <parentid>5727892</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T12:04:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление сносок</comment>
      <origin>5728020</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="887419" sha1="pxxl5h6dzv7kiqdz7p14ujioyvkakc4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая ===

==== День первый ====

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;


…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; ПЕРВЫЕ ГОДЫ &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери *.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару *, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; ТЮРЬМА ДАЕТ МНЕ ДРУГА ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически * и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле**, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки * в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; КАРЦЕР (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении *. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть *.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; БУМАГА (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

Средь мира дольного

Для сердца вольного

Есть два пути:

Взвесь силу твердую,

Каким идти? и т. д.

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

Да будет проклят день, когда

Впервой узрел я эти своды

И распростился навсегда

С последним призраком свободы!

Да будет проклят день, когда

На муку мать меня родила

И в глупой нежности тогда

Меня сейчас же не убила

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

Нам выпало счастье: все лучши силы

В борьбе за свободу всецело отдать.

Теперь же готовы мы сплоть до могилы

За дело народа терпеть и страдать

Терпеть без укоров, страдать без проклятий

Спокойно и скромно в тиши угасать,

Но тихим страданьем своим юных братий

На бой за свободой и равенство звать!

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

Пусть ты под сводом могилы адской

Погребена,

Но ты и здесь любовью нашей братской

Окружена.

Пускай родных, друзей и света

Ты лишена,

Но ты и здесь не без привета

И не одна!

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах *.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М.Ф.ГРАЧЕВСКИЙ** ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса *. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию*.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь* заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; СМОТРИТЕЛЬ СОКОЛОВ ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку *: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски**: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери *.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; ГОЛОДОВКА (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам *.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным*. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; МАТЕРИНСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; КОМЕНДАНТ ГАНГАРДТ ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя*.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н.Д.ПОХИТОНОВ* ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты *, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; ВЫХОДЯТ ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев*, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности *, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:

Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,

Почему, когда солнце сияет

И тепло и светло все вокруг,

Чувство грусти мне сердце сжимает?

Почему этот чистый лазоревый свод,

Что лелеет глаза синевою,

Лучезарной красою гнетет,

Вызывает страданье глухое?

Почему под живительным вешним лучом

В отупении, в позе усталой

Я склоняюсь печальным лицом

Без движенья, в апатии вялой?

Почему поскорее уйти я спешу

От весны, от лазури небесной

И как будто бы легче дышу

Я в тюрьме своей душной и тесной?*

Я перевернула страницу — на ней был ответ:

Когда мучительно и больно

Сожмется грудь тоской,

Когда твой взор блеснет невольно

Горячею слезой,

Челом склонившись к изголовью,

Подумай в тишине,

Что помнят о тебе с любовью

В родимой стороне.

В минуту горести суровой

Надеждою живи:

Воскреснешь ты для жизни новой,

Для близких и любви.

Не все мечты твои разбиты,

Не все погребено,

И знай, мой друг, грозой сердитой

Не все сокрушено.

Рок не всегда грозит бедою,

Не вечно длится ночь;

День недалек, и пред зарею

Уходят тени прочь.

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня**. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; ПЯТЬ ТОВАРИЩЕЙ ПОКИДАЮТ НАС ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе *. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“» *.

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург *.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз &lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет *; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой *. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; ЧАТОКУА ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна &lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы» &lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке &lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга &lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; ПЕРЕПИСКА (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В.С.ПАНКРАТОВ (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым &lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. ПОЛИВАНОВ ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской *, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; МАСТЕРСКИЕ И ОГОРОДЫ ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной*.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка» &lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; ПРОВОЛОЧНАЯ ПАУТИНКА ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

… Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; ПОСЕЩЕНИЯ САНОВНИКОВ ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов*, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку ** в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Бoльшую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью *. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества» &lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми *.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений **. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; КНИГИ И ЖУРНАЛЫ ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей ***, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом*. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;sup&gt;44&lt;/sup&gt; и «Русскую мысль».&lt;sup&gt;45&lt;/sup&gt; Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д. &lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово» &lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение*; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;sup&gt;52&lt;/sup&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни»*, от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; НАШ ВЕНИАМИН ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана» &lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта* можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась **.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника *. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; ЧЕРЕЗ 18 ЛЕТ ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать *. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной **. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

Заброшены бурей и всеми забыты…

На воле уж новое племя

Возникло; смеется, не помнит меня.

Я дал им огня,

Им солнце зажег я, сам темный, стеня

Все время, все время *. {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; ПОГОНЫ ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину *.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает*.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; ПОД УГРОЗОЙ ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом*.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены *, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною **.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; КАЗНЬ (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего &lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу…* {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; НАРУШЕННОЕ СЛОВО ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?**

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; СТРАХ ЖИЗНИ ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили &lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна*. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; МАТЬ ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3—4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном* настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; НАКАНУНЕ ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило*. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни **. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор *, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!&quot; {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; СОЖЖЕННЫЕ ПИСЬМА ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

Раз полез я на окошко,

Чтоб проветриться немножко…*

И чулок такой-то длинный,

Что нигде, ну ей же богу,

Не могу найти такую ногу…

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «ПОЛУНДРА» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек &lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве» воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей * я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое» &lt;sup&gt;61&lt;/sup&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;sup&gt;62&lt;/sup&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== ПРИЛОЖЕНИЯ ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== КНЯЖНА М. М. ДОНДУКОВА-КОРСАКОВА&lt;sup&gt;63&lt;/sup&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… * Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу *. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать **. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== МИТРОПОЛИТ АНТОНИЙ ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П» *.

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году* и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

=== КОММЕНТАРИИ КО ВТОРОМУ ТОМУ ===

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''К стр. 4''

Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании.

Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''К стр. 4''

В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), {{P|255|1}} в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''К стр. 4''

Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''К стр. 7''

Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы.

Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''К стр. 17''

Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»). {{P|256|1}}

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''К стр. 78''

Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''К стр. 20''

В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ''К стр. 22''

См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; ''К стр. 23''

Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; ''К стр. 26''

Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством.

Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926).

Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; ''К стр. 29''

Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. {{P|267|1}}

Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; ''К стр. 37''

Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; ''К стр. 40''

Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»).

Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; ''К стр. 40''

Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он {{P|258|1}} основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; ''К стр. 47''

Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение.

В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270).

Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; ''К стр. 64''

Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; ''К стр. 65''

Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; ''К стр. 79''

11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. {{P|259|1}} 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; ''К стр. 89''

Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; ''К стр. 81''

Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; ''К стр. 83''

Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; ''К стр. 87''

Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt; ''К стр. 88''

Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов.

Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. {{P|260|1}} Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt; ''К стр. 94''

Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.

&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt; ''К стр. 102''

«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны).

«Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.

&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; ''К стр. 106''

«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев. {{P|261|1}}

&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; ''К стр. 112''

В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».

&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; ''К стр. 112''

О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.

&lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; ''К стр. 113''

В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.

&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt; ''К стр. 115''

В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)

&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt; ''К стр. 117''

Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю {{P|262|1}} журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fкtons nos hйros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти heros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.

&lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt; ''К стр. 122''

Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера.

После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.

&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt; ''К стр. 125''

«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства.

Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.

&lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt; ''К стр. 126''

Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.

&lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt; ''К стр. 127''

Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.

&lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt; ''К стр. 129''

Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже. {{P|263|1}}

&lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt; ''К стр. 132''

В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер ''№ '' 1185).

&lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt; ''К стр. 140''

Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М. —Л., 1951).

&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt; ''К стр. 142''

М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.

&lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt; ''К стр. 148''

В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».

&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; ''К стр. 154''

Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году. {{P|264|1}}

&lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt; ''К стр. 164''

25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.)

С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.

&lt;sup&gt;43&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков.

В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.

&lt;sup&gt;44&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Пе{{P|265|1}}тербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др.

В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.

&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году.

После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками.

В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др.

После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.

&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление {{P|266|1}} у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.)

В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.

&lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки.

«Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления.

Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.

&lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt; ''К стр. 167''

«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.

&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt; ''К стр. 168''

Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат». {{P|267|1}}

&lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt; ''К стр. 168''

«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др.

«Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др.

Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.

&lt;sup&gt;51&lt;/sup&gt; ''К стр. 169''

''В. В.'' — литературный псевдоним В. П. Воронцова (1847—1918), известного народнического экономиста, социолога, публициста. Вместе с другим идеологом либерального народничества, Н. Даниельсоном, Воронцов играл видную роль в экономическом обосновании народнической доктрины, при этом отличался, по словам В. И. Ленина, «наивной прямолинейностью». (См. ''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 2, стр. 534.) В многочисленных статьях и книгах Воронцов доказывал невозможность развития капитализма в России, идеализировал крестьянскую общину и кустарные промыслы. Высказывался против «конституционализма», который, по мнению Воронцова, уничтожит экономическую самобытность России. Большое значение Воронцов придавал так называемому народному производству (на деле мелкобуржуазному) и правительственной поддержке его, выражая по существу интересы кулачества. Ряд статей Воронцов посвятил обоснованию необходимости культурно-просветительской деятельности интеллигенции среди крестьянства. В 90-е годы Воронцов активно выступал против марксистов, проповедовал примирение с царским правительством.

Главнейшие работы Воронцова: «Судьбы капитализма в России», СПб., 1882; «Очерки кустарной промышленности в России», СПб., 1886; «Прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве», СПб., 1892, и др.

Теории Воронцова резко критиковали В. И. Ленин и Г. В. Плеханов.

&lt;sup&gt;52&lt;/sup&gt; ''К стр. 172''

После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-гео{{P|268|1}}лог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.

&lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt; ''К стр. 174''

«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.

&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt; ''К стр. 174''

Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.

&lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt; ''К стр. 202''

С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.

&lt;sup&gt;56&lt;/sup&gt; ''К стр. 204''

Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения.

В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости. {{P|269|1}}

&lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt; ''К стр. 212''

Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.

&lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt; ''К стр. 212''

В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.

&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt; ''К стр. 219''

В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)

&lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt; ''К стр. 225''

В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года).

Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их.

Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародвор{{P|270|1}}ский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал.

Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года).

Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.

&lt;sup&gt;61&lt;/sup&gt; ''К стр. 233''

Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей».

Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».

&lt;sup&gt;62&lt;/sup&gt; ''К стр. 235''

В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.

&lt;sup&gt;63&lt;/sup&gt; ''К стр. 241''

Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк {{P|271|1}} о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года.

В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».

&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt; ''К стр. 246''

В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым. {{P|272|1}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>pxxl5h6dzv7kiqdz7p14ujioyvkakc4</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728357</id>
      <parentid>5728020</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:26:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление сносок, убрала категорию про ссылки sup</comment>
      <origin>5728357</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="850522" sha1="qd7rt476icadohv7c72nc5ctmp0ge9q" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая ===

==== День первый ====

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;


…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; ПЕРВЫЕ ГОДЫ &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери *.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару *, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; ТЮРЬМА ДАЕТ МНЕ ДРУГА ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически * и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле**, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки * в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; КАРЦЕР (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении *. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть *.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; БУМАГА (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

Средь мира дольного

Для сердца вольного

Есть два пути:

Взвесь силу твердую,

Каким идти? и т. д.

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

Да будет проклят день, когда

Впервой узрел я эти своды

И распростился навсегда

С последним призраком свободы!

Да будет проклят день, когда

На муку мать меня родила

И в глупой нежности тогда

Меня сейчас же не убила

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

Нам выпало счастье: все лучши силы

В борьбе за свободу всецело отдать.

Теперь же готовы мы сплоть до могилы

За дело народа терпеть и страдать

Терпеть без укоров, страдать без проклятий

Спокойно и скромно в тиши угасать,

Но тихим страданьем своим юных братий

На бой за свободой и равенство звать!

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

Пусть ты под сводом могилы адской

Погребена,

Но ты и здесь любовью нашей братской

Окружена.

Пускай родных, друзей и света

Ты лишена,

Но ты и здесь не без привета

И не одна!

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах *.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М.Ф.ГРАЧЕВСКИЙ** ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса *. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию*.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь* заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; СМОТРИТЕЛЬ СОКОЛОВ ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку *: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски**: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери *.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; ГОЛОДОВКА (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам *.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным*. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; МАТЕРИНСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; КОМЕНДАНТ ГАНГАРДТ ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя*.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н.Д.ПОХИТОНОВ* ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты *, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; ВЫХОДЯТ ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев*, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности *, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:

Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,

Почему, когда солнце сияет

И тепло и светло все вокруг,

Чувство грусти мне сердце сжимает?

Почему этот чистый лазоревый свод,

Что лелеет глаза синевою,

Лучезарной красою гнетет,

Вызывает страданье глухое?

Почему под живительным вешним лучом

В отупении, в позе усталой

Я склоняюсь печальным лицом

Без движенья, в апатии вялой?

Почему поскорее уйти я спешу

От весны, от лазури небесной

И как будто бы легче дышу

Я в тюрьме своей душной и тесной?*

Я перевернула страницу — на ней был ответ:

Когда мучительно и больно

Сожмется грудь тоской,

Когда твой взор блеснет невольно

Горячею слезой,

Челом склонившись к изголовью,

Подумай в тишине,

Что помнят о тебе с любовью

В родимой стороне.

В минуту горести суровой

Надеждою живи:

Воскреснешь ты для жизни новой,

Для близких и любви.

Не все мечты твои разбиты,

Не все погребено,

И знай, мой друг, грозой сердитой

Не все сокрушено.

Рок не всегда грозит бедою,

Не вечно длится ночь;

День недалек, и пред зарею

Уходят тени прочь.

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня**. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; ПЯТЬ ТОВАРИЩЕЙ ПОКИДАЮТ НАС ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе *. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;ref&gt;Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю  журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fêtons nos héros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти héros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.&lt;/ref&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“».

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз&lt;ref&gt;Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера. После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.&lt;/ref&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет *; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой *. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; ЧАТОКУА ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;ref&gt;«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства. Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.&lt;/ref&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна&lt;ref&gt;Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.&lt;/ref&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы»&lt;ref&gt;Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.&lt;/ref&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке&lt;ref&gt;Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже.&lt;/ref&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер № 1185).&lt;/ref&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; Переписка (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В.С.ПАНКРАТОВ (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым&lt;ref&gt;Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М.—Л., 1951).&lt;/ref&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. ПОЛИВАНОВ ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;ref&gt;М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.&lt;/ref&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской *, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; МАСТЕРСКИЕ И ОГОРОДЫ ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной*.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка»&lt;ref&gt;В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».&lt;/ref&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; ПРОВОЛОЧНАЯ ПАУТИНКА ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

… Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; Посещения сановников ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;ref&gt;Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году.&lt;/ref&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов*, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку ** в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Бoльшую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью *. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества»&lt;ref&gt;25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.) С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.&lt;/ref&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми *.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений **. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; КНИГИ И ЖУРНАЛЫ ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей ***, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;ref&gt;«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Петербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др. В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.&lt;/ref&gt; и «Русскую мысль»&lt;ref&gt;«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году. После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками. В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др. После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.&lt;/ref&gt;. Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;ref&gt;«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.) В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.&lt;/ref&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д.&lt;ref&gt;В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки. «Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления. Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.&lt;/ref&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;ref&gt;«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.&lt;/ref&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;ref&gt;Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат».&lt;/ref&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово»&lt;ref&gt;«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др. «Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др. Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.&lt;/ref&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;ref&gt;После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-геолог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.&lt;/ref&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни»*, от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; Наш Вениамин ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана»&lt;ref&gt;«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.&lt;/ref&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;ref&gt;Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.&lt;/ref&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев&lt;ref&gt;Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения. В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта* можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась **.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника *. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; ЧЕРЕЗ 18 ЛЕТ ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать *. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной **. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

Заброшены бурей и всеми забыты…

На воле уж новое племя

Возникло; смеется, не помнит меня.

Я дал им огня,

Им солнце зажег я, сам темный, стеня

Все время, все время *. {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; ПОГОНЫ ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину *.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает*.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; ПОД УГРОЗОЙ ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом*.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены *, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною **.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; КАЗНЬ (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего&lt;ref&gt;С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.&lt;/ref&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу… {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; НАРУШЕННОЕ СЛОВО ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?**

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; СТРАХ ЖИЗНИ ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;ref&gt;Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.&lt;/ref&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили&lt;ref&gt;В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.&lt;/ref&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна*. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; МАТЬ ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3—4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном* настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; НАКАНУНЕ ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило*. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни **. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;ref&gt;В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)&lt;/ref&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!&quot; {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; СОЖЖЕННЫЕ ПИСЬМА ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

Раз полез я на окошко,

Чтоб проветриться немножко…*

И чулок такой-то длинный,

Что нигде, ну ей же богу,

Не могу найти такую ногу…

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «Полундра» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек&lt;ref&gt;В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года). Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их. Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародворский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал. Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года). Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.&lt;/ref&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве»&lt;ref&gt;«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков. В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.&lt;/ref&gt; воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей * я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; Первое свидание ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое»&lt;ref&gt;Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей». Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».&lt;/ref&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;ref&gt;В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.&lt;/ref&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== ПРИЛОЖЕНИЯ ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== Княжна М. М. Дондукова-корсакова&lt;ref&gt;Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года. В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».&lt;/ref&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… * Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу *. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать **. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;ref&gt;В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым.&lt;/ref&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== МИТРОПОЛИТ АНТОНИЙ ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П» *.

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году* и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>qd7rt476icadohv7c72nc5ctmp0ge9q</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728358</id>
      <parentid>5728357</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:28:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Глава шестая  БУМАГА (1887 год) */ оформление стихов</comment>
      <origin>5728358</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="850549" sha1="0kfzkwmu4c0t58avu9gx33lnryubbad" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая ===

==== День первый ====

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;


…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; ПЕРВЫЕ ГОДЫ &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери *.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару *, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; ТЮРЬМА ДАЕТ МНЕ ДРУГА ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически * и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле**, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки * в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; КАРЦЕР (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении *. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть *.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; Бумага (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

{{poemx1||
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу твердую,
Каким идти? и т. д.}}

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

{{poemx1||
Да будет проклят день, когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы!
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила}}

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

{{poemx1||
Нам выпало счастье: все лучши силы
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы сплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать
Терпеть без укоров, страдать без проклятий
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободой и равенство звать!}}

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

{{poemx1||
Пусть ты под сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь любовью нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!}}

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах *.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М.Ф.ГРАЧЕВСКИЙ** ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса *. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию*.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь* заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; СМОТРИТЕЛЬ СОКОЛОВ ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку *: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски**: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери *.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; ГОЛОДОВКА (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам *.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным*. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; МАТЕРИНСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; КОМЕНДАНТ ГАНГАРДТ ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя*.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н.Д.ПОХИТОНОВ* ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты *, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; ВЫХОДЯТ ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев*, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности *, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:

Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,

Почему, когда солнце сияет

И тепло и светло все вокруг,

Чувство грусти мне сердце сжимает?

Почему этот чистый лазоревый свод,

Что лелеет глаза синевою,

Лучезарной красою гнетет,

Вызывает страданье глухое?

Почему под живительным вешним лучом

В отупении, в позе усталой

Я склоняюсь печальным лицом

Без движенья, в апатии вялой?

Почему поскорее уйти я спешу

От весны, от лазури небесной

И как будто бы легче дышу

Я в тюрьме своей душной и тесной?*

Я перевернула страницу — на ней был ответ:

Когда мучительно и больно

Сожмется грудь тоской,

Когда твой взор блеснет невольно

Горячею слезой,

Челом склонившись к изголовью,

Подумай в тишине,

Что помнят о тебе с любовью

В родимой стороне.

В минуту горести суровой

Надеждою живи:

Воскреснешь ты для жизни новой,

Для близких и любви.

Не все мечты твои разбиты,

Не все погребено,

И знай, мой друг, грозой сердитой

Не все сокрушено.

Рок не всегда грозит бедою,

Не вечно длится ночь;

День недалек, и пред зарею

Уходят тени прочь.

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня**. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; ПЯТЬ ТОВАРИЩЕЙ ПОКИДАЮТ НАС ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе *. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;ref&gt;Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю  журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fêtons nos héros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти héros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.&lt;/ref&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“».

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз&lt;ref&gt;Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера. После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.&lt;/ref&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет *; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой *. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; ЧАТОКУА ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;ref&gt;«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства. Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.&lt;/ref&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна&lt;ref&gt;Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.&lt;/ref&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы»&lt;ref&gt;Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.&lt;/ref&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке&lt;ref&gt;Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже.&lt;/ref&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер № 1185).&lt;/ref&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; Переписка (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В.С.ПАНКРАТОВ (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым&lt;ref&gt;Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М.—Л., 1951).&lt;/ref&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. ПОЛИВАНОВ ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;ref&gt;М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.&lt;/ref&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской *, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; МАСТЕРСКИЕ И ОГОРОДЫ ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной*.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка»&lt;ref&gt;В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».&lt;/ref&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; ПРОВОЛОЧНАЯ ПАУТИНКА ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

… Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; Посещения сановников ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;ref&gt;Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году.&lt;/ref&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов*, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку ** в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Бoльшую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью *. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества»&lt;ref&gt;25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.) С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.&lt;/ref&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми *.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений **. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; КНИГИ И ЖУРНАЛЫ ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей ***, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;ref&gt;«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Петербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др. В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.&lt;/ref&gt; и «Русскую мысль»&lt;ref&gt;«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году. После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками. В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др. После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.&lt;/ref&gt;. Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;ref&gt;«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.) В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.&lt;/ref&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д.&lt;ref&gt;В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки. «Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления. Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.&lt;/ref&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;ref&gt;«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.&lt;/ref&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;ref&gt;Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат».&lt;/ref&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово»&lt;ref&gt;«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др. «Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др. Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.&lt;/ref&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;ref&gt;После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-геолог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.&lt;/ref&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни»*, от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; Наш Вениамин ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана»&lt;ref&gt;«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.&lt;/ref&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;ref&gt;Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.&lt;/ref&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев&lt;ref&gt;Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения. В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта* можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась **.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника *. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; ЧЕРЕЗ 18 ЛЕТ ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать *. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной **. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

Заброшены бурей и всеми забыты…

На воле уж новое племя

Возникло; смеется, не помнит меня.

Я дал им огня,

Им солнце зажег я, сам темный, стеня

Все время, все время *. {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; ПОГОНЫ ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину *.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает*.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; ПОД УГРОЗОЙ ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом*.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены *, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною **.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; КАЗНЬ (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего&lt;ref&gt;С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.&lt;/ref&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу… {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; НАРУШЕННОЕ СЛОВО ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?**

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; СТРАХ ЖИЗНИ ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;ref&gt;Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.&lt;/ref&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили&lt;ref&gt;В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.&lt;/ref&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна*. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; МАТЬ ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3—4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном* настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; НАКАНУНЕ ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило*. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни **. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;ref&gt;В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)&lt;/ref&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!&quot; {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; СОЖЖЕННЫЕ ПИСЬМА ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

Раз полез я на окошко,

Чтоб проветриться немножко…*

И чулок такой-то длинный,

Что нигде, ну ей же богу,

Не могу найти такую ногу…

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «Полундра» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек&lt;ref&gt;В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года). Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их. Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародворский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал. Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года). Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.&lt;/ref&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве»&lt;ref&gt;«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков. В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.&lt;/ref&gt; воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей * я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; Первое свидание ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое»&lt;ref&gt;Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей». Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».&lt;/ref&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;ref&gt;В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.&lt;/ref&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== ПРИЛОЖЕНИЯ ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== Княжна М. М. Дондукова-корсакова&lt;ref&gt;Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года. В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».&lt;/ref&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… * Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу *. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать **. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;ref&gt;В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым.&lt;/ref&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== МИТРОПОЛИТ АНТОНИЙ ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П» *.

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году* и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>0kfzkwmu4c0t58avu9gx33lnryubbad</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728360</id>
      <parentid>5728358</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:42:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление заголовков, убрала категорию импорт</comment>
      <origin>5728360</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="850357" sha1="ekhvsi28nqwhxe6uc1e08hoppjy3l0a" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая &lt;br&gt; День первый ====

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;


…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; Первые годы &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; Тюрьма дает мне друга ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; Карцер (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; Бумага (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

{{poemx1||
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу твердую,
Каким идти? и т. д.}}

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

{{poemx1||
Да будет проклят день, когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы!
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила}}

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

{{poemx1||
Нам выпало счастье: все лучши силы
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы сплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать
Терпеть без укоров, страдать без проклятий
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободой и равенство звать!}}

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

{{poemx1||
Пусть ты под сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь любовью нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!}}

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М. Ф. Грачевский ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; Смотритель Соколов ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; Голодовка (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; Материнское благословение ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; Комендант Гангардт ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н. Д. Похитонов ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; Выходят ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:

Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,

Почему, когда солнце сияет

И тепло и светло все вокруг,

Чувство грусти мне сердце сжимает?

Почему этот чистый лазоревый свод,

Что лелеет глаза синевою,

Лучезарной красою гнетет,

Вызывает страданье глухое?

Почему под живительным вешним лучом

В отупении, в позе усталой

Я склоняюсь печальным лицом

Без движенья, в апатии вялой?

Почему поскорее уйти я спешу

От весны, от лазури небесной

И как будто бы легче дышу

Я в тюрьме своей душной и тесной?

Я перевернула страницу — на ней был ответ:

Когда мучительно и больно

Сожмется грудь тоской,

Когда твой взор блеснет невольно

Горячею слезой,

Челом склонившись к изголовью,

Подумай в тишине,

Что помнят о тебе с любовью

В родимой стороне.

В минуту горести суровой

Надеждою живи:

Воскреснешь ты для жизни новой,

Для близких и любви.

Не все мечты твои разбиты,

Не все погребено,

И знай, мой друг, грозой сердитой

Не все сокрушено.

Рок не всегда грозит бедою,

Не вечно длится ночь;

День недалек, и пред зарею

Уходят тени прочь.

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; Пять товарищей покидают нас ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;ref&gt;Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю  журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fêtons nos héros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти héros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.&lt;/ref&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“».

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз&lt;ref&gt;Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера. После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.&lt;/ref&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; Чатокуа ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;ref&gt;«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства. Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.&lt;/ref&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна&lt;ref&gt;Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.&lt;/ref&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы»&lt;ref&gt;Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.&lt;/ref&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке&lt;ref&gt;Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже.&lt;/ref&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер № 1185).&lt;/ref&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; Переписка (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В. С. Панкратов (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым&lt;ref&gt;Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М.—Л., 1951).&lt;/ref&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. Поливанов ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;ref&gt;М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.&lt;/ref&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; Мастерские и огороды ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка»&lt;ref&gt;В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».&lt;/ref&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; Проволочная паутинка ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

… Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; Посещения сановников ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;ref&gt;Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году.&lt;/ref&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Бoльшую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества»&lt;ref&gt;25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.) С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.&lt;/ref&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; Книги и журналы ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;ref&gt;«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Петербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др. В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.&lt;/ref&gt; и «Русскую мысль»&lt;ref&gt;«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году. После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками. В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др. После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.&lt;/ref&gt;. Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;ref&gt;«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.) В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.&lt;/ref&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д.&lt;ref&gt;В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки. «Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления. Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.&lt;/ref&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;ref&gt;«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.&lt;/ref&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;ref&gt;Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат».&lt;/ref&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово»&lt;ref&gt;«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др. «Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др. Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.&lt;/ref&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;ref&gt;После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-геолог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.&lt;/ref&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни», от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; Наш Вениамин ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана»&lt;ref&gt;«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.&lt;/ref&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;ref&gt;Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.&lt;/ref&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев&lt;ref&gt;Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения. В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; Через 18 лет ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

Заброшены бурей и всеми забыты…

На воле уж новое племя

Возникло; смеется, не помнит меня.

Я дал им огня,

Им солнце зажег я, сам темный, стеня

Все время, все время. {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; Погоны ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; Под угрозой ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; Казнь (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего&lt;ref&gt;С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.&lt;/ref&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу… {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; Нарушенное слово ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; Страх жизни ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;ref&gt;Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.&lt;/ref&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили&lt;ref&gt;В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.&lt;/ref&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; Мать ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3—4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; Накануне ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;ref&gt;В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)&lt;/ref&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!&quot; {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; Сожженные письма ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

Раз полез я на окошко,

Чтоб проветриться немножко…

И чулок такой-то длинный,

Что нигде, ну ей же богу,

Не могу найти такую ногу…

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «Полундра» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек&lt;ref&gt;В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года). Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их. Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародворский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал. Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года). Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.&lt;/ref&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве»&lt;ref&gt;«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков. В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.&lt;/ref&gt; воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; Первое свидание ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое»&lt;ref&gt;Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей». Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».&lt;/ref&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;ref&gt;В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.&lt;/ref&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== Приложения ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== Княжна М. М. Дондукова-корсакова&lt;ref&gt;Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года. В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».&lt;/ref&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;ref&gt;В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым.&lt;/ref&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== Митрополит Антоний ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П».

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== Предисловие к первому изданию ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>ekhvsi28nqwhxe6uc1e08hoppjy3l0a</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728361</id>
      <parentid>5728360</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:42:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Глава первая  День первый = */ исправление</comment>
      <origin>5728361</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="850356" sha1="a2bhv6n84imeyhth3qvxk7r2ebtltxy" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая &lt;br&gt; День первый ===

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;


…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; Первые годы &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; Тюрьма дает мне друга ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; Карцер (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; Бумага (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

{{poemx1||
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу твердую,
Каким идти? и т. д.}}

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

{{poemx1||
Да будет проклят день, когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы!
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила}}

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

{{poemx1||
Нам выпало счастье: все лучши силы
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы сплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать
Терпеть без укоров, страдать без проклятий
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободой и равенство звать!}}

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

{{poemx1||
Пусть ты под сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь любовью нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!}}

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М. Ф. Грачевский ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; Смотритель Соколов ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; Голодовка (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; Материнское благословение ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; Комендант Гангардт ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н. Д. Похитонов ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; Выходят ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:

Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,

Почему, когда солнце сияет

И тепло и светло все вокруг,

Чувство грусти мне сердце сжимает?

Почему этот чистый лазоревый свод,

Что лелеет глаза синевою,

Лучезарной красою гнетет,

Вызывает страданье глухое?

Почему под живительным вешним лучом

В отупении, в позе усталой

Я склоняюсь печальным лицом

Без движенья, в апатии вялой?

Почему поскорее уйти я спешу

От весны, от лазури небесной

И как будто бы легче дышу

Я в тюрьме своей душной и тесной?

Я перевернула страницу — на ней был ответ:

Когда мучительно и больно

Сожмется грудь тоской,

Когда твой взор блеснет невольно

Горячею слезой,

Челом склонившись к изголовью,

Подумай в тишине,

Что помнят о тебе с любовью

В родимой стороне.

В минуту горести суровой

Надеждою живи:

Воскреснешь ты для жизни новой,

Для близких и любви.

Не все мечты твои разбиты,

Не все погребено,

И знай, мой друг, грозой сердитой

Не все сокрушено.

Рок не всегда грозит бедою,

Не вечно длится ночь;

День недалек, и пред зарею

Уходят тени прочь.

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; Пять товарищей покидают нас ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;ref&gt;Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю  журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fêtons nos héros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти héros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.&lt;/ref&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“».

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз&lt;ref&gt;Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера. После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.&lt;/ref&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; Чатокуа ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;ref&gt;«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства. Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.&lt;/ref&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна&lt;ref&gt;Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.&lt;/ref&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы»&lt;ref&gt;Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.&lt;/ref&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке&lt;ref&gt;Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже.&lt;/ref&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер № 1185).&lt;/ref&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; Переписка (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В. С. Панкратов (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым&lt;ref&gt;Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М.—Л., 1951).&lt;/ref&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. Поливанов ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;ref&gt;М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.&lt;/ref&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; Мастерские и огороды ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка»&lt;ref&gt;В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».&lt;/ref&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; Проволочная паутинка ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

… Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; Посещения сановников ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;ref&gt;Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году.&lt;/ref&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Бoльшую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества»&lt;ref&gt;25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.) С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.&lt;/ref&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; Книги и журналы ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;ref&gt;«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Петербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др. В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.&lt;/ref&gt; и «Русскую мысль»&lt;ref&gt;«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году. После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками. В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др. После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.&lt;/ref&gt;. Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;ref&gt;«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.) В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.&lt;/ref&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д.&lt;ref&gt;В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки. «Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления. Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.&lt;/ref&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;ref&gt;«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.&lt;/ref&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;ref&gt;Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат».&lt;/ref&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово»&lt;ref&gt;«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др. «Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др. Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.&lt;/ref&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;ref&gt;После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-геолог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.&lt;/ref&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни», от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; Наш Вениамин ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана»&lt;ref&gt;«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.&lt;/ref&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;ref&gt;Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.&lt;/ref&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев&lt;ref&gt;Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения. В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; Через 18 лет ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

Заброшены бурей и всеми забыты…

На воле уж новое племя

Возникло; смеется, не помнит меня.

Я дал им огня,

Им солнце зажег я, сам темный, стеня

Все время, все время. {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; Погоны ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; Под угрозой ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; Казнь (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего&lt;ref&gt;С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.&lt;/ref&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу… {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; Нарушенное слово ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; Страх жизни ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;ref&gt;Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.&lt;/ref&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили&lt;ref&gt;В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.&lt;/ref&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; Мать ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3—4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; Накануне ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;ref&gt;В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)&lt;/ref&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!&quot; {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; Сожженные письма ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

Раз полез я на окошко,

Чтоб проветриться немножко…

И чулок такой-то длинный,

Что нигде, ну ей же богу,

Не могу найти такую ногу…

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «Полундра» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек&lt;ref&gt;В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года). Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их. Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародворский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал. Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года). Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.&lt;/ref&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве»&lt;ref&gt;«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков. В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.&lt;/ref&gt; воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; Первое свидание ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое»&lt;ref&gt;Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей». Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».&lt;/ref&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;ref&gt;В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.&lt;/ref&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== Приложения ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== Княжна М. М. Дондукова-корсакова&lt;ref&gt;Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года. В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».&lt;/ref&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;ref&gt;В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым.&lt;/ref&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== Митрополит Антоний ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П».

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== Предисловие к первому изданию ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>a2bhv6n84imeyhth3qvxk7r2ebtltxy</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728367</id>
      <parentid>5728361</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:02:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>исправления, оформление стихотворений</comment>
      <origin>5728367</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="850357" sha1="oozgcjyhp7uo1qp7eviqkbswr6q1l43" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Когда часы жизни остановились
| ЧАСТЬ                 = Том 2: Когда часы жизни остановились
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 2 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0090.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f13.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том II. Когда часы жизни остановились ==

=== Глава первая &lt;br&gt; День первый ===

Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской крепости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязанности, ответственность и сами заключенные, которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки лет. Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый, больной и ожесточенный, он срывал на ком мог свои претензии на судьбу.

Я запомнила его с первого раза. Как только меня привезли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в которую я вступала как новичок, он сердито буркнул: «Здесь петь не полагается!» Я остолбенела. Я и не думала петь. «Петь?! — сказала я. — Да кому же придет это в голову?!»

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь, вступая в эти стены, — разве это не было бы профанацией места, освященного страданиями многих поколений?!

Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и сердито прошипел:

— Вставайте! Скорее вставайте! Да теплее одевайтесь!

«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех пор как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя, что я буду делать, но всегда — что со мной будут делать. Ведь потерять свободу — именно значит потерять право собственности на свое тело. {{P|3|1}}

«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и быстро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдатского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже 10 дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не полагалось.

…И все время мысль: что «они» со мной сделают? Быть может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объявили о помиловании, и старый комендант торжественно провозгласил: «На каторгу без срока».

Но у меня за два года полного одиночества в голове что-то путалось: реальное стушевывалось… возможное и невозможное странно перемещались, и невозможное казалось как будто бы возможным…

Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..&lt;ref&gt;Ф. М. Достоевский в 1847 году стал участником революционного кружка социалиста-утописта М. В. Петрашевского. В 1849 году он был арестован вместе с другими петрашевцами. После восьми месяцев предварительного заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевского приговорили к смертной казни «за участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского… и за покушение вместе с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Хотя правительство не было намерено приводить в исполнение смертный приговор над петрашевцами, обряд казни был совершен публично. Достоевского и других приговоренных к смерти, одетых в погребальные саваны, возвели на эшафот, солдаты взяли ружья на прицел — и только тогда жертвам было объявлено о помиловании. Свои переживания в ожидании неминуемой казни Ф. М. Достоевский описал в «Дневнике писателя» и в «Идиоте». Смертную казнь Достоевскому заменили четырехлетней каторгой.&lt;/ref&gt; Отчего бы не повториться!..

Но почему же «присяжный» сказал: «Одевайтесь теплее!» Значит, повезут куда-то, повезут далеко, и будет холодно. Но куда же, куда?!

На большую площадь, залитую народом и где стоит эшафот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандармами, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где находятся женщины, осужденные раньше…&lt;ref&gt;В 30-е годы XIX века в Забайкалье на реке Каре были открыты богатые золотые россыпи. Карийские рудники стали собственностью царской фамилии, для их разработки на Кару начали отправлять каторжан, сперва уголовных, а с 1873 года и политических. Так образовалась печально знаменитая Карийская каторга. В 1881 году для политических заключенных было построено отдельное тюремное здание. Первыми политическими узниками Кары были «нечаевцы» Кузнецов и Николаев, за ними последовали народники, осужденные по процессам 70—80-х годов: И. Мышкин, П. Алексеев, П. Войнаральский, Е. Ковальская и другие — всего (до 1890 года) более 200 человек, в том числе 32 женщины. Условия заключения на Карийских рудниках были исключительно суровыми, но они еще больше ухудшились после неудачного побега в 1882 году восьми каторжан под руководством И. Н. Мышкина. Заключенные отвечали на репрессии длительными голодовками. В 1889 году на Каре произошли массовые самоубийства политических заключенных (о карийской трагедии 1889 года см. в примечаниях к первому тому, № 92), в результате чего Карийская каторга в 1890 году была ликвидирована.&lt;/ref&gt;

…На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и тройку…

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спустились по лестнице в комнату перед кордегардией&lt;ref&gt;Кордегардия — в данном случае помещение для военного караула.&lt;/ref&gt;. Там у стола стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.

— Дайте руку! — сказал смотритель.

Я протянула, ничего не понимая.

Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.

«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это фельдшер! Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели пред{{P|4|1}}стоит что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..» Темная, невероятная мысль мелькнула. И я почувствовала, как сердце в груди начало биться все медленнее… Я собрала все силы…

А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну спиной ко мне.

И опять смотритель говорит:

— Дайте руки!

В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным сменился яростью перед реальным.

Бешенство неудержимое охватило меня: «Как! Я, свободная личность! И на меня наденут цепь — эту эмблему рабства!.. Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»

Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула ногой, и, в то время как руки мои связывали, я заговорила с жаром, обращаясь к смотрителю:

— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной ни делали, я останусь все той же!..

— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель почти в испуге.

— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не надо.

— Хорошо! Все скажу… все скажу! — бормотал в смущении смотритель.

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решетки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла карета, а подле нее — в шинелях два вооруженных жандарма. Проходя те несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» — самого веселого и самого добродушного. Это был малый небольшого роста, с медно-красным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ласково и улыбался. Он как будто говорил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну, {{P|5|1}} право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче в моем одиночестве.

Теперь, видимо нарочно, он стал на пути: его лицо было серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не плачь… не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую минуту — прямо позорно!» — уговаривала я себя… Но как я была тронута, как тронута!.. Этот взгляд я унесла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением: простой русский человек, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был последним и единственным, который проводил меня, и проводил лаской, на новую, как ночь темную жизнь…

— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы сели в карету.

— Не знаю, — сказал он.

Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Невы. Минуты казались часами… Но вот карета остановилась; мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход. На нем не было видно ни души.

Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палубу. Затем мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты занавесками. Пароход двинулся и шел… шел…

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли я есть.

— Нет!

Опять приходит. Спрашивает, не хочу ли чая.

Отвечаю сурово: «Нет!»

Пусть не подходит. Пусть не спрашивает. Я хочу молчать. Я должна молчать. Я не могу слышать свой собственный голос… За 20 месяцев полного одиночества, когда приходилось говорить лишь раз в две недели, когда на 20 минут приходили мать и сестра, этот несчастный голос так изменился: стал так тонок, так жалобен и звонок… Он звучал предательски — он выдавал меня.

А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвестное. {{P|6|1}}

Сначала я думала: не на уединенную ли пристань какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в повозку…

Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.

Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на 40 человек, и на суде один из товарищей прокричал: «Всех нас — в Шлиссельбург!»

Часов через пять пароход куда-то пристал.

Жандармы зашевелились и сказали:

— Наверх!

Там быстро и крепко, словно железными тисками, они схватили меня за руки, снесли на землю и повели.

…Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.

Сомнения не было — то был Шлиссельбург&lt;ref&gt;Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 году новгородцами на острове Ореховый на Ладожском озере (отсюда первоначальное название крепости Орешек). В 1611 году крепость захватили шведы и назвали ее Нотебург. Когда в 1702 году русские войска отвоевали крепость, Петр I дал ей название Шлиссельбург, что в переводе на русский язык означало «ключ-город». Шлиссельбург, стоявший у истоков Невы, действительно был ключом к Петербургу, расположенному в устье реки. Шлиссельбургская крепость, однако, скоро потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XVIII веке в ней сидели личные враги самодержцев, неудачливые претенденты на престол — первая жена Петра I Евдокия Лопухина, так называемые верховники, пытавшиеся ограничить самодержавие в пользу феодальной аристократии, наконец, царь без царства Иван Антонович. В XIX — начале XX века через Шлиссельбург прошли все три революционных поколения — вначале декабристы (братья Бестужевы, И. И. Пущин, В. К. Кюхельбекер и др.), с 1884 года народники, которых в 900-х годах сменили социал-демократы. Первые узники содержались в казематах так называемой Светличной башни, затем было построено одноэтажное здание «старой тюрьмы» (во времена народовольцев в нем помещался карцер.). В августе 1881 года по указанию Александра III началось строительство «новой тюрьмы». За строительством наблюдал лично директор департамента полиции, будущий министр внутренних дел В. К. Плеве. Под его непосредственным контролем подбиралась стража из числа особо ревностных и благонадежных служак, испытанных годами полицейской службы. Жандармы в крепости жили на положении своеобразных заключенных: в город выходили раз в неделю, к ним же не пускали никого, пищу приносили к воротам тюрьмы. Эти неудобства компенсировались льготами: три года службы в крепости засчитывались за пять, жалованье было повышенное. Каждый арестант обходился правительству в шесть с половиной тысяч в год, из них только 143 рубля тратилось на самого заключенного, почти всю остальную сумму поглощало содержание охраны.&lt;/ref&gt;. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. {{P|7|1}}

Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»… И было что-то мстительное, личное в этом слове, что больно кольнуло.

В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы и солдаты, мы прошли в ворота. И тут я увидела нечто совсем неожиданное.

То была какая-то идиллия. Дачное место? Земледельческая колония? Что-то в этом роде — тихое, простое…

Налево — длинное белое двухэтажное здание, которое могло быть институтом, но было казармой… Направо — несколько отдельных домов, таких белых, славных, с садиками около каждого, а в промежутке — обширный луг с кустами и купами деревьев. Листва теперь уже опала, но как, должно быть, хорошо тут летом, когда кругом все зеленеет! А в конце — белая церковь с золотым крестом. И говорит она о чем-то мирном, тихом и напоминает родную деревню.

Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы на крыше — ни дать ни взять какая-нибудь фабрика.

Перед зданием красная кирпичная стена и железные ворота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на крыльцо, которое выглядит почти приветливо.

Мы в коридоре, а потом в довольно просторной комнате со сводом. Это дежурная. В одном углу ванна.

— Руки! — говорит смотритель.

Я протягиваю их, и, повозившись, он отпирает замки, и цепь уносят.

Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая женщина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».

И что же? Доктор садится за стол ко мне спиной, а женщина начинает меня раздевать.

Несколько минут — и я стою голая.

Было ли мне больно? Нет… {{P|8|1}}

Было ли мне стыдно? Нет…

Мне было все равно! Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной боли.

Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел.

Меня привезли сюда навсегда… Я не должна была никогда выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет!..

За четыре года перед тем с моей сестрой Евгенией после суда проделали то же самое.

Возмущенная, я рассказала об этом министру внутренних дел графу Толстому, когда после моего ареста он пожелал меня видеть.

— Это злоупотребление, — сказал он. — Этого не должно быть!..

И вот, несмотря на это, быть может, именно поэтому, потому что я возмущалась, со мной проделали то же самое!

И я не протестовала, не кричала… Не царапалась и не кусалась…

Когда мы в детстве читали о Древнем Риме, о том, как на потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на арену цирка и потом выпускали льва, чему мы учились, о чем читали?

Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!.. Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все.

После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того, чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а меня повели наверх.

Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сетки и узкого бордюра, который в виде балкона проходит вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер видны сразу.

Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — подумала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венецианских дожей, где мост с этим {{P|9|1}} названием был единственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на плаху.

По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила ежедневно много-много лет: меня заперли в № 26. Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Новая жизнь началась. Жизнь среди мертвенной тишины, той тишины, к которой вечно прислушиваешься и которую слышишь; тишины, которая мало-помалу завладевает тобой, обволакивает тебя, проникает во все поры твоего тела, в твой ум, в твою душу. Какая она жуткая в своем безмолвии, какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах! Постепенно среди нее к тебе прокрадывается ощущение близости какой-то тайны; все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно. Среди этой тишины реальное становится смутным и нереальным, а воображаемое кажется реальным. Все перепутывается, все смешивается. День, длинный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без сновидений… А ночью видишь сны такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать себя, что это — одна греза… И так живешь, что сон кажется жизнью, а жизнь — сновидением.

А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-негаданно ворвутся, напугают и исчезнут… Где-то раздается шипение, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя холодными, скользкими кольцами…

Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.

Чудятся люди, замурованные в каменные мешки… Звучит тихий-тихий, подавленный стон… и кажется, что это человек задыхается под грудою камней…

О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонький кашель больного туберкулезом.

Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми стучат связанные люди.

Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это {{P|10|1}} заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда словно протянута проволока электрической батареи. Провода на минуту коснулись твоего тела, и по нему бежит разряд и ударяет в руки, в ноги… мелкие иглы вонзаются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз, дрожит мелкой дрожью томительно и долго… Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно.

А ночью сны! Эти безумные сны! Видишь бегство, преследование, жандармов, перестрелку… арест. Видишь — ведут кого-то на казнь… Толпа возбужденная, гневная; красные лица, искаженные злобой… Но чаще всего видишь пытку. Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет… он ужасен, от него спасения нет — камера заперта… в ней пусто, совсем пусто… в ней только горячие струйки везде и всюду.

Пытают электричеством. Ты сидишь на деревянном кресле, какие были в кордегардии, и встать не можешь, и через тебя кто-то невидимый пропускает ток. Раз… раз… ты просыпаешься…

Нервы рук на всем протяжении дребезжат, или судорога сжала мускулы ноги в один твердый, как железо, комок.

В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:

…мужайся, Вера, и крепись; вспомни весь народ русский, как он живет; вспомни всех обездоленных мира; вспомни подавляющий труд, жизнь без света радости; вспомни унижение, голод, болезнь и нищету!..

…Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать, которую не отнимают у гнусного растлителя и корыстного убийцы… Не плачь о неудачах борьбы, о погибших товарищах… Не плачь над развалинами, которые покрыли поле твоей жизни!..

…Не бойся! Не бойся! В этой таинственной тиши, за этими глухими камнями невидимо присутствуют твои друзья. Не одной тебе здесь тяжело, тяжело и им… Подумай о них! Они невидимы, но они тут! Ты их не слышишь, но они тут!.. Они стерегут тебя и, как бесплотные духи, охраняют тебя… Ничего не случится… ничего не случится… Ты не одна… ты не одна!.. {{P|11|1}}

=== Глава вторая &lt;br&gt; Первые годы &lt;br&gt; ===

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.

Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а крепостные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские поселения.

Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным загончиком, в котором происходила прогулка.

Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие, как статуи, с лицами неподвижными, как маски.

И жизнь текла без впечатлений, без встреч. Сложная по внутренним переживаниям, но извне такая упрощенная, безмерно опорожненная, почти прозрачная, что казалась сном без видений, а сон, в котором есть движение, есть смена лиц и краски, казался реальной действительностью.

День походил на день, неделя — на неделю, и месяц — на месяц. Смутные и неопределенные, они накладывались друг на друга, как тонкие фотографические пластинки с неясными изображениями, снятыми в пасмурную погоду.

Иногда казалось, что нет ничего, кроме «я» и времени, и оно тянется в бесконечной протяженности. Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми, мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к высокой стене, на которой стояли часовые.

Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной краской; стены вверху — в серый, {{P|12|1}} внизу почти до высоты человеческого роста — в густой, почти черный цвет свинца.

Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно произносил: «Это гроб!»

И вся внутренность тюрьмы походила на склеп. Однажды, когда я была наказана и меня вели в карцер, я видела ее при ночном освещении. Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два этажа здания, разделенных лишь узким балконом и сеткой. Эти лампы горели, как неугасимые лампады в маленьких часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.

Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы. {{P|13|1}}

— Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, — сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери.

Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м…

Неизвестна была местность, окружающая нас, — мы не видали ее. Неизвестно здание, в котором нас поселили, — мы не могли обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные толстыми каменными стенами.

Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное.

Осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное.

И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он долго остается наедине с покойником. Она молчала, эта тишина, но, молча, говорила о чем-то, что будет, она внушала что-то, грозила чем-то.

Эта тишина была вещей.

Человек настораживался, прислушивался к ней, готовился к чему-то и ждал…

Не могла же эта тишина продолжаться вечно?!

Должна же она чем-нибудь кончиться! Предчувствие грядущего начинало томить душу: среди этой вещей тишины должно что-то произойти, должно что-то случиться. Неотвратимое, оно произойдет; непоправимое, оно случится и будет страшным, страшнее всего страшного, что уже есть.

И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на ночь.

Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год — год первый; и был год, как один день и как одна ночь.

В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. {{P|14|1}}

В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский.

На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта — пергаментного Покрошинского и первого смотрителя — железного Соколова.

И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни — им нечем было жить.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли с собой в Шлиссельбург?

Революционное движение было разбито, организация разрушена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались одиноки… Туже затягивалась петля самодержавия, и, уходя из жизни, мы не оставляли наследников, которые могли бы поддерживать борьбу на прежней высоте.

Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.

Была радость, последняя радость в жизни, — была мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, которая связывала с жизнью, единственную, к которой можно было прильнуть, падая на дно.

Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.

На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно обращалась к ней. {{P|15|1}}

Но тогда у меня была родина, была деятельность, были привязанности и дружба, было товарищество.

А теперь? Никого. Ничего.

И мать — эта последняя потеря, потеря последнего — стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя воля — сожаления быть не могло.

Сожаления не было, а страдание было.

Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на мне не тонкое белье и платья, а грубая дерюга и халат с тузом на спине.

Сожаления не было, а страдание было.

В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилающая скорбь разлуки с ней. Но эта скорбь поглощала, воплощала в себе все страдания, все скорби: скорбь раздавленных и оскорбленных стремлений духа и скорбь угнетенных и униженных привычек плоти.

И скорбь, символизированная в образе матери, приобретала едкую горечь всех потерь, всех лишений, ту непреодолимую силу, которая дается чувству всем тем, что, не доходя до сознания, кроется в темных глубинах подсознательного.

Затемненной душе грозила гибель.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Но когда — еще немного, и возвращаться было бы поздно — внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал мне страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных.

Остановил страх безумия, этой деградации человека, унижения его духа и плоти.

Но остановиться значило стремиться к норме, к душевному выздоровлению.

И этому помогли друзья.

Засветились маленькие огоньки, как огни восковых свечей на вербное воскресенье. Заговорили немые {{P|16|1}} стены Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.

Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора Шлиссельбурга.

…Были и другие влияния, строгие слова, уроки. Однажды сосед, незнакомый мне человек, спросил, что я делаю.

— Думаю о матери и… плачу, — отвечала я.

Сосед на меня обрушился. Он спрашивал, читала ли я в «Отечественных записках» воспоминания Симона Мейера&lt;ref&gt;Воспоминания участника Парижской коммуны 1871 года Шарля Симона-Мейера вышли отдельным изданием на русском языке в Петербурге в 1881 году («Воспоминания ссыльнокаторжного Симона-Мейера»).&lt;/ref&gt;, коммунара; помню ли я сцену на корабле во время морской качки, когда коммунарам начинают брить головы.

Он ставил мне в пример этого Симона Мейера, одного из многих тысяч коммунаров. Он поучал. И это меня взорвало. Воспоминания Симона Мейера, коммунара, я читала. Сцену на корабле и многое другое помнила. «К чему это поучение? — думала я. — Не нуждаюсь я в этом поучении».

Но в поучении-то именно я и нуждалась.

Если бы сосед посочувствовал, стал ласково утешать, ничего не вышло бы, его слова совпали бы с моим настроением.

Но он явно порицал; он наставлял и возбудил досаду.

И досада была спасительна. Она находилась в противоречии с обычным душевным состоянием моим, она разрывала его, была несовместима с ним.

В одиночестве мелочь иногда разрастается до необычайных размеров, она вонзается в сознание, сверлит его. Так было и теперь. Я не могла отвязаться от мысли о словах соседа. Стена, разделявшая нас, каждый день напоминала наш разговор, и каждый раз я вспоминала о нем с неприятным чувством раздражения и досады.

Непрерывность моей тоски ломалась этим, и это было полезно.

Было и другое, несравнимо большее.

Суд был последним, заключительным актом революционной драмы, в которой я участвовала. Общественная деятельность была им завершена. {{P|17|1}}

Осужденная, я чувствовала себя уже не общественным деятелем, а только человеком. Все напряжение, в котором воля держала меня на свободе и в ожидании суда, упало; для воли, казалось, нет заданий, «и человек восстал во мне, подавленный и угнетенный». Этот человек мог страдать безудержно, без самодисциплины и этим помогать одолеть себя болезни и смерти.

Я забывала, что, раз вступив на общественное поприще, я не могу быть просто человеком, что я и больше и меньше, чем человек, и что общественная задача еще не кончена.

То, что мы, как революционный коллектив, записали «Народную волю» в историю нашего времени и что Шлиссельбург — эта русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого.

И вот на пятом году после общей голодовки, кончившейся неудачей, не доведенной до условленного конца, когда я была ближе к смерти, чем когда-нибудь, и хотела умереть, но наперекор себе была вынуждена жить, когда в душе было разочарование, было отчаяние и мои нервы были потрясены окончательно, в это время я услышала слова, которые говорил человек, наиболее из нас одаренный.

Он говорил не мне, но обо мне, и я слышала.

Он говорил: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России…»&lt;ref&gt;Этот отзыв о В. Н. Фигнер принадлежит Г. А. Лопатину.&lt;/ref&gt;

Эти слова возносили на высоту, о которой невозможно было и помышлять, на высоту, быть на которой страшно. Она давит, эта высота, она обязывает и накладывает обязательства сверх сил.

Но если эти слова были сказаны и были услышаны, они ставили идеал, идеал недостижимый, но, хотя и недостижимый, к нему надо было стремиться.

Эти слова давали задание для воли: стремиться быть достойной, задание работать над собою, бороться и преодолевать себя!

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть!..

Но как бороться, как преодолевать? {{P|18|1}}

Преодолевать значило разогнать темноту души, отодвинуть все, что темнит глаза.

Но отогнать значило забыть.

И я стремилась забыть. Я гнала воспоминания; я заколачивала их в гроб.

Десять лет заколачивала; десять лет забывала; десять лет для меня умирала мать и замирала тоска по родине, по деятельности и свободе.

Умирала скорбь — умирала и любовь. Снег шел… и белой пеленой покрывал прошлое.

…А я? Я была жива. Я была здорова. {{P|19|1}}

=== Глава третья &lt;br&gt; Расстрелы ===

В первое же полугодие по открытии новой Шлиссельбургской тюрьмы в ней было два расстрела: расстреляли, как я уже упоминала, Минакова и Мышкина. Оба не были новичками.

Минаков был осужден в 1879 году в Одессе по доносу провокатора Гоштовта&lt;ref&gt;В феврале 1879 года Минаков и Говорухин, члены Одесского революционного кружка, заподозрили Н. Гоштофта, занимавшегося по поручению кружка пропагандой среди рабочих, в шпионстве и совершили на него покушение. Однако провокатор Гоштофт остался жив, а Минаков и Говорухин были арестованы.&lt;/ref&gt;. Сосланный в каторжные работы на Кару, он после попытки к бегству был возвращен в Европейскую Россию и заключен сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезен в Шлиссельбургскую тюрьму, как только она была отстроена. Шлиссельбург означал конец надеждам, и Минаков не захотел медленно умирать в новой Бастилии — «колодой гнить, упавшей в ил», как он выразился в своем стихотворении. Он потребовал переписки и свидания с родными, книг и табаку и объявил голодовку, а затем дал пощечину тюремному врачу Заркевичу.

В крепости рассказывали, что пощечина была дана при попытке врача кормить Минакова искусственно. Но из документов, открытых после революции 1917 года, видно, что Минаков страдал галлюцинациями вкуса и подозревал, что врач подмешивает к пище яд, чтобы отравить его.

Если это так, то тем возмутительнее, что человек, психически ненормальный, был предан военному суду и расстрелян.

Подать прошение о помиловании Минаков отказался.

Это было в сентябре 1884 года, за месяц до того, как я и мои товарищи по «процессу 14-ти» были привезены в крепость.

А в декабре, в день рождества, вся тюрьма была потрясена сценой в одной из камер. {{P|20|1}}

За раздачей ужина мы услыхали звон металлической посуды, упавшей на пол, шум свалки и задыхающийся нервный голос, который говорил:

— Не бейте! Не бейте! Казните, а не бейте!

Это был Мышкин — одна из самых многострадальных фигур русского революционного движения.

Мещанин города Москвы, Мышкин владел небольшой типографией на Арбате. Наборщиками была интеллигентная молодежь; все работающие вместе с Мышкиным жили коммуной в том доме, где помещалась типография. С. А. Иванова очень мило рассказывает, как она попала в эту дружескую коммуну. Провинциальная барышня с Кавказа, она оставила родных, чтобы увидеть свет и найти тех умных, развитых людей, о которых говорили хорошие книжки. Они-то и потянули ее вдаль из глуши с ее мелкими интересами. Приехав в Москву без средств, но с желанием работать, она с первых же дней должна была искать занятий и после нескольких более или менее удачных попыток устроиться наткнулась на указание — просить работы в типографии Мышкина. Мышкин принял ее. Мало-помалу она научилась ремеслу наборщицы, освоилась с молодой компанией, которая по развитию была выше ее и понемногу подтягивала новоприбывшую к своему уровню.

Мышкин был социалистом и находился в связи с теми, кто собирался «идти в народ». В типографии стали набирать нелегальные издания того времени. Это было жутко приятною жутью от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее, и молодежь работала, не думала о последствиях с наивным непониманием, к чему это приведет.

Полиция напала на след нелегальной работы в типографии: произошел обыск, работающие были арестованы; но Мышкина успели предупредить, он скрылся и уехал за границу. Там он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, {{P|21|1}} что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться.

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»&lt;ref&gt;См. подробно в книге В. С. Антонова «И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов», М., 1959.&lt;/ref&gt;.

Подсудимые этого процесса сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную {{P|22|1}} речь, выработанную сообща. Выбор пал на Мышкина, и он выполнил задачу с энергией и выразительностью, не оставлявшей желать ничего лучшего. Напрасно председатель Особого присутствия Сената Петерс возвышал голос и грубыми окриками старался остановить резкую речь оратора. Все было тщетно: Петерс был вынужден прервать заседание; суд удалился; жандармы бросились к Мышкину, чтобы вывести его из зала, а подсудимые кинулись защищать товарища. Так, среди общего крика и истерических рыданий женщин произошла свалка, неслыханная в летописях суда.

Мышкин, уже просидевший в тюрьме три года до суда, получил по приговору десять лет каторги, но не попал в Сибирь, а был отправлен в централ Харьковской губернии в Печенегах&lt;ref&gt;Под названием «Печенеги» в просторечии был известен Новобелгородский каторжный централ в Харьковской губернии.&lt;/ref&gt;. Там в ужасных условиях он пробыл с 1878 по 1880 год, когда после взрыва в Зимнем дворце, сделанного народовольцами, правительство учредило диктатуру Лорис-Меликова и по его распоряжению каторжане централа были переведены на Кару.

Спустя два года целая партия карийцев, в том числе и Мышкин, бежала с Кары; он добрался уже до Владивостока, когда благодаря отсутствию связей был узнан, пойман и отправлен в Петербург. Его посадили в Алексеевский равелин, где медленно умирали народовольцы.

В равелине Мышкин не раз пытался поднять общий бунт против его убийственного режима: он приглашал товарищей кричать, шуметь, бить и разрушать все, что было под рукой, но призывы не находили сочувствия. Равелин не двинулся.

Потом всех перевезли в Шлиссельбург.

Почти десять лет прошли в переходах Мышкина из одного застенка в другой, и вот после всех мытарств и скитаний он попадает в самую безнадежную из русских Бастилий. Это превысило силы даже такого твердого человека, каким был Мышкин. Он решился умереть — нанести оскорбление действием смотрителю тюрьмы и выйти на суд, выйти, чтобы разоблачить жестокую тайну Шлиссельбурга, разоблачить, как он думал, на всю Россию и ценою жизни добиться облегчения участи товарищей по заключению. {{P|23|1}}

25 декабря 1884 года он исполнил задуманное и в январе был расстрелян на том плацу старой цитадели, на котором был расстрелян Минаков.

Через ближайшего соседа Мышкин завещал, чтобы товарищи поддержали его общим протестом. Но тюрьма осталась неподвижной — она молчала: мы были так разобщены, что дальше одной одиночки завещание не пошло.

После казни товарищ министра внутренних дел жандармский генерал Оржевский посетил крепость и обошел всех нас. Результатом посещения и, как мы думали, в связи с делом Мышкина было, что шести наиболее слабым и больным была разрешена прогулка вдвоем. Это были равелинцы Морозов и Буцевич, вскоре умерший от туберкулеза; Тригони и Грачевский, кончивший самосожжением; Фроленко и Исаев, находившийся в последней стадии чахотки.

Прогулка вдвоем была первой брешью в нашем каменном гробу. До этого, хотя инструкция, висевшая на стене, говорила о прогулке вдвоем как о награде за хорошее поведение, она оставалась мертвой буквой.

Однако после посещения Оржевского льгота дальше не распространялась; в течение всего 1885 года, кроме названных шести и замены умерших, никто не получил ее.

Такова была воля смотрителя: мы все вели себя «нехорошо». {{P|24|1}}

=== Глава четвертая &lt;br&gt; Тюрьма дает мне друга ===

В начале января 1886 года, зная, что в крепости находится Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по «процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.

Смотритель немного помолчал, а затем сказал;

— Можно дать, только не следует…

Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в тюрьме разговаривают стуком в стену.

Я ответила, что и так стучу совсем мало. На этом разговор кончился, и я по-прежнему оставалась в одиночестве.

Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь в загончик, который мы называли первой «клеткой», отворилась, я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия, и я с трудом признала, что это Волкенштейн. Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной благодаря арестантской одежде.

И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам или плакать.

До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы не встречались и знали друг друга лишь понаслышке.

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и необыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушением на необитаемый остров. {{P|25|1}} У нас не было никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом таинственных замурованных ячеек, в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и смерти.

Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое трогательное воспоминание.

Как влияет в тюремном заключении участливое, мягкое отношение товарища, знает всякий, кто побывал в тюрьме. В мемуарах П. С. Поливанова&lt;ref&gt;Петр Сергеевич Поливанов родился в 1859 году в помещичьей семье. В 1876 году участвовал в сербском восстании. Затем учился в Медико-хирургической академии в Петербурге, за участие в студенческом движении был выслан из столицы. В 1880 году организовал Центральный кружок партии «Народная воля». За попытку освободить из тюрьмы Новицкого был в 1882 году приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Два года Поливанов пробыл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем 18 лет в Шлиссельбурге. В 1903 году Поливанова выслали на поселение в Акмолинскую область, откуда он бежал за границу. Надломленный годами одиночного заключения, Поливанов 4 августа 1903 года кончил жизнь самоубийством. Поливанов оставил стихотворения на русском и французском языках, автобиографический рассказ «Кончился». Его мемуары об Алексеевском равелине неоднократно переиздавались в России и за границей (1903, 1904, 1906 годы, последнее издание «Алексеевский равелин. Отрывок из воспоминаний». Л., 1926). Жизнь и революционная деятельность Поливанова подробно описаны в очерке И. И. Майнова «Саратовский семидесятник» (см. «Минувшие годы», 1908, № 1, 3, 4).&lt;/ref&gt; об Алексеевском равелине есть трогательный образ Колодкевича, на костылях подходившего к стене, чтобы несколькими ласковыми словами утешить Петра Сергеевича. Короткий разговор через бездушный камень, разделявший двух узников, погибавших от цинги и одиночества, был их единственной радостью и поддержкой. По признанию автора мемуаров, не раз доброе слово Колодкевича спасало его от острых приступов меланхолии, толкавших к самоубийству. И в самом деле, ласковое участие в тюрьме творит истинные чудеса, и если бы легкий стук в стену не разрушал каменную преграду, разделяющую человека от человека, осужденный не имел бы возможности сохранить жизнь и душу. Недаром борьба за стук — первая борьба, которую ведет узник с тюремщиками, — это прямо борьба за существование, и за нее, как за соломинку, бессознательно хватается всякий замурованный в келью. Когда же наступает момент, что осужденные на одиночное заключение могут встретиться лицом к лицу и заменить символический стук живой речью, доброта души, воплощенная в звуки голоса, ласковый взгляд и дружеское рукопожатие дают отраду, неведомую для того, кто не терял свободы.

Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением, радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в глубочайших своих основах. Я была слаба физически и измучена душевно… Общее само{{P|26|1}}чувствие мое было прямо ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не действовали так губительно, как на меня; и этот друг был воплощением нежности, доброты и гуманности. Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни приходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я уходила успокоенной, преображенной, камера уже не казалась мне такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой встрече завтра… Свидания были через день: тюремная дисциплина, очевидно, находила нужным разбавлять радость наших встреч днем полного одиночества. Но это, быть может, только обостряло наше стремление друг к другу и поддерживало то «праздничное» настроение, о котором впоследствии было так приятно вспоминать.

Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встречались бледные, взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по дорожке или сидели на земле, прислонившись к забору, подальше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие дни простая физическая близость, возможность прижаться к плечу друга была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни. Был в 1886 году месяц, когда один за другим умерли Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов — все трое от туберкулеза; последний, кроме того, был безумен.

Пока Исаев был на ногах и ходил гулять, его громкий, хриплый и словно из пустой бочки кашель надрывал душу, если приходилось быть рядом… Иногда же нас приводили в ту самую «клетку», где перед тем был он. На снегу справа и слева виднелась алая, только что выброшенная им кровь. Эта неубранная, не прикрытая хотя бы снегом кровь товарища вызывала щемящую тоску…{{P|27|1}}

Это был символ иссякающей жизни — жизни товарища, которому не поможет наука, никакая сила человеческая… И отвести от этой крови глаз было некуда. Небольшое пространство «клетки» было сплошь завалено снегом; оставалась лишь узкая тропинка, по которой поневоле только и приходилось ходить. Отвратительно было это палачество, которое несколькими ударами лопаты могло скрыть кровавый след, но цинично оставляло его на муку и поучение невольных посетителей… Нам же тогда не давали даже лопаты.

Предсмертные страдания Исаева были ужасны. Это была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Немного морфия или опия, вероятно, облегчило бы ему борьбу со смертью и избавило бы от потрясения всех нас. Но ничего подобного не было сделано. Мертвая тишина стояла в тюрьме… Все мы притаились, как будто сжались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью… Не было ни звука… и среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик… Тяжело быть свидетелем расставания человека с жизнью, но еще тяжелее и страшнее быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставания. Только в тюрьме да в доме умалишенных, который вообще имеет во многих отношениях сходство с тюрьмою, возможны потрясающие, зловещие сцены вроде этих…

Весной нам с Л. А. дали по две грядки в огороде. Еще задолго до того мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными приготовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой: оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На баржах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.

Наш огород представлял собой небольшое, продолговатое, очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солнца. С одной стороны каменная стена, с трех остальных — 3½-аршинный дощатый забор: {{P|28|1}} откуда-нибудь да всегда падает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка. Это было устроено, конечно, для облегчения надзора, чтобы мы не завели друг с другом письменных сношений, скрывая письма среди какой-нибудь зелени. В 1886 году в эти дворики летом с берегов реки привезли песку и положили по деревянной лопате. «Для моциона», — сказал смотритель. Предполагалось этой лопатой перебрасывать песок с одного места на другое и этим целесообразным способом укреплять силы заключенных. Действительно, кто не имел огорода (а его дали весьма немногим), чтобы как-нибудь убить время, бросал этот песок; но потом это страшно надоело, и мы называли это занятие работами национальных мастерских во Франции 1848 года&lt;ref&gt;Одним из главных требований французских рабочих в революции 1848 года было право на труд. Наличие в Париже и других городах Франции огромной армии безработных делало это требование чрезвычайно популярным среди широких слоев трудящихся масс. Под натиском революционных рабочих Парижа временное правительство приняло декрет, гласивший, что оно обязуется «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан». Этот декрет остался на бумаге. Однако, опасаясь нового взрыва возмущения рабочих, правительство организовало в Париже, а потом и в некоторых других городах общественные работы — «национальные мастерские». К середине мая 1848 года в «национальных мастерских» было занято более 113 тысяч человек. Люди самых разных профессий выполняли простейшие земляные работы (нередко бессмысленные) на прокладке дорог, сажали деревья, копали землю на Марсовом поле и т. д.&lt;/ref&gt;.

Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам было строго запрещено. В случае необходимости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозначали его шутливым прозвищем Мимика.

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам дорога.

Помню, придя как-то в огород, где накануне после меня гулял кто-то из товарищей, я нашла, что молодой {{P|29|1}} отпрыск хмеля, весело зеленевший у забора, погребен под целым холмом набросанной на него земли. Если бы мать увидала своего ребенка задыхающимся под обрушенной на него глыбой, едва ли с большим гневом и ожесточением, чем я, она стала бы разгребать руками черную землю, под которой томилось ее дитя.

После моего ареста это был первый случай, когда я рассердилась, и на кого же? На товарища. А я ведь думала, что в условиях, в которых мы живем, сердиться на товарища, даже дурно подумать о нем невозможно.

Если у меня было такое отношение к растениям, то Л. А. проявляла особенную бережность к насекомым и тем немногим животным, которые были нам доступны. Она так приучила воробьев, что они целыми стаями сидели у нее на коленях и ели крошки хлеба с ее халата… Часто, когда мы ходили под руку, я вдруг замечала, что она делает обход и тянет меня в сторону. Некоторое время я недоумевала, что это значит, а когда услыхала ответ, то не могла не рассмеяться, а потом умилилась. Эта террористка, замечая ползущую гусеницу или жука, боялась раздавить насекомое!.. А мне и в голову не приходило смотреть, бежит ли какая-нибудь маленькая тварь поперек дороги… Когда позднее у нас появились кусты малины и маленькая гусеница стала объедать зелень, то никак нельзя было уговорить моего друга заняться собиранием вредного существа и потоплением его в лейке. Пусть лучше пропадет малина и весь куст — истреблять живое создание она не может! Однажды много смеха возбудил ее поступок с клопом, найденным в камере и, вероятно, занесенным каким-нибудь жандармом. Л. А. тщательно завернула его в бумажку и вынесла на гулянье: здесь клоп был освобожден из бумажной обертки и осторожно выпущен на волю.

Меня очень интересовало такое отношение к животным, и я спросила, всегда ли она так относилась к ним. Она сказала, что всегда уважала жизнь во всех [ее] проявлениях. И у нее это действительно была не временная тюремная «сентиментальность», а искреннее чувство, вполне гармонировавшее со всей ее любящей натурой. Человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и в первые годы, когда {{P|30|1}} мелкая борьба с тюремщиками не омрачала ее души, эта гуманность и добросердечие сияли чудным блеском. Л. А. знала жизнь и знала людей и не идеализировала ни того ни другого. Она брала их так, как они есть, — смесь света и тени. За свет она любила, а тень прощала. Она имела счастливую способность находить и никогда не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское порицание — самые действенные средства исправления. Бесконечная снисходительность во всех личных отношениях была {{P|31|1}} характерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхождении» было ее любимой поговоркой.

Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось таким мягким колоритом, но в первые годы заключения вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким прекрасным типом любви не только к человечеству, но и к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода, чем жестокая энергия и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встречает на своем пути, и удивительные образцы которой я видела ранее вокруг себя… Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, невольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добросердечие с насилием и кровью революционной деятельности. Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И однако же, безобразие и несправедливость политического и экономического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая эксплуатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозможность свободной общественной деятельности в России и варварское угнетение личности превратили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте единственную форму, в которую со спокойной совестью могла вложить свои альтруистические чувства, чтоб ценой собственной жизни расчистить пути жизни для следующих поколений…

Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же 1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение». Понятно, быть взысканным не в пример прочим «за поведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения производилась смотрителем, или, вернее, он просто давал льготы, кому хотел, проявляя обыкновенно вопию{{P|32|1}}щую несправедливость. Были товарищи, повседневное поведение которых не выходило из рамок, в которых держались все, и, однако, никакими льготами они не пользовались. Они немножко стучали с соседями, но это был общий грех.

В тюрьме люди не могут обойтись без сношений между собой: совсем не стучат только одни душевнобольные. Но если одним нарушителям тюремных правил можно было дать прогулку вдвоем и огород, казалось бы, следовало дать их всем. Но этого не было, и некоторые товарищи, как Кобылянский, Златопольский, умерли, не увидав дружеского лица. Другим, как Панкратову, Мартынову, Лаговскому, пришлось ждать этой льготы целые годы.

Какими средствами, не имеющими ничего общего с «хорошим поведением», иногда можно было добиться свидания с товарищем, можно видеть из следующего примера, случившегося с М. Р. Поповым.

Однажды наша тюрьма огласилась криком «Караул!!!».

Все насторожились, недоумевая, в чем дело.

Мгновенно форточка в двери Попова открылась, и в ней появилось лицо смотрителя Соколова.

— Что нужно? — грубо спросил он.

— Не могу дольше так жить! — отвечает Попов. — Дайте свидание!

Смотритель помолчал и смотря в упор ему в лицо, сказал:

— Доложу начальнику управления.

Через несколько минут является Покрошинский (комендант).

— Что нужно заключенному? — спрашивает он.

— Не могу дольше жить так… — повторяет Попов. — Дайте прогулку вдвоем!

Покрошинский :

— Заключенный кричал «Караул!» и требует льготы… Пусть заключенный подумает; если мы теперь же исполним его желание, какой пример это подаст другим?! Но если заключенный немного подождет, мы удовлетворим его. Если же он вздумает кричать опять, мы {{P|33|1}} уведем его в другое помещение (т. е. в старую тюрьму, в карцер).

Михаил Родионович нашел более выгодным подождать, и через несколько дней его свели на гулянье с М. П. Шебалиным.

Но не всякий был так изобретателен, как Михаил Родионович, и большинство молчало. Иногда раздача льгот была прямо-таки орудием непонятной злобы и мести в руках смотрителя. Если на его «ты» ему отвечали той же монетой, то заключенный терял все шансы на то, чтоб увидеться с кем-нибудь из своих, хотя бы дни его жизни были сочтены. Савелий Златопольский никаких столкновений со смотрителем не имел, но стучал с соседями, хотя весьма мало. У него открылось сильное кровотечение горлом… Силы его падали день ото дня, но смотритель с холодной жестокостью оставлял его в одиночестве. То же было с Кобылянским, который говорил смотрителю «ты»… Отсутствие льгот у Панкратова тоже было актом мести.

Тяжело было, возвращаясь с прогулки, думать о соседе, лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тяжело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в сочувствии, в друге.

Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, железные двери и решетки. Мне казалось невозможным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены и замки.

Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать. Распределение льгот смотрителем произвольно и несправедливо, а потому не может быть терпимо. Л. А. предлагала в этом случае протест пассивный, а именно добровольный отказ от льгот со стороны тех, кто ими пользуется в данное время. Отказ, конечно, должен быть мотивированным: в нем следовало указать на более или менее одинаковое поведение всех заключенных и на чувство товарищества и симпатии, не {{P|34|1}} дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего лишены другие.

Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия которого рядом задыхается товарищ… Но я чувствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте, а если так, то не будет ли это простым самоистязанием, и притом навсегда, потому что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товарищами настолько уже больными, что им безусловно была необходима дружеская помощь.

Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших беседах. Л. А. постоянно указывала мне на новые стороны вопроса: она говорила, что нужно иметь в виду не одни только непосредственные результаты протеста, что помимо прямой цели — добиться того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест сам по себе имеет значение. Среди всеобщего молчания и подчинения администрация увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах начальства составляет награду. Ничто не дорого так начальству, как беспрекословное, пассивное восприятие всего, что от него исходит.

И вот люди, лишенные не только всех юридических, но и самых элементарных человеческих прав, люди, относительно которых приняты все меры к полному {{P|35|1}} подавлению их личности, — эти люди ставят себя, хотя бы на минуту, выше своих тюремщиков и палачей: они критикуют и осуждают распоряжения тюремной администрации и указывают на необходимость перемен в режиме, установленном для того, чтоб держать в железных тисках этих самых критиков.

Мало-помалу Л. А. убедила меня в справедливости своих доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отказались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут распространены на всю тюрьму. Первоначально довольно многие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полутора лет мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем. {{P|36|1}}

=== Глава пятая &lt;br&gt; Карцер (1887 год) ===

Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном состоянии, когда, казалось, единственный выход — молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом настроении было не одно сознание невозможности и бесполезности всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто подобно мне был когда-либо под обаянием образа Христа, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь — образцом самоотверженной любви, поймет настроение только что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за дело народного освобождения. После суда душой осужденного овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он не цеплялся судорожно за то, что покидает, но твердо смотрит вперед, с полным сознанием, что наступающее неизбежно и неотвратимо.

Идеи христианства, которые с колыбели сознательно и бессознательно прививаются всем нам, и история всех идейных подвижников внушают такому осужденному отрадное сознание, что наступил момент, когда делается проба человеку, испытывается сила его любви и твердости его духа как борца за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для своей преходящей личности, а для народа, для общества, для будущих поколений.

Понятно, что при таком настроении никакой словесный или физический бой с шайкой сбиров&lt;ref&gt;Сбир (от французского sbirre и итальянского sbirro — полицейский) — здесь полицейский стражник.&lt;/ref&gt; и заплечных дел мастеров немыслим. Ведь Иисус не сопротивлялся, когда его поносили и заушали. Всякая мысль об этом является профанацией его чистой личности и кроткого величия. {{P|37|1}}

Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через полгода после разлуки с моим другом Людмилой у меня произошло столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться трагически.

Незадолго перед троицей, когда было уже 9 часов вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой камеры внизу позвал меня.

Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не хватало духа отказать — и я ответила.

Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полуслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, раздались многочисленные шаги по направлению к выходу и все смолкло.

Я поняла — смотритель увел Попова в карцер.

Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе говорил: «Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит».

Ни одна душа — это страшно.

Здесь, под кровлей тюрьмы, мы, узники, все вместе: в отдельных каменных ячейках все же кругом свои, и это — охрана и защита.

Если крик, крик услышат.

Если стон, стон услышат.

А там?.. Там ни одна человеческая душа не услышит.

Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко избили. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что он не один и есть свидетель, если будут истязать его.

Я постучала и просила позвать смотрителя.

— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку двери.

— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.

— Хорошо, — не задумываясь ответил смотритель и отпер дверь. {{P|38|1}}

Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы при вечернем освещении: маленькие лампочки по стенам нашего склепа… сорок тяжелых черных дверей, стоящих, как гробы, поставленные стоймя, и за каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдающий по-своему: умирающий, больной или ожидающий своей очереди.

Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали во мне какую-то больную, яростную радость; мы разъединены, но солидарны; разъединены, но душой едины!

А смотритель пришел в бешенство.

Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он поднял кулак, в котором судорожно сжимал связку тюремных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он прошипел:

— Пикни только у меня, там я тебе покажу!

Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, которые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру…» Но голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я произнесла:

— Я иду не для того, чтобы стучать.

Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ночного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды сияли мне.

Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый свет майской ночи.

Зарос весь плац травою; густая, она мягко хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная… и манила росистым лугом свободного поля.

От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот {{P|39|1}} красавец рос здесь один, без товарищей и в своем одиночестве невозбранно раскинул роскошную крону.

Белое здание было не что иное, как старая историческая тюрьма, рассчитанная всего на 10 узников. По позднейшим рассказам, в самой толще ограды, в стенах цитадели был ряд камер, где будто бы еще стояла кое-какая мебель, но потолки и стены обвалились, все было в разрушении. И в самом деле, снаружи были заметны следы окон, заложенных камнем, а в левой части, за тюрьмой, еще сохранилась камера, в которой жил и умер Иоанн Антонович, убитый при попытке Мировича освободить его&lt;ref&gt;Иван (Иоанн) Антонович (1740—1764) — сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Ивановны) и герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти императрицы Анны Ивановны Иван Антонович — двухмесячный младенец — был провозглашен российским императором Иваном VI (регентшей до его совершеннолетия назначили Анну Леопольдовну). 25 ноября 1741 года в результате дворцового переворота в пользу дочери Петра I Елизаветы Иван VI был свергнут с российского престола (случайно им занятого) и вместе с родителями отправлен в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму. Место заключения малолетнего узника неоднократно менялось и сохранялось в глубокой тайне. В 1756 году под строжайшим секретом Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость. Даже комендант крепости не знал имени узника. Лишь три особо доверенных офицера стражи могли видеть Ивана Антоновича. Охрана имела специальное предписание: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить не пристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему усмотрению палкою и плетью». При каких-либо попытках освобождения узника охране было строжайше предписано умертвить его («живого в руки не давать»). Подпоручик гарнизона крепости В. Я. Мирович с помощью подложных манифестов привлек на свою сторону солдат охраны и в ночь с 4 на 5 июля 1764 года потребовал выдачи Ивана Антоновича и провозглашения его императором. Охрана сдалась, когда Мирович навел на крепость пушку, но, прежде чем открыть двери тюрьмы, умертвила Ивана Антоновича. Мирович был казнен.&lt;/ref&gt;.

В пределах цитадели, где стоит белое одноэтажное здание, так невинно выглядевшее под сенью рябины, жила и первая жена Петра I, красавица Лопухина, увлекшаяся любовью офицера, сторожившего ее, и верховник Голицын, глава крамольников, покушавшихся ограничить самодержавие Анны Иоанновны. Там же, в темной каморке секретного замка, целых 37 лет томился основатель «Патриотического товарищества» польский патриот Лукасинский&lt;ref&gt;Валериан Лукасиньский (1786—1868) — активный участник национального шляхетского движения в Польше. В 1821 году он основал «Национальное патриотическое общество», боровшееся за независимость Польши, против русского царизма, но одновременно выдвигавшее националистические лозунги присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины. В 1822 году Лукасиньский был арестован и приговорен к 7 годам тюрьмы. Просидев несколько лет в польских тюрьмах, Лукасиньский был переведен в 1830 году в Шлиссельбургскую крепость, где и умер.&lt;/ref&gt; и умер в 1868 году, как бы забытый в своем заточении. А в белом здании три года был в заточении Бакунин.

Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом, точно замок заржавел, отперли тюремную {{P|40|1}} дверь. Из нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночником, мерцающим в дальнем конце его. В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные углы — вое казалось таким зловещим, что я подумала: «Настоящий застенок… и правду говорит смотритель, что у него есть место, где ни одна душа не услышит».

В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампочку; хлопнула дверь, и я осталась одна.

В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, — грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей…

Водворилась тишина.

Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. «Как спать на железном переплете койки?» — думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом.

На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить. {{P|41|1}}

Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было страшно.

Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался невероятный шум.

Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое страдание шум доставляет уху, изнеженному тишиной.

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовствовал жандарм.

Эти сцены были невыносимы.

И все-таки снова и снова Попов делал свои попытки и вызывал мучительные драки с жандармами через дверь.

Терпение жандармов наконец лопнуло.

Однажды адский шум резко оборвался. Тяжелые шаги смотрителя раздались в коридоре, и среди жуткой тишины началось шепотом зловещее совещание, какие-то приготовления. Сейчас, думала я, откроется дверь Попова и начнется избиение. Неужели я буду пассивным свидетелем этой дикой расправы? Нет, я не вынесу.

Я стала звать смотрителя.

— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте его! Вы раз уж били его, может и на вас найтись управа!

— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал оправдываться смотритель. — Мы вязали его, а он сопротивлялся — вот и все.

— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под ногами почву. — Били. Есть и свидетели.

— 5-й стучать больше не будет, — продолжала я. — Я скажу — и он перестанет.

— Ладно, — буркнул смотритель. {{P|42|1}}

Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах переносить такую войну и прошу прекратить стук.

Водворилось молчание.

На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителю и отказалась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая на плесень, сказала смотрителю:

— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, каким хлебом вы нас кормите.

Смотритель покраснел.

— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять минут мне принесли ломоть мягкого, свежего хлеба.

Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли, в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и думала. Думала, как вести себя дальше.

Очевидно, в будущем предстояло еще много столкновений по разным поводам. В каких же случаях должно, при каких условиях можно и стоит входить в конфликт с тюремной администрацией? Какими средствами бороться с ней, как протестовать?

Всегда ли надо защищать товарища? Первый порыв говорит — всегда. Но всегда ли прав товарищ?

Я прошла через опыт; он был тяжел. Я пересмотрела все, что произошло в истекшие дни; пересмотрела свое поведение и поведение Попова и спрашивала себя: «Хочу ли я и в силах ли бороться теми средствами, к каким прибегает Попов?»

Вот его натура: железные нервы, большое самообладание и громадная сила сопротивляемости, закаленная в школе Карийских рудников и Алексеевского равелина; хладнокровный, упрямый, стальной боец. Его выругают — он отплатит тем же. Грубость тюремщиков, шумные схватки с жандармами ему нипочем. Его связывали, его били, били не раз, били жестоко; и он перенес и оставил без возмездия, перенес и мог жить после этого. А я?.. Я не могла бы.

Ясно, что нам не по дороге. На такую борьбу, какую он ведет, моих физических сил, моих нервов не хватает, а с точки зрения моральной я не хочу протестов, не доводимых до конца. {{P|43|1}}

Надо было теперь же определить линию будущего поведения, выбрать твердую позицию, взвесить все условия, внутренние и внешние, и раз навсегда решить, как вести себя, чтобы дальше уже не колебаться.

Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих сил и определила, что я могу и что хочу делать: я решила терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и протестовать насмерть.

…Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:

— 5-му дана постель и прочее.

Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни, я могла наконец лечь в постель. Было пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь.

В сумерки, когда я лежала в полулетаргической грезе, внезапно я услыхала пение. Пел приятный, несильный баритон со странным тембром, в котором было напоминающее кого-то или что-то: человека? обстоятельства?

Песнь была простая, народная, мотив несложный, однообразный.

«Кто поет? Кто может петь в этом месте? — раздумывала я. — Не пустили ли рабочего для какого-нибудь ремонта? Но это невозможно. И откуда несутся эти звуки? Они идут как будто извне: не поправляют ли крышу на здании?»

Загадка, кто пел, долго стояла передо мной и после того, как я вышла из карцера. Певец уже ушел из жизни, своей волей прервав ее, когда из глубины сознания вдруг выплыло имя — Грачевский. Голос певца был его голос, тембр голоса — его тембр. Оказалось, он действительно был в старой тюрьме в то время, когда я была в ней. {{P|44|1}}

…Прошло два дня.

— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь.

Это значило конец карцерному положению.

— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я, забиваясь в угол, и уже со страхом прибавила:

— Ведь не потащите же меня силой?

Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:

— И чего тут тащить! 5-й уж вышел, — прибавил он.

Вышла и я.

После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой аспидную доску и посмотрелась как в зеркало; я увидела лицо, которое за семь дней постарело лет на десять: сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки скоро прошли, но не прошли переживания только что оконченных дней. {{P|45|1}}

=== Глава шестая &lt;br&gt; Бумага (1887 год) ===

'''П'''рошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кончились три первых самых тяжелых года заключения в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.

Это было событие.

Но за первым порывом праздничного настроения возникало сомнение: как пользоваться этой бумагой, что писать на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:

— Когда кончится, надо сдать, дадут другую.

Это значило: написанное будет читать тюремная администрация, а потом департамент полиции. И вместо праздника наступили будни.

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я вписала в свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

{{poemx1||
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу твердую,
Каким идти? и т. д.}}

А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.

Но вскоре открылся источник нового материала. Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством стука передал мне свое стихотворение:

{{poemx1||
Да будет проклят день, когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы!
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила}}

Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф.

Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена.

На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и написала:

{{poemx1||
Нам выпало счастье: все лучши силы
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы сплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать
Терпеть без укоров, страдать без проклятий
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободой и равенство звать!}}

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слез.

После такого успеха во мне зародилось желание выразить в рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно подавлять.

Я написала стихотворения: «К матери», «К сестре», «Старый дом» и др.&lt;ref&gt;Стихотворения В. Фигнер, написанные в заключении, после ее выхода из Шлиссельбурга публиковались в различных сборниках и журналах (первое издание отдельной книгой вышло в 1906 году, последнее издание — в 1932 году. — См. ''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. IV, М., 1932; стихотворения «К матери», «К сестре», «Старый дом» опубликованы в приложении к данному тому. — См. стр. 239—241) и имели большой общественный отклик. Знаменательна судьба стихотворения «К матери». Написанное Верой Николаевной в 1887 году, оно стало близким многим борцам за свободу и передавалось из поколения в поколение. В 1907 году ссыльный пролетарский поэт и революционер Иван Привалов под влиянием проникновенных строф В. Н. Фигнер пишет свое стихотворение «Если, товарищ, ты в Питере будешь…» (см. «Революционная поэзия (1890—1917)», Л., 1954, стр. 269—270). Через 37 лет, в годы Великой Отечественной войны, комсомолка-подпольщица Зоя Рухадзе, посылая родным и товарищам последний привет из застенков гестапо, записывает по памяти стихотворение Фигнер «К матери» (см. «…сражалась за Родину», М., 1964, стр. 335—336).&lt;/ref&gt;&gt;

Товарищи последовали этому примеру, и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось 16 поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире — Шлиссельбург превратился в Парнас; в тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться. «Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием». Увлеклись самые трезвые: реалисты Попов и Фроленко и те написали по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие. Писали разное: акростихи и сонеты, оды и поэмы. Панкратов изображал в стихах жизнь ростовских золоторотцев; Лаговский воспевал революционное знамя и другие возвышенные предметы. Писали в героическом тоне, писали в тоне элегическом, кто во что {{P|47|1}} горазд. Главной темой были воспоминания; они наиболее отвечали лирическому настроению, так свойственному первым годам заключения. О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно одно — писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало известное удовлетворение, а иногда приносило большую радость; в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне 17 сентября:

{{poemx1||
Пусть ты под сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь любовью нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!}}

Но если бумага дала возможность излить свои чувства и смягчить грусть, то на первых же порах она оказала нам услугу совсем другого рода.

В течение первых трех лет из недели в неделю по субботам нас подвергали личному обыску. Ничего не было спрятано — нечего было спрятать, и все же, все же все три года каждую субботу нас подвергали этому унижению.

Мужчин гнусным образом обыскивали жандармы, а меня водили в пустую камеру, в которой ждала специально позванная для того женщина. Одну за другой она снимала с меня части одежды и через полуотворенную дверь передавала в коридор жандармам.

Сначала это была та пожилая особа, похожая на экономку из «хорошего дома», о которой я упоминала в первой главе этой книги. Положив руки на оголенные плечи, она проводила ими сверху донизу по всему телу, не щадя ушей и пальцев.

Однажды вместо нее в камере оказалась молодая женщина, судя по внешности, стоявшая на более высокой социальной ступени: на ней было черное, сшитое по моде, шерстяное платье, а на груди — золотая цепочка. {{P|48|1}}

Когда смотритель вел меня к ней, он коснулся уха и губ и сказал: «Она глуха и нема», давая этим понять то, что и без слов было понятно. Эта женщина явно конфузилась своей роли — она краснела, и кроме этого раза я ее уж не видала.

Ее заменила какая-то чухонка, должно быть кухарка, белобрысая, неотесанная баба. Своими подлыми пальцами она перебирала мои волосы на голове и перебрасывала ее из руки в руку, как будто бы это был большой деревянный шар. Я выходила в слезах.

И вот в то время, как поэты упражнялись в анапестах и ямбах, рабочий Мартынов занимался прозой: он писал дневник и, заполнив тетрадь, сдал смотрителю, а тот отправил в департамент полиции… В дневнике Мартынов описал и субботние обыски. Должно быть, описание вышло красочное: поэтому или потому, что время для того исполнилось, обыски внезапно прекратились. Но мы-то это прекращение приписывали дневнику.

О том значении, какое имела бумага во второе десятилетие нашего заключения, будет сказано в одной из следующих глав. {{P|49|1}}

=== Глава седьмая &lt;br&gt; М. Ф. Грачевский ===

'''О'''сенью того же 1887 года погиб жестокой смертью мой товарищ по Исполнительному комитету партии «Народная воля» М. Ф. Грачевский. Его жизнь — целая эпопея. Двадцать лет назад 18-летним юношей он оставил семинарию и сделался народным учителем, «горя желанием приносить пользу крестьянам»; после четырех лет работы в школе стал железнодорожным слесарем и вел культурно-просветительную деятельность среди товарищей по труду; потом перебрался в Петербург, где сблизился с кружком «чайковцев», и по их предложению отправился в Москву для социалистической пропаганды среди рабочих. На первых же шагах этой деятельности он был предан, арестован и целых три с половиной года пробыл в тюрьме в ожидании суда. В 1878 году этот суд наконец наступил, и по «делу 193-х» особым присутствием сената Грачевский был приговорен к 3 месяцам ареста (!) с зачетом предварительного заключения. Дело, однако, этим не ограничилось: в августе того же года без всякого повода Грачевский был арестован в Одессе и по распоряжению III отделения в административном порядке выслан в Холмогоры, Архангельской губернии. Деятельный и энергичный, он не хотел прозябать в ссылке и бежал, но сбился с пути среди северных болот и леса, был пойман и должен был с жандармами вернуться обратно в Архангельск. Однако, не доезжая до города, пойманный беглец соскочил с тележки, на которой его везли, и скрылся в чаще леса, откуда с небольшими приключениями добрался до товарищей-ссыльных; они укрыли его, а затем он уехал в Петербург. {{P|50|1}}

В то время уже образовалась партия «Народная воля», и Грачевский, так много испытавший и уже вполне определившийся, примкнул к ней. После ареста в 1880 году первой типографии «Народной воли» в Саперном переулке Грачевскому было поручено организовать вторую и вместе с П. С. Ивановской стать во главе ее.

Принятый в члены Исполнительного комитета, Грачевский принимал то или иное участие в политических актах борьбы Комитета против самодержавия и после 1 марта 1881 года, развернув всю свою энергию, являлся одним из самых деятельных ответственных членов партии.

В 1882 году, когда не стало столь многих членов Комитета, Грачевский организовал в Петербурге динамитную мастерскую для приготовления бомб, являясь в ней и руководителем, и работником. Живя по чужому паспорту, он считал себя в то время в полной безопасности и не подозревал, что тайная полиция давно следит за каждым его шагом и по нему прослеживает всех, с кем он находится в сношениях.

В июле последовал единовременный арест как самого Грачевского, так и всех причастных к делу. Грачевский считал себя фактическим виновником гибели своих товарищей, и это послужило для него источником глубочайших страданий. Под суровой внешностью фанатика, революционера и террориста Грачевский скрывал горячее сердце, которому он только не давал воли: простора для этого сердца не было и в самих условиях деятельности. Но теперь, когда эта деятельность кончалась, его любовь к товарищам прорывалась неудержимо, и он испытывал жесточайшие муки, видя гибель целого ряда молодых людей. Эти чувства определили и все поведение Грачевского на суде: безбоязненно заявлял он о себе все, что могло привести к виселице, но вместе с тем все усилия прилагал к тому, чтоб выгородить других участников процесса. {{P|51|1}}

В 1883 году в «последнем слове» на суде 17-ти он говорил: &quot;Я прошу смыть с моей души хоть часть той нравственной муки, которую я испытывал в течение 10 месяцев моего заключения и пред которой стушевывается всякая физическая казнь, которую только может придумать человеческое воображение. Никто не причастен к делу об устройстве лаборатории: я действительный и единственный виновник оного и потому прошу Особое присутствие обратить всю тяжесть кары закона на меня одного.

И с тяжестью, великой тяжестью в душе вышел Грачевский из зала суда и понес эту тяжесть в живую могилу — в Алексеевский равелин и в Шлиссельбург, в которые был последовательно заключен после приговора к смертной казни, замененной каторгой без срока.

Жизнь в Алексеевском равелине была для Грачевского тем же медленным умиранием, как и для других народовольцев, осужденных в 1882 и 1883 годах. Никаких подробностей, которые касались бы лично его, в мемуарах Поливанова и в воспоминаниях Фроленко о жизни в равелине не имеется. Равелин был мертвецкой. Протестов в нем не было. Не слышно было и голоса Грачевского.

Зато все три первых года существования Шлиссельбургской тюрьмы наполнены его негодующей борьбой со смотрителем Соколовым. Все предшествовавшее играло роль в этой борьбе. Человек, менее переживший, не так исстрадавшийся, быть может, мог бы игнорировать или переносить молча многое из той обстановки, в которой жили шлиссельбуржцы. Но Грачевский был потрясен до глубочайших основ своих, потрясен физически, истерзан нравственно, и его нервная система была напряжена до последней степени.

Если исключить условия моральные, в которых осужденный живет в застенках, подобных равелину и Шлиссельбургу, если исключить и условия материальные (недостаточная пища, отсутствие моциона, свежего воздуха, физического труда, надлежащей врачебной помощи и т. д.), то самым страшным орудием пытки в тюрьме является тишина. Да! Тишина господствует в тюрьме… Тюремное начальство требует этой тишины {{P|52|1}} «для порядка»… Она есть наиполнейшее выражение тюремной дисциплины, сковывающей узника. Тюрьма должна .быть мертва, мертва как могила, мертва день и ночь. Единственный неизбежный шум, поражающий слух, — это стук отпираемых и запираемых тяжеловесных дверей из дуба, окованного железом, да форточек, сделанных в двери для передачи пищи. Гулко раздается этот грохот, напоминающий, что ты не один в этом здании… В остальное время ни шороха, ни звука.

При небольших расстройствах нервной системы, какие бывают у людей на свободе, тишина есть благодеяние и прекрасное средство привести нервы в равновесие. Но вечная, вечная тишина, бесконечно длинная, бесконечно мертвая, ужасна. Быть может, нет средства более сильного, чтобы вконец испортить нервы человека. Продолжительный покой изнеживает ухо; с течением времени слух становится все тоньше, все раздражительнее и затем уже не может выносить самых обычных звуков, которые кажутся нестерпимо сильными. У иных является рефлекс, и из груди при каждом звуке вырывается крик, и, как это ни странно, чем незначительнее звук, тем сильнее рефлекс. Случается, что внезапный слабый шорох или стук разрешается рыданием, а если звуки повторяются периодически, более или менее правильным темпом, они мучают невыносимо: к нервному потрясению приходит ожидание звука, и, хотя ждешь его, он все же приходит неожиданно, и, чем более ждешь, тем неожиданнее. Ночью эти маленькие звуки не дают спать и настолько раздражают, что человек выходит из себя и готов кричать и бить чем попало, лишь бы положить конец физическому страданию. К этому надо прибавить, что дрессировка и поощрение начальствующих развивают в страже злобное стремление помучить заключенного: унтеры стараются делать как раз то, что особенно неприятно и тягостно для узника. Горе тому, кто выкажет, что тот или иной звук мучителен для него! Еще большее горе выказать нетерпение, гнев. И почти верная гибель, если человек вздумает начать систематическую борьбу на этой почве. Чем последовательнее и упрямее, чем энергичнее и прямолинейнее человек, тем труднее ему в этой борьбе остановиться. Он будет вести {{P|53|1}} ее все дальше и дальше, он будет заявлять, протестовать, браниться и кричать! За все ему воздается не вдвое, а во сто крат! Провокация пойдет за провокацией. Наконец отношения так обострятся, накопится столько горечи, обиды и гнева, что узнику остается одно — оскорбить своего врага действием и умереть.

Всю лестницу подобной борьбы прошел Грачевский. Постоянно и по всевозможным поводам он протестовал. Ежедневно по тому или другому случаю у него происходили стычки с жандармами и с нашим Малютой Скуратовым — Соколовым.

Камера Грачевского была внизу, а под нижним этажом находился подвал, где были свалены дрова и каменный уголь: там происходила топка всего здания. И день и ночь там шла возня: мешали в печи, бросали дрова, чем-то скоблили, терли и пр. Этот шум служил бесконечным источником жалоб Грачевского. По ночам он плохо спал и пил хлорал, а утром часто подолгу оставался в постели. Но лежать неподвижно под одеялом не полагалось: жандармов это беспокоило… Полно, уж жив ли человек? Уже не убежал ли, и на койке покоится просто чучело? И вот в мягких туфлях они периодически подкрадываются и, приподнимая задвижку над стеклышком, вставленным в дверь, на мгновение приникают глазом, а затем щелкают задвижкой… Они знают, что тонкий слух узника непременно отзовется на этот звук. И действительно, это периодическое пощелкивание около «глазка» было мучительно решительно для всех, а порой приводило людей нервных в бешенство. Так было и с Грачевским. Мало того, за каждую жалобу коменданту смотритель старался донять Грачевского чем только мог. Так, в марте 1886 года в тюрьме было двое умирающих: Немоловский и Геллис. Громко раздавались их стоны… Жандармы заметили, что страдания больных привлекают общее внимание, и, зная, что больные должны скоро умереть, предусмотрительно задумали отправить их на покой в старую тюрьму. Но старая тюрьма была предметом ужаса и отвращения для нас. Вся обстановка ее была несравненно угрюмее, суровее и подозрительнее, чем обстановка нового здания… Тут, хоть и разобщенные, мы все же были вместе. Умереть не в {{P|54|1}} одном здании с нами… умереть там, в старой тюрьме, казалось нам еще безотраднее, еще страшнее, чем тут, рядом… Больное воображение возмущалось и охотно рисовало самое циничное отношение к умирающему. Как ни были мы покинуты и одиноки, одиночество в старой тюрьме представлялось еще более полным, прямо угрожающим. Никоим образом не хотели мы, чтоб наших больных отнимали у нас и заживо уносили «на погост». А между тем Немоловского увели, Геллиса унесли… Положили на простыню и среди стонов и крика унесли… Грачевский протестовал. Он призвал коменданта Покрошинского и энергично обличал смотрителя. «Они беспокоят всю тюрьму», — оправдывался Соколов. Однако протесты подействовали, и Геллиса принесли обратно, а Немоловский так и умер в конце марта в старой тюрьме.

После этого смотритель каждый раз при передачах через форточку Грачевского раз пять хлопал ею, делая вид, что не может затворить сразу. Грачевский не выдержал и стал кричать:

— Прошу не стучать форточкой более разу! Я раздражаюсь!..

— Ты раздражаешься? — выразительно спросил смотритель. — Ну и я тоже раздражаюсь…

Хлоп! Хлоп!..

В этом роде то из-за гулянья, то из-за перемены товарища по прогулке, то предъявляя требование, чтобы дозволили посещать больных, Грачевский изо дня в день ссорился со смотрителем, в полной власти которого он находился. Он то переставал гулять, то начинал голодать. Так, в октябре 1886 года он не принимал пищи в течение 18 дней (по другим воспоминаниям, даже 28 дней), и, чтобы скрыть это от остальных, Соколов обманным образом увел его в старую тюрьму.

Там Грачевский написал обширную объяснительную записку, адресованную министру внутренних дел графу Д. А. Толстому. В ней он изложил все крупные обиды и притеснения, все невозможные условия, вынесенные в равелине и в Шлиссельбургской крепости.

Этому документу Грачевский придавал громадное значение и верил, что он будет чреват последствиями, {{P|55|1}} верил, что существующий тюремный режим падет, будут введены улучшения и жизнь в тюрьме станет легче.

Стоит ли говорить, что то была иллюзия… Осталось неизвестным даже, передано ли по назначению заявление Грачевского, а непосредственным результатом было то, что у него тотчас же отобрали письменные принадлежности, книги и даже лекарства (бромистый калий и хлорал).

Время шло, и в голове Грачевского складывался план в случае безрезультатности его записки добиться реформ иным путем, не щадя жизни.

В мае 1887 года по поводу увода в карцер (в старую тюрьму) нескольких товарищей (за перестукивание) Грачевский простучал соседям:

— Нет сил терпеть более: просто с ума сойду!.. Завтра же ударю доктора…

Никакие уговоры не помогли, и 26 мая он ударил доктора Заркевича, этого молодого слабовольного труса, всегда прикрывавшего смотрителя, вплоть до избиений, которые производились жандармами по приказу Соколова и последствия которых он видал воочию.

Сообщив товарищам о том, что он сделал, Грачевский сказал, что он хочет суда, чтобы описать положение тюрьмы, а если его не казнят, посадят на цепь и будут мучить, то он сожжет себя керосином.

В тот же день его увели в старую тюрьму, откуда живым он уже не вышел…

Месяцы шли, а суда над Грачевским все не было. Отчаявшись во всем, что им было предпринято раньше, и потеряв наконец всякую надежду предстать на суде (которому его не предали под предлогом душевной болезни), но желая во что бы то ни стало предать гласности все муки и надругательства, павшие на долю ему и его товарищам, он выполнил ранее составленный замысел и 26 октября 1887 года облил себя керосином из большой лампы, освещавшей камеру, и сгорел.

Мрачная драма, достойная суровой эпохи средних веков, совершилась, совершилась в XIX столетии в {{P|56|1}} 50 верстах от столицы культурного государства… Да! Шлиссельбург был таким уголком великой империи, где горсть политических узников жила в условиях чуть не более тяжких, чем условия жизни Иоанна Антоновича, тень которого еще осеняет мрачный каземат, где он был убит… Там, отрезанный от всего мира, узник не мог поднять голоса в свою защиту и быть услышанным.

Погиб Минаков… расстрелянный! Он протестовал, желая явиться на суд. Обращаясь к суду, он обращался к родине. Он верил, что родина услышит…

Погиб Мышкин… расстрелянный! Он протестовал, чтоб предстать перед судом, и, обращаясь к суду, верил, что голос его будет услышан, что родина его услышит…

Погиб Грачевский… сгоревший! Он протестовал, он требовал суда. Во что бы то ни стало он хотел быть выслушанным.

Но тщетно… И он делает из себя зловещий факел, пламенеющий в стенах склепа — той старой исторической тюрьмы Шлиссельбурга, в которой он отлучен от {{P|57|1}} нас. Вот обширная комната коридора — настоящий зал для заседаний инквизиции. Ряд темных дверей, запертых семью замками. Они стоят мертвые и неподвижные, замкнутые так, будто им суждено никогда не раскрыться. Угрюмая темнота и сырость. Сумрачные темные фигуры жандармов странно колышутся в пустоте, как тени или зловещие призраки палачей или наемных убийц в каком-нибудь Тоуэре… И тишина… Тишина… Внезапно происходит смятение, беспорядок… Все задвигалось, заволновалось… Отчаянно дергают ручку проволоки от звонка, давая сигнал тревоги…

Но все двери неподвижны: они заперты… Его дверь заперта… и ключа нет… А там, за дверью, во весь рост стоит высокая худая фигура с матовым лицом живого мертвеца, стоит и темнеет среди языков огня и клубов копоти и дыма. Огонь лижет человека своими красными языками… огонь сверху донизу, со всех сторон… Горит, дымится факел, и этот факел — живое существо, человек!

Поспешными тяжелыми шагами входит Малюта… В широкой руке крепко стиснута связка ключей. Нижняя челюсть опущена и нервно вздрагивает, выдавая волнение… но привычная рука быстро вкладывает заветный ключ в скважину замка. Наконец-то! Дверь отперта… Камера в дыму, в огне. А в середине по-прежнему человек… Дым и огонь… клубы дыма, языки огня… Запах керосина и гари… Сгорели волосы, догорает одежда и падает…

Мрачная драма свершилась. В клубах дыма померкла мысль, в пламени огня погасло сознание.

Несколько стонов, глухих, подавленных стонов, — и человек умер.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Через три дня Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Петров, и вслед за тем смотритель Соколов исчез: он был уволен за недосмотр.

Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает перелом… Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче дышать. {{P|58|1}}

Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

После увольнения Соколова в ноябре 1887 года в тюрьме на целое полугодие наступило междуцарствие. Нового смотрителя почему-то не назначали. Быть может, было колебание, какого рода лицо должно заместить Соколова, и должность смотрителя временно исполнял жандармский офицер, служивший по хозяйственной части. Человек лет 35-ти, довольно бесцветный, в тюрьме он ничем не проявлял своей власти, а в апреле 1888 года приехал наконец и назначенный смотритель Федоров, надоедливый, как мы его потом узнали, но не свирепый старик, большой формалист и доносчик. При нем вскоре кончился наш протест в форме отказа от огорода и прогулки вдвоем, и мы с Людмилой Александровной могли вновь соединиться, так как все товарищи получили эту льготу, и, войдя в норму, она перестала быть наградой за «хорошее поведение». {{P|59|1}}

=== Глава восьмая &lt;br&gt; Смотритель Соколов ===

'''В''' качестве главного заправилы в русском застенке XIX столетия смотритель Соколов был как нельзя более на своем месте. Он вышел из низов, поступив в 1851 году рядовым; потом, перейдя в жандармы, выслужился из унтер-офицеров корпуса жандармов и, по рассказам, выдвинулся благодаря тому, что проворно, как железными тисками, хватал арестованных за горло при попытках проглотить какую-нибудь компрометирующую записку: повышаясь с 1855—1856 годов по службе (отличался «в делах с польскими мятежниками в 1863 году»), получая ордена и денежные награды, после 1 марта он был произведен в хранители тех, кто привел царя к гибели: его сделали смотрителем Алексеевского равелина, в который были заключены члены «Народной воли».

Соколов был человеком совершенно необразованным и некультурным, не умевшим даже правильно говорить по-русски: он говорил «эфто» вместо «это», «ихний» вместо «их» и т. д. Когда случилось, что Морозов, желая решить какую-то задачу, нацарапал на стене треугольник, смотритель, ворвавшись в камеру и тыкая пальцем в рисунок геометрической фигуры, угрожающе зашипел:

— Эфто что такое? Прошу без эфтих хитростев!

Среднего роста, очень крепкий для своих 50—55 лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые {{P|60|1}} глаза с упрямым выражением и подбородок, который при волнении судорожно дрожал.

К исполнению своих обязанностей он относился с такой ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдений над узниками. Удивительно, что он спал не в тюрьме, а у себя дома — у него были жена и дети. Не будь он мужем и отцом, вероятно, он был бы день и ночь неразлучен с нами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.

Когда нас выводили на прогулку, он сопровождал каждого, выступая вслед за жандармами, а когда все «клетки» были заполнены, взбирался на вышку и выстаивал вместе с унтерами целые часы подряд во всякую погоду, в снег и дождь, наблюдая, все ли в должном порядке.

Его жандармы были вышколены до последней степени.

Принимая на службу, Соколов подвергал их искусу и производил отбор, прогоняя без пощады тех, кто оказывался не на высоте положения. Жандармы боялись его как огня и понимали каждый немой жест своего повелителя. Никто и ничто не могло заставить их нарушить вынужденную немоту, но слушали и слышали они изумительно хорошо, в чем им способствовало замечательное в акустическом отношении тюремное здание. В длинном коридоре с 20 камерами наверху и таким же числом в нижнем этаже, отделенном от верхнего лишь сеткой, крадущийся в мягких туфлях жандарм с одного конца слышал самое легкое постукивание в стену на другом. Так же тихо подкрадывался и смотритель, когда в мгновение ока надо было врасплох напасть на нарушителя дисциплины, увлекшегося беседой через стену с соседом. Большинство унтеров перешло в Шлиссельбург из Алексеевского равелина вместе со смотрителем и узниками, находившимися там. Они были, таким образом, люди опытные, видавшие всякие виды, прошедшие суровую, мрачную школу. Вначале жандармы, {{P|61|1}} несомненно, наших фамилий не знали. Эти фамилии должны были оставаться тайной решительно для всех, не исключая и начальствующих. Как было сказано раньше, потеряв все права, мы потеряли и право носить свои фамилии и стали просто номерами. И сила дисциплины была так велика, что в течение всего двадцатилетия ни один человек из тюремной администрации и из низшего персонала ни разу не назвал меня иначе как номер 11-й. Так было, несмотря на то что со времени совместных прогулок наши номера были расшифрованы громкими голосами разговаривавших: ведь нельзя же было запретить всем нам называть друг друга по имени.

Сделавшись номерами, мы становились казенным имуществом; его надо было хранить, и это соблюдалось: одних хоронили, других хранили. В коридоре стоял большой шкаф, в котором лежали револьверы, заряженные на случай похищения этого казенного имущества — попытки извне освободить узников.

Мелочный и мстительный характер Соколова вполне обнаруживался в его отношениях к тем, кто, как Кобылянский, говорил ему «ты» в ответ на употребление им этого местоимения; а как он мучил и довел до самоубийства Грачевского, рассказано на страницах, посвященных этому товарищу.

Его злость я испытала, когда попала в карцер, а грубость, когда жандармы перехватили в книге мое письмо к Юрию Богдановичу. С товарищами-мужчинами Соколов обращался отвратительно, подвергая за прекословия и неповиновение зверским избиениям, конечно, не собственноручно, а наемными руками своих подчиненных. Душевнобольной Щедрин, Василий Иванов, Манучаров и неоднократно Попов испробовали достаточно силу жандармских кулаков. А после избиения Соколов подходил к связанному Попову и заводил беседу, увещевая вести себя смирно.

— Я говорю, желая тебе добра; говорю, как отец родной, — распинался мучитель.

Его бессердечие сказывалось, когда, замурованные в свои кельи, беспомощно умирали мои товарищи. Короткое официальное посещение врача поутру и общий {{P|62|1}} обход смотрителя в обычные часы вечером — вот в чем состояло все внимание к умирающему. Больницы или возможности посетить больного товарища не было. А после агонии следовал воровской унос покойника из тюремного здания, тайком, так, чтобы мы не заметили. В камеру, из которой вынесен умерший, жандармы продолжали входить, делая вид, что вносят пищу, и с шумом хлопали дверью, чтоб показать, что никто из нас не выбыл. Когда наш первый тюремный врач, трусливый Заркевич, назначал страдающему цингой или туберкулезом стакан молока, Соколов помимо врача определял срок пользования этим молоком и по возможности сокращал его.

— Молоко получается? — спрашивал Заркевич, избегая обязательного обращения на «ты».

— Но я же не отменял его, — тихо произносит врач, бросая взгляд на смотрителя.

Тот стоял не моргнув глазом, и дело тем и кончалось. То было продолжение системы, практиковавшейся в Алексеевском равелине, в котором народовольцы умирали от истощения, и доктор Вильмс в оправдание свое говорил:

— Я бессилен: все зависит от администрации.

А последняя, повинуясь внушениям свыше, должна была уморить тех, кто был отдан в ее ведение. Удивительно, что Соколов, этот человек с железной рукой и железным сердцем, случалось, входил в сделки и уступал домогательствам Попова, который непрерывно вел с ним грубую, хотя и мелочную, борьбу. Так, посадив однажды Попова в карцер на хлеб и воду за стук и поговорив с ним потом, «как отец родной», он заключил с ним перемирие и условился, что Попов будет стучать, но немного и негромко. Впрочем, не прошло и двух недель, как договор был нарушен Соколовым, и за тот же стук в карцер были последовательно уведены Лаговский, Попов и Волкенштейн, а к ним присоединился Манучаров, обидевшийся на меня и в виде возмездия запевший на всю тюрьму какую-то неистовую арию. В старой тюрьме (но не на карцерном положении), не щадя ни кулаков, ни своих ушей, они провели пять {{P|63|1}} месяцев в постоянных стычках с жандармами, с яростью колотившими в их двери.

Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три часа ночи повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов, чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.

Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер, подобный трехголовому псу у ворот тартара&lt;ref&gt;Согласно греческой мифологии, трехглавый пес Цербер охранял вход в пропасть «подземного царства» (тартар).&lt;/ref&gt;, и как тот охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность идти в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем случае: «Если прикажут говорить заключенному „ваше сиятельство“, буду говорить „ваше сиятельство“. Если прикажут задушить, задушу». Так откровенно и образно он высказался, кажется, перед Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим истязателем.

Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку и, замыкая шествие, шел позади зимой в широкой военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным, угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за покойником на последнем земном пути его. И разве он не был факельщиком и могильщиком — он, видевший столько картин страдания, болезни и смерти? Не говоря о тех, кого он проводил в могилу из казематов равелина, в течение трех лет своей службы в Шлиссельбурге он вынес за ограду крепости 12 чело{{P|64|1}}век, погибших от физического истощения и морального страдания, и тайно предал их земле в том месте, где в 1918 году воздвигнут памятник усопшим. В течение тех же трех лет он проводил на расстрел Минакова и Мышкина и на виселицу — Рогачева и Штромберга в 1884 году; Ульянова, Шевырева, Осипанова, Андреюшкина и Генералова — в 1887-м, чтоб в этом же году закончить зрелищем смерти Грачевского. Удивительно ли, что этот преданный служака, истинный холоп и верноподданный, был совершенно сражен, когда услышал о своем увольнении от должности за нерадение и недосмотр, дозволивший Грачевскому сделать из себя живой факел.

Получая пустые щи и кашу, мы верили, что этот человек любит деньги и умеет воровать. На дневное содержание каждого узника, врученного ему, давался, как нам говорили, десятикопеечный солдатский паек. Трудно на таком пайке скопить капитал и выстроить палаты каменные. Но мало ли где можно было найти источник дохода, когда для охраны двух-трех десятков заключенных содержалась вооруженная сила в 144 человека. Так или иначе, но жандармы рассказывали, что у Соколова в Петербурге есть дом, большой каменный дом. Это оказалось вздором. В 1907 году, 20 лет спустя после его увольнения, в Петербурге вышел первый том «Галереи шлиссельбургских узников»&lt;ref&gt;Сборник «Галерея шлиссельбургских узников» под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского, П. Ф. Якубовича вышел в Петербурге в 1907 году. В нем помещены биографии 30 шлиссельбургских узников: И. И. Пущина, М. А. Бестужева, В. Лукасиньского, М. А. Бакунина, Л. А. Волкенштейн, В. Н. Фигнер и др. Биографии М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, П. Л. Антонова, Н. Д. Похитонова, И. Д. Лукашевича и М. В. Новорусского написаны Верой Николаевной Фигнер.&lt;/ref&gt;. Он лежал на складе в конторе «Русского богатства». Туда явился Соколов и спросил книгу. Не знаю, каким образом, но завязался разговор, причем Соколов сказал, что интересуется содержанием книги, потому что Поливанов в своих мемуарах об Алексеевском равелине о нем, Соколове, «наговорил много лишнего». Книги, однако же, он не купил. Узнав, что она стоит три рубля, он нашел, что дорого.

Новорусский, поступивший в Шлиссельбург за полгода до увольнения Соколова и мало испытавший его систему управления, хотел после своего выхода из крепости повидаться с этим Малютой, надеясь выведать что-нибудь о судьбе Нечаева и Александра Михайлова, погибших в равелине при обстоятельствах, тогда никому {{P|65|1}} не известных. Интервью состоялось, но без результатов, а потом Соколов умер. Но память о нем живет в нас, побывавших в его руках, и, можно надеяться, останется в умах тех, кто когда-либо будет интересоваться эпилогом борьбы «Народной воли» против самодержавия, тем мрачным эпилогом, настоящим синодиком, который записан на страницах истории Шлиссельбургской крепости. {{P|66|1}}

==='''Глава девятая &lt;br&gt; Голодовка (1889 год) ===

'''П'''рошло два года с тех пор, как я была в карцере. В эти годы было много дней таких смутных и бесцветных, что память не может ничего сказать о них. Были и такие, когда в душе все билось и клокотало, и такие, когда душа только ныла и тихо болела. Были кое-какие столкновения с администрацией и более или менее крупные факты тюремной жизни.

Но я расскажу только о нашем коллективном протесте в форме девятидневной голодовки.

Как все казенные учреждения, наша тюрьма периодически подвергалась ревизиям. Обыкновенно они происходили два раза в год и всегда беспокоили и расстраивали нас. В том однообразии, в котором мы жили, всякое нарушение рутинного порядка дня было тягостно. Все, что прерывало норму, страшно волновало: возбужденные нервы вызывали головную боль и долго не могли прийти в покой.

Одна за другой отворяются двери камер, слышатся многочисленные шаги по коридору и гул голосов. Вот-вот войдут к тебе. Войдут толпой, окруженные жандармами, чуждые и равнодушные или враждебные, совсем тебя не понимающие. Будут спрашивать; неуклюже коснутся, пожалуй, чего-нибудь наболевшего. Тягостны официальные вопросы, на которые в смущении спешишь ответить: «Да… Нет…» А вытянувшиеся в струнку жандармы, стоя по обе стороны сановника, «едят вас глазами», готовые грудью защищать высокого посетителя от вас, как от дикого зверя.

Вот ушли, а взбудораженный, выбитый из колеи узник с обостренным чувством того, что он в заточении, начинает метаться взад и вперед по камере, желая утишить волнение.

Ах, эти посещения! Этот смотр! Это врывание к тебе!.. {{P|67|1}}

И каждый раз, подобно тому как это бывает во всех казенных учреждениях, по тайному уведомлению со стороны благоприятелей администрация тюрьмы знала о предстоящем приезде начальства, знала и готовилась в первые годы скрытно, а чем дальше, тем откровеннее.

Так и на этот раз, осенью 1889 года, смотритель Федоров был предупрежден и, обходя одну камеру за другой, каждому из нас говорил:

— Лишние книги какие не оставляйте на виду: сдайте в библиотеку или спрячьте.

Он имел в виду книги, привезенные нами при поступлении в крепость и после многих хлопот принятые в библиотеку, возможно, что без предварительного представления списка их петербургским властям.

Совет был хорош, и все последовали ему. Все, кроме одного.

Директор департамента полиции Петр Николаевич Дурново, так как на этот раз это был он, благополучно следовал от одного заключенного к другому. Вот он входит в камеру номера 28-го, к Сергею Иванову. На опущенной койке лежит книга; Дурново берет ее.

— Гм… Гм… — мычит он. — «История Великой французской революции» Минье!

И по выходе из камеры выражает смотрителю и коменданту удивление, что подобные книги допущены к обращению в тюрьме. Затем делает распоряжение рассмотреть библиотечный каталог и изъять все имеющее какую-нибудь связь с общественными и политическими взглядами заключенных.

35 книг, лучших в нашей маленькой библиотеке, которая одна поддерживала в нас работу мысли, были изъяты из употребления: Мотлей — «История революции в Нидерландах» (2 тома); Гервинус — «История XIX столетия» (5 томов); Спенсер — «Социология» и его же — «Изучение социологии»; Маудсли — «Тело и дух» (на английском языке); биография Линкольна; История междоусобной войны в Соединенных Штатах; Писарев (один том) и др.

Это были как раз книги, привезенные нами с собой, — самое ценное, чем мы располагали. Теперь эти дорогие для нас книги, уже раз принятые, подвергались {{P|68|1}} опале и запрещению. Нас лишали единственного духовного достояния, и не было гарантии, что за одним изъятием не последуют и другие. Это был моральный ущерб, и он всколыхнул всю тюрьму.

Незадолго перед тем некоторые товарищи, особенно жаждавшие бесед с другими, открыли, что водосточные трубы камер не изолированы для каждой из них в отдельности, но прерваны только в четырех местах, так что, опорожнив их, заключенные каждой отдельной части могли слышать друг друга и говорить между собой, как это делалось в Петербурге в доме предварительного заключения. Так образовалось четыре клуба, и по поводу отнятых книг явилась возможность сговора в каждом из них. А сношения клубов между собой происходили посредством стука через коридор — способ для сговора крайне несовершенный, хотя в то время, при смотрителе Федорове, стук уже не вызывал репрессий.

Как только изъятие книг стало известно, началось обсуждение, как быть. Все единодушно находили, что оставить дело без протеста невозможно. Книг было мало, приобретать их мы не могли, а теперь из этого малого у нас отнимали самое ценное. Если мы подчинимся молча, не будут ли отнимать и дальше?

Некоторые предлагали протестовать в форме отказа от прогулки. Засесть, не выходить из камер, конечно, было нетрудно. Но кто же обратил бы внимание на это? Уж, разумеется, не департамент полиции, от главы которого исходило распоряжение.

Лишить себя прогулки — возможности подышать свежим воздухом хотя бы час в день! Сидеть взаперти до бесконечности и, измучив себя этим самоистязанием, убедиться в его бесполезности и выползти из затворничества, не достигнув цели. Нет! Пусть протест будет пассивным, но менее затяжным и более серьезным, говорили другие, особенно настойчиво я, и предлагали отказаться от пищи — голодать, но голодать не три-четыре дня, а до смерти. Пусть будет не одна жертва, пусть умрут хоть несколько человек, но мы отстоим право на книгу, которая одна может скрасить нашу жизнь. {{P|69|1}}

Так произошло разногласие. Большинство, в которое входили Л. А. Волкенштейн и ее соседи Морозов, Конашевич, Похитонов, Тригони, Буцинский и другие, стояло за отказ от прогулки, и все тотчас перестали выходить из камер. Но меньшинство, в котором были я, Юрковский, Попов, Стародворский и Мартынов, имевшие возможность сговориться через трубы, а из отделения, в котором находилась Людмила Александровна, человека два или три находили, что этого мало, и настаивали на общей голодовке. Когда выяснилось, что единодушного решения быть не может, наше инициативное меньшинство из пяти человек постановило начать голодовку, не считаясь с мнением большинства. И мы действительно ее начали.

Этим мы сделали громадную ошибку. Лишь много лет спустя (по поводу голодовки Карповича в 1901 году) я поняла все значение того, что мы сделали. Я поняла, что наше решение было несправедливо и недопустимо; нельзя в тюрьме предпринимать такого протеста ни индивидуально, ни группой, если остальные товарищи не сочувствуют и не хотят идти на него. Потому нельзя, что голодовка в своем течении непременно втягивает и других, втягивает против их воли: ни одна душа не вытерпит, что рядом, добиваясь чего-нибудь, товарищи голодают. Согласен человек или не согласен, днем раньше, днем позже чувство товарищества и сострадания заставит присоединиться к протесту. Но при такой мотивировке устойчивости в протесте ждать нельзя. Между тем голодовку, как я понимаю, надо или вовсе не предпринимать, или предпринимать с серьезным решением вести до конца. Но тащить людей против их воли на смерть из одной жалости к голодающему — на такое насилие сознательно, конечно, никто не пойдет, а временная поддержка и отступление влекут полную неудачу.

К сожалению, в то время я совсем не думала об этом и так мало считалась с настроением других, что чувствовала раздражение против несогласных. Их сопротивление я считала слабостью и негодовала, что чувство самосохранения говорит в них. «Они не хотят рисковать жизнью, — думала я, — а рисковать надо, рисковать стоит». {{P|70|1}}

Последствия нашего поведения были печальны, в особенности для меня.

Как только голодовка была нами начата, все раньше несогласные тотчас присоединились к ней. Оказалось, втайне от нас они решили сопротивляться, пока можно, но, если мы начнем, пристать к нам.

Так объединилась почти вся тюрьма. Воздержались: Лопатин, который никогда не участвовал в наших протестах и принципиально отказывался от каких бы то ни было общих выступлений, так как, по его мнению, сговор в тюрьме невозможен; Антонов, потому что он стоял только за активные протесты; Ашенбреннер, который откровенно признался, что боится не выдержать до конца; и, наконец, Василий Иванов и Манучаров не одобряли голодовки и не примкнули к ней открыто: и тот и другой для вида брали пищу, но выбрасывали ее в клозет. Они боялись, что не выдержат, отступят и открытым отступлением повредят общему делу.

В отделении, где были я, Юрковский, Попов, Мартынов и Стародворский, все лежали на койках и между собой почти не разговаривали. Но в отделении, где была Людмила Александровна, шли постоянные расспросы, кто как себя чувствует. Через несколько дней у одного кружилась голова; другой не мог стоять на ногах. У Буцинского случилась рвота с кровью. И как ни нелепо, к нему пригласили тюремного врача Нарышкина. Тот совершенно резонно заявил, что странно лечить людей, которые морят себя голодом, и оказать помощь отказался.

Случай с Буцинским произошел на девятый день голодовки. После этого кто-то из его соседей предложил прекратить ее, и большинством голосов всех, кто сидел на северо-восточной стороне тюрьмы, предложение было принято. Мне сообщил об этом Попов и прибавил, что ввиду решения большинства он дальше голодать не будет.

Мартынов, человек здоровый и сильный, не выдержал с самого начала и уже на третий день стал есть. {{P|71|1}} Я в своей строгости прекратила с ним всякие отношения.

Стародворский, который говорил, что умрет, как Сенека, вскрывший себе артерию, сделал неловкую попытку пустить себе кровь; жандармы заметили и увели его в старую тюрьму, где под влиянием охватившего его, как он говорил, желания жить он стал есть.

Остались я и Юрковский.

Последний простучал мне, что поступит так, как поступлю я. А я ответила, что привыкла доводить дело до конца, решение большинства не считаю для себя обязательным и буду продолжать протест.

Отступление товарищей для меня было тяжелым ударом. Конечно, чувство одиночества, брошенности само по себе было горько, но было нечто гораздо более глубоко затрагивающее. Пять лет тому назад я вступила в эту тюрьму с принесенным с воли идеальным понятием о революционере вообще и о революционном коллективе в частности. О революционере, который никогда не отступает, я судила по Желябову, Фроленко и другим членам организации; о революционном коллективе — по сплоченности и солидарности Исполнительного комитета «Народной воли». Теперь этим представлениям пришел конец. Произошел опыт, и он клонил меня к земле. Здесь все были революционеры. И они говорили слова, выражали готовность умереть. Говорили о жертвах, о доведении протеста до конца.

Что же это было? Искренне говорили они или неискренне? Сами обманывались или других хотели обмануть? Но кого же? Начальство, которое через жандармов знало о содержании всех разговоров, происходивших громко через трубы, и эти разговоры были словесной демонстрацией с целью подействовать на тюремщиков.

Неужели то были пустые угрозы и говорившие хорошо знали, что никаких смертей не будет и в этом протесте никто своей жизнью не рискует? Почему же в таком случае товарищи не предупредили меня?

Да, если это действительно была комедия, то она недостойна революционера: у него слово не должно бросаться даром даже для врагов. {{P|72|1}}

Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными.

И, однако, они говорили и не сделали.

Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом. Особенно возмущало меня то, что инициатива общего прекращения голодовки принадлежала тем, кто первоначально был против нее. Несправедливые темные подозрения приходили мне в голову, и, казалось, я ненавижу всех. У меня оставались в жизни только они, эти товарищи, и эти товарищи, изменившие себе, теперь являлись для меня чужими. Я верила в их стойкость, в их непреклонную волю и теперь видела перед собой не сплоченный коллектив, который я себе представляла, а распыленных личностей, слабых, нестойких, могущих отступать, как отступают обыкновенные люди.

От этих мыслей перевертывалась вся душа. Голодовка зашла уже далеко и вместе с ней и моя решимость довести ее до конца. После всего пережитого мне было уже легче умереть, чем жить. Все существо мое стремилось к смерти.

Да, я буду голодать и уморю себя. Я доведу предпринятое до конца. Пусть «они» отступили, это их дело, а я, что решила, то исполню.

И вот, когда для твердой воли был пройден предел, за которым невозможно отступление, когда не было ничего более желанного для меня, как оставить эту жизнь, уйти из этой жалкой, униженной, обыденной жизни, те же товарищи, двое из них, нанесли мне новый удар.

Для человека, который обладает волей и в полном сознании того, что он делает, остановился на определенном решении, не может быть большего оскорбления, чем вмешательство, не дающее выявиться его кристаллизовавшейся воле, ломающее ее. Это вмешательство, эта ломка есть покушение на духовную сущность человека, {{P|73|1}} на его органическое право в особенностях поведения выявлять свою индивидуальность и творить свою неповторимую форму жизни.

И товарищи посягнули на мое решение, сломали мою волю.

Я и Юрковский голодали уже два дня, когда Попов, а потом Стародворский, каждый в отдельности, без сговора между собой, заявили мне: если я умру, они покончат с собой.

Это было нравственное насилие, и оно привело меня в ярость. Как! Эти мужчины, которые раньше сговаривались со мной, а потом, даже не спросив меня, отступили, теперь смеют требовать от меня того же! Их мужское самолюбие не может допустить, чтобы там, где они отступили, женщина оказалась последовательнее и тверже их; им стыдно, и они хотят меня свести к тому уровню, на котором стоят сами; они не хотели умирать, так и меня принуждают жить!

…Быть может, надо было отнестись с насмешкой к этому заявлению и не поверить ему. Но было в нем что-то, что заставляло верить, и я поверила. Что было делать? Разве я могла вести на смерть двух людей, которые только что показали, что они дорожат жизнью, хотят жить. Нет, я не потащу их насильно в могилу… Не хочу, чтобы они умирали не за общее дело, а из-за меня.

И я прекратила голодовку, но сделала это в состоянии полного отчаяния. В тот момент духовно я порвала со всей тюрьмой и дала себе обет, о котором и заявила товарищам, что отныне отщеплюсь от них и ни в каком серьезном протесте по общему сговору участвовать не буду. Если надо будет протестовать, протестовать я буду, но протестовать единолично, по собственному усмотрению, потому что наша голодовка показала мне, что нет и двух людей, у которых пульс бился бы одновременно. Впредь я буду идти своей дорогой, буду сама решать, что мне делать и как делать.

Я сурово порицала отрицательное отношение Лопатина ко всем нашим коллективным выступлениям (отказ от прогулки вдвоем и от огородов, бойкот Шебеко за грубость, бойкот офицера, заведовавшего мастерскими). Не имея достаточного опыта, я верила в возмож{{P|74|1}}ность сговора и стойкого, солидарного действия всей тюрьмы. А между тем разочарование и отчаяние, которые мне принес исход нашей голодовки, были следствием именно невозможности как следует обсудить со всеми товарищами подробности нашего протеста и узнать настроение и намерения всех и каждого. Хотя большинство и противилось моему предложению не только отказаться от прогулки, но и голодать, все же я думала, что в решительный момент они действовали по убеждению, а не из жалости. Я не знала, что товарищи, как много позже мне рассказывал Морозов, говорили между собой: «Вера будет голодать. Как же мы ее оставим?!»

Не была я правильно осведомлена и о самом важном: была ли у товарищей решимость идти в голодовке до конца? Сама я имела эту решимость с самого начала; я слышала заверения о такой же решимости от Попова, Стародворского, Юрковского и Мартынова; слышала то же самое при переговорах стуком Попова с кем-то из отделения Людмилы и ошибочно приписывала такую же решимость, какая была у меня, всем другим. А между тем, по свидетельству Морозова и Новорусского, Шебалина и Панкратова, которых каждого в отдельности я расспрашивала специально об этом, ни у кого из них, и как думаю теперь, и у других такой решимости не было. Для них вопрос, когда и как кончить голодовку, оставался открытым. Они предоставляли это течению обстоятельств. Если бы все это я знала в свое время, то шла бы с открытыми глазами, и если бы все же не отказалась от мысли о голодовке, то не требовала бы от людей того, чего они не обещали.

…Надо ли говорить, что в смысле положительных результатов голодовка, которая по всем признакам ничуть не беспокоила тюремное начальство, была неудачна — и книги нам тогда возвращены не были.

Последствием была даже некоторая репрессия. В один из тех дней, когда я еще голодала, нас обошел вновь назначенный комендант Добродеев, остававшийся в этой должности, кажется, не более месяца. Он прочел бумагу о том, что деньги, привезенные каждым из нас при поступлении в крепость, конфискуются и будут {{P|75|1}} переданы родным. Между тем незадолго до голодовки мы имели разрешение употребить эти маленькие суммы на увеличение нашей библиотеки. Отчасти это было уже исполнено: так, Морозов выписал многотомную всеобщую географию Реклю. Остальные товарищи этой возможностью воспользоваться не успели, теперь мы вовсе лишились ее.

Так кончилась тюремная история, причинившая много огорчений всей тюрьме, а меня поставившая на край гибели. Нравственная катастрофа, испытанная мною, смела тишину и покой, которые во время голодовки с ее ожиданием смерти воцарились во мне. Душа моя была потрясена глубоко, и много лет должно было пройти, чтобы духовно я восстала. А воспоминание и след пережитого живут и до сих пор.

В течение девяти дней, в которые я не принимала пищи, голод не причинял мне никаких страданий, я вовсе не чувствовала его, тогда как другие, физически более сильные и менее нервные, на второй и третий день испытывали большие муки: здоровый Мартынов не вытерпел и трех суток. У меня же за все время не было ни малейшего позыва на еду, и я не замечала в себе ничего ненормального: я спокойно лежала на койке и занималась чтением. Голова моя была совершенно свежа, и я с удовольствием читала пьесы Мольера на французском языке, читала и смеялась над Гарпагоном и его беседой с поваром, но особенно забавлял меня «Мещанин во дворянстве». Только слабость понемногу давала себя знать, и после девяти дней при движении в глазах темнело, как вообще темнеет при долгом лежании. Таким образом, мое решение продолжать голодовку не требовало ни выдержки, ни какого-либо преодоления; с этой стороны мое положение было несравненно выгоднее положения других товарищей, бывших в ином душевном состоянии, чем я. Вероятно, в полном отсутствии физического страдания играла роль та спокойная, стойкая решимость, которая была у меня с самого начала. Но если во время голодовки мой организм не подвергался большому испытанию, то последствия были ужасны; не {{P|76|1}} говоря уже о настроении, вся нервная система моя пришла в расстройство; задерживающие центры перестали действовать; во многих направлениях моя воля не то что ослабела, а совсем исчезла. Рефлексы на слух, сильные и раньше, повысились невероятно: при каждом внезапном звуке вместо прежнего нервного содрогания стал вырываться крик, а позже рыдания, которые беспокоили всю тюрьму, и, что всего хуже, сдерживать их у меня не было ни малейшего желания. Не знаю, как далеко завела бы меня эта развинченность, но я услышала те слова, которые были сказаны обо мне Лопатиным и приведены во второй главе этой книги, — слова, вызвавшие во мне перелом.

Общественная роль! Общественная миссия! Неужели же здесь, по ту сторону жизни, для меня существует еще какая-нибудь миссия и я нужна кому-нибудь и принадлежу не только себе и друзьям?.. Общество, считала я, извергло меня из среды своей… Жизнь, считала я, отвергла меня и выбросила за борт… Неужели же у меня есть еще какое-нибудь предназначение?

Общественная роль, как сказано во второй главе, казалась мне сыгранной, до последней ноты сыгранной. Эту роль я на свободе считала минимальной и никогда не думала, что наши имена не будут забыты. Мне казалось, что мы так далеки еще от цели наших стремлений, что период, в котором мы живем, можно назвать лишь геологическим; что нас, народовольцев, можно сравнить с теми крошечными организациями, теми микроскопическими фораминиферами, которые день за днем, год за годом, умирая, опускаются на дно моря и в течение веков образуют своими скелетами могучие пласты мела. Отдельный организм не различим невооруженным глазом: маленькая хрупкая скорлупка ничтожна, и только в целом меловой пласт мощен и образует целые горы.

Вдумываясь в услышанное, я почувствовала, поверила, что еще не умерла для всего того, что лежит за пределами нашей крепостной ограды; она словно раздвинулась — и мой взор устремился вдаль, в ту даль, где я была раньше и ради которой я должна была оставаться на известной высоте. {{P|77|1}}

=== Глава десятая &lt;br&gt; Материнское благословение ===

'''С'''реди вещей, которыми я дорожу, есть дешевый фарфоровый образок. Им после суда перед разлукой меня благословила мать, и я берегу его больше всего. Его не отняли: в Шлиссельбурге он был со мной; с ним не расстаюсь я и теперь.

На одной стороне его наивно нарисована фигура, преклонившая колена перед изображением богоматери, а на другой — стоит надпись: «Пресвятая богородица „нечаянный радости“».

И, благословляя, мать говорила: «Быть может, когда-нибудь и к тебе придет „нечаянная радость“».

О чем думала мать, произнося перед разлукой именно эти, а не какие-нибудь другие хорошие слова? О перемене судьбы, о радости свидания с нею? Или, быть может, благословляя, она хотела укрепить меня, внушить, что, как бы ни придавила меня жизнь, совсем безрадостного существования быть не может!

Год проходил за годом, а радость, радость свидания с ней, с матерью, не приходила. И, уходя все более и более вдаль, уж не заглядывая вперед, а оглядываясь назад, в событиях внутри тюрьмы я искала исполнения того, о чем говорила мать, благословляя, и о чем напоминал образок не переставая.

Были ли радости в Шлиссельбурге?

Да, они были; а если бы их не было, разве можно было перенести и выжить?

В первые годы, самые тяжелые для начинающего, все радости состояли в сношениях с товарищами. Тихий привет стуком в стену, стихотворение, переданное тем же способом, поздравление в день именин, несколько ласковых строк в записке, пересланной тайно в книге, — как волновало, как радовало все это!..

Но было в этих радостях что-то горькое, доводившее до слез: они будили, когда лучше было бы не {{P|78|1}} будить; напоминали, когда лучше было бы не напоминать.

Проходили годы и приносили иные, беспримесные радости.

И первой такой радостью была газета — один номер газеты.

Высокий красивый офицер одно время заведовал мастерскими, в которых мы работали в старой исторической тюрьме, стуком молотка и рубанка прогоняя воспоминание о длинной галерее узников, когда-то здесь томившихся в тишине.

Однажды, когда мы работали, офицер пришел с газетой в руках и, прочитав, отложил, быть может не без умысла, в сторону, так что желающий, проходя мимо, мог незаметно взять и унести ее.

Так и случилось. Переходя из рук в руки, газета обошла всю тюрьму.

Нансен, затертый неподвижными льдами на «Фраме» по пути к Северному полюсу; Стэнли, через девственные леса пролагавший первый путь через Центральную Африку, едва ли обрадовались бы неожиданно залетевшему к ним свежему листку газеты так, как обрадовались ему мы, безнадежно запертые в стенах крепости.

В газете была хроника внутренней жизни, сухая, стерилизованная цензурой. Казалось, за время нашего отсутствия ни один кустик, ни одно новое деревцо не выросло на обширном пустыре нашей родины.

Но там же мы нашли статью о Германии, и она открывала широкий горизонт вдаль.

В связи с намерением императора Вильгельма созвать общеевропейскую конференцию по рабочему законодательству газета говорила об отмене исключительных законов против социалистов, изданных после покушения Геделя и Нобилинга&lt;ref&gt;11 мая 1878 года психически ненормальный жестянщик Гедель стрелял в императора Вильгельма I, но промахнулся. 2 июня этого же года Карл Эдуард Нобилинг повторил покушение, в результате которого Вильгельм I был тяжело ранен. Использовав покушение на императора, ответственность за которое без всяких оснований была возложена на социал-демократов (ни Гедель, ни Нобилинг не имели отношения к социал-демократам), Бисмарк в июне 1878 года распустил неугодный ему рейхстаг. Новый состав рейхстага, значительно более реакционный, 19 октября принял исключительный (чрезвычайный) закон против социалистов. Рабочему классу Германии лишь в 1890 году удалось добиться отмены этого закона.&lt;/ref&gt;; говорила о том, как, вырвавшись из тисков подполья, социал-демократическое движение быстро и неудержимо разлилось в стране. С радостным волнением мы читали о митингах и конгрессах, о развитии рабочей и социалистической прессы, о быстром росте числа членов социал-демократической партии. {{P|79|1}}

Пускай это была Германия, а не Россия: нам как социалистам, воспитавшимся под знаком Интернационала, интересы рабочего класса всех стран были дороги и близки.

Мы ликовали: стены тюрьмы впервые раздвинулись, раздались. На мгновение явился свет и, блеснув, принес дуновение свободы.

Второй радостью была книга.

Тюремная библиотека вначале была ничтожна. Она состояла из 160 названий, среди которых кроме книг духовно-нравственного содержания можно было найти лишь старье, относящееся к первой половине XIX столетия: «Записки английского офицера об Индии» 1846 года; «Путешествие в Константинополь» Базили; «Путешествие в Грецию» его же (в 40-х годах); «Путешествие в Монголию и Тибет» на немецком языке; «Геология Бельгии» на французском; «Кавказ: нравы, обычаи и легенды»; сочинение Тенгоборского&lt;ref&gt;Член Государственного совета Л. В. Тенгоборский (1793—1857) — автор книги «О производительных силах России», ч. I—II, М., 1854—1858.&lt;/ref&gt; 50-х годов о производительных силах России. После 3—4-летних усиленных хлопот и домогательств в общее употребление были допущены и те немногие книги, которые кое-кто из нас привез с собой при поступлении в крепость. Но и они скоро были прочитаны. Дальнейшее поступление книг из департамента полиции шло микроскопическими дозами, пока наконец оно не прекратилось вовсе.

В 1894 году, когда отсутствие необходимого чтения особенно тяготило нас, я сделала попытку выйти из этого положения и обратилась к коменданту Гангардту с просьбой, не найдет ли он возможным ввиду крайнего недостатка книг взять для нас несколько абонементов в какой-нибудь из петербургских библиотек, с тем чтобы жандармы могли по этим абонементам брать, привозить и отвозить нам книги и учебные пособия.

Просьба была почти безнадежная: ведь исполнение устанавливало связь между нашим заколдованным местом и вольным учреждением!

И однако, Гангардт сказал:

— Хорошо! Я устрою это!

Через несколько дней мы получили каталог, а потом — целый ящик книг по нашему выбору. {{P|80|1}}

Велика была радость!

Первая книга, попавшая мне в руки, была небольшая книжка г-жи Янжул об Англии&lt;ref&gt;Вероятно, В. Фигнер имеет в виду книгу Екатерины Николаевны Янжул «Сравнительный очерк систем школьного управления во Франции и Англии».&lt;/ref&gt;. Эта книга и в нормальных условиях жизни произвела бы хорошее впечатление, а для затворницы была источником живой воды, целым откровением, была тем, чем для читателя из народа, неискушенного многочтением, бывала «запрещенная» брошюра, открывавшая ему новый мир понятий.

Только в заточении, в его засушливой атмосфере можно прийти в такое восторженное состояние, в каком я читала о могуществе английских тред-юнионов, о блестяще проведенных стачках углекопов, о необычайном расцвете английской кооперации и о том движении среди английской интеллигенции, которое выразилось в организации народных университетов и университетских поселений.

В рабочие кварталы Лондона, Манчестера и Ливерпуля английская интеллигенция подобно русской молодежи 70-х годов несла свое знание и свою любовь — разве это не согревало, не бодрило застывшую душу? Забывалась своя тюрьма, своя бездеятельность, своя личность: речь шла о трепетании жизни, о новых, свежих ростках ее на благо народных масс.

Газета пришла, один номер, блеснула и ушла.

Пришла книга, на минуту распахнула стены тюрьмы, осветила и ушла… Департамент полиции решительно запретил брать книги в вольной библиотеке.

В 1896 году пришел новый источник бодрости и силы, пришла радость.

Морозов как-то узнал от доктора, что в Петербурге существует подвижной музей учебных пособий с богатыми коллекциями по разным отраслям естествознания. Доктор даже приносил ему несколько коробок с окаменелостями из этого музея.

Лукашевич, Морозов и Новорусский особенно интересовались естественными науками, а я уже несколько лет старалась наверстать в отношении их то, что было мной упущено при изучении медицины в Цюрихе. Мысль доставать по абонементу из музея различные коллекции, столь необходимые при занятиях естествознанием, {{P|81|1}} соблазняла нас, и мы решили добиваться разрешения пользоваться ими.

Морозов обратился к Гангардту, который всегда делал для нас все возможное. Но Гангардт сказал в этот раз, что необходимо обратиться в департамент полиции, самолично он не может разрешить этого.

Как мотивировать просьбу? Думал-думал Морозов и наконец придумал: изложив просьбу, он писал, что ему нужны камни, так как он занят сочинением о строении вещества. {{P|82|1}}

Такая несообразная мотивировка явилась для нас полной неожиданностью; мы смеялись и думали: ничего не выйдет из этого.

И однако… однако департамент, не разрешивший брать книги по абонементу, брать камни разрешил.

С той поры почти в течение четырех лет доктор Безроднов оказывал нам незабываемые услуги, служа посредником между нами и музеем.

Каждые две недели он привозил (и отвозил обратно) целые ящики со всевозможными учебными пособиями. Мы имели возможность постепенно пересмотреть богатые коллекции музея по геологии, палеонтологии и минералогии; приборы по физике; гербарии, препараты по гистологии и зоологии — словом, мы воспользовались всеми богатствами, которые только имел музей.

Мало-помалу захватным способом содержание льготы расширялось: доктор стал привозить из музея книги, как научные, так и общего характера. Потом музей уже по своей инициативе стал пользоваться нами как рабочей силой. Он присылал сырой материал по энтомологии, ботанике, минералогии и поручал нам обработку его в различные коллекции и гербарии для средних и низших школ.

У нас самих в то время был налицо богатый материал для гербариев: в огородах мы воспитывали несколько сотен видов различных растений; а почва острова, на котором мы жили, изобиловала древними горными породами: она представляла наносы силурийской системы&lt;ref&gt;Силурийский период (система) — третий период палеозойской эры истории Земли. Он начался 345 миллионов лет назад и продолжался 35 миллионов лет. Назван силурийским по имени древнего племени силуров, обитавшего в Уэльсе (Англия).&lt;/ref&gt;. Стоило наклониться, и можно было набрать сколько угодно образцов гранита, гнейса, диабаза, диорита для составления минералогических коллекций.

Работа в тюрьме закипела: столяры и токари строгали, точили и полировали, делали ящики из дерева, изобретали разные приспособления и улучшения для контировки препаратов, точили блюдца для минералов; переплетчики клеили коробки из картона; а любители естествознания составляли изящные гербарии по систематике и органографии, коллекции мхов и лишайников, водорослей и грибов, коллекции плодов и семян, приготовляли сотни стеклянных пластинок с разнообразными частями цветка, подбирали коллекции горных {{P|83|1}} пород, минералов и руд, составляли набор насекомых и т. д. Все это вместе с десятками ящиков для физических приборов переправлялось через доктора в музей.

Было чем помянуть эти годы. Явилось содержание дня, явилось преодоление, задача, которую надо было выполнять. Работа на подвижной музей, который мы обогащали своим трудом, протягивала от мертвых нить к живым. Смягчалась боль от сознания своей бесполезности, своего бесплодия. Утихала скорбь, непрерывная, безутешная, что ты оторван навсегда от мира, что для тебя нет общественного дела, нет общественной реальной цели. Нет ее — и навсегда!

…Потом и это отняли. Ушел Гангардт, ушел Безроднов. Была смута в тюрьме… изменились порядки. Работа, дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.

…Радость свидания не приходила, не пришла!.. Но ведь исполнялось обетование: не было совсем безрадостного существования.

В черном клубке скорби и печали были нити, светившие светом солнечного дня, были радости — большие, «нечаянные радости», те, о которых говорила мать, укрепляя, говорил образок, утешая. {{P|84|1}}

=== Глава одиннадцатая &lt;br&gt; Комендант Гангардт ===

'''П'''ервым комендантом крепости, как уже было упомянуто, был Покрошинский. Высокий, худой старик с бледной, совершенно бесцветной наружностью, он был и человек бесцветный.

Каждый месяц он обходил всех нас, спрашивал о здоровье и нет ли заявлений. Обыкновенно заявлений не было, а если б были, то были бы бесполезны; какой ни будь в то время комендант, он все равно не мог бы изменить режима нашей тюрьмы. В обращении он был вежлив, но факт остается фактом, что во время его управления жандармы производили избиения и, по рассказу Манучарова, который Покрошинский, однако, отрицал, этот вежливый комендант, стоя у тюрьмы, был очевидцем, как жандармы били Манучарова, когда его вели в карцер. Покрошинский прослужил пять лет, и если это пятилетие было тяжело для нас, то нелегко оно далось и ему: он сошел с ума, как нам рассказывали впоследствии, и причиной была постоянная боязнь, что наши друзья попытаются насильственно освободить нас. Не давая покоя жандармам, он беспрестанно посылал их на крепостную стену посмотреть, не идут ли вооруженные люди на штурм крепости.

В 1889 году, тотчас после голодовки, появился Добродеев, жандармский офицер, раненный в ухо при вооруженном сопротивлении в Одессе при аресте Ковальского. Мы видели его всего раз, когда он обходил камеры и читал бумагу, лишавшую нас той маленькой льготы, какую мы имели относительно приобретения книг.

Вслед за Добродеевым комендантом был назначен Коренев, высокий пожилой человек с довольно симпатичным лицом.

Первая встреча его со мной была довольно оригинальна: войдя в камеру, он приветливо протянул руку для пожатия, отрекомендовался и прибавил: {{P|85|1}}

— Я служил в Казани и знаю вас. Вскоре после вашего выпуска из института я видел вас в дворянском собрании на балу, на котором на вас обратили мое внимание.

Коренев, как говорили, пил горькую. Тихий и пассивный, он редко посещал тюрьму и совершенно не вмешивался во внутренние распорядки ее. Мы не преминули воспользоваться этим и начали завоевания, на которые он смотрел сквозь пальцы.

При нем как бы в вознаграждение за то, что не удовлетворили нашего требования относительно книг, вместо пищи духовной нам улучшили пищу материальную: стали давать белый хлеб и выдавать на руки чай и сахар. При нем же в 1891—1892 годах устроили несколько мастерских, которыми поочередно пользовались мужчины, а я и Людмила Александровна стали в своих камерах заниматься выпиливанием ажурных вещиц.

До Коренева Людмила Александровна и я, как единственные женщины, содержавшиеся в крепости, могли видеться только друг с другом, тогда как мужчины, получив прогулку вдвоем, вскоре добились права менять состав своей пары. Таким образом, каждый из них мог познакомиться со всеми, выбирая себе любого собеседника. Желая войти в общение с нами и поставить нас в такие же условия, в каких были сами, предприимчивые товарищи решили разрушить преграды, разделявшие нас: они утащили из мастерских коловороты и стамески и на прогулке принялись сверлить высокие двойные заборы огородов и «клеток». Вначале это были скромные круглые отверстия величиною в медный пятак. Скоро это показалось мало, и они прорубили небольшие оконца, через которые, находясь в двух смежных «клетках» или огородах, можно было свободно разговаривать.

Жандармы и смотритель Федоров, конечно, заволновались по поводу этого нарушения изоляции, но Коренев вел себя, как будто ничего не слыхал и не видал, хотя, появляясь изредка на сторожевой вышке, мог отлично видеть происходившие у окон собеседования. Так это важное завоевание и укрепилось.

Нельзя сказать, чтобы я с первого раза оценила это приобретение. Одиночное заключение влияло на меня {{P|86|1}} таким образом, что мало-помалу я потеряла потребность в общении с людьми. Один-два друга были бы для меня вполне достаточны; но Людмила Александровна была человек очень общительный, и тюрьма ничуть не изменила ее. Она любила общество, любила, как она выражалась, «быть на улице». В этом мы составляли тогда полную противоположность: она могла по целым часам беседовать с товарищами, а я тяготилась встречами с ними и чувствовала непреодолимое стремление бежать от них. Часто я жаловалась Людмиле на тягостное чувство, которое испытывала от разговоров, которые казались мне совершенно никчемными. Я привыкла быть одной и хотела молчать. Но Людмила всеми силами старалась убедить меня в необходимости бороться с этим настроением; она находила его болезненным, ненормальным и убеждала, что понемногу оно пройдет. Сколько раз она уговаривала и ободряла меня, стараясь облегчить мне возврат к общению с людьми! Ее здравомыслию и дружеской поддержке я немало обязана тем, что в конце концов вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе как одичанием.

При Кореневе в декабре 1890 года в Шлиссельбург привезли Софью Гинзбург&lt;ref&gt;Софья Михайловна Гинзбург (1863—1891) вступила в революционное движение в 1884 году, после разгрома «Народной воли». В 1885—1888 годах она жила за границей, где близко познакомилась с П. Л. Лавровым, оказавшим на нее большое влияние. Неоднократно (нелегально) приезжая в Россию, Софья Михайловиа принимала активное участие в работе петербургских народовольческих кружков. Наконец осенью 1888 года С. Гинзбург вернулась на родину, чтобы попытаться собрать рассеянные остатки «Народной воли» и организовать покушение на Александра III. Однако вскоре, в мае 1889 года, она была арестована и приговорена к смертной казни. Казнь была заменена вечной каторгой, для отбывания которой С. М. Гинзбург привезли в Шлиссельбургскую крепость.&lt;/ref&gt; и по распоряжению департамента полиции, чтоб изолировать от нас, поместили в одной из камер старой тюрьмы, а мастерские, помещавшиеся в последней, на время закрыли под предлогом ремонта. Но Гинзбург только 38 дней могла вынести суровые условия такого заточения. Соседство со Щедриным, страдавшим припадками буйного помешательства и находившимся неподалеку от нее, делало ее положение особенно мучительным. 7 января 1891 года она зарезалась ножницами, которые ей давали для шитья белья.

О ее нахождении в старой тюрьме мы не имели ни малейшего подозрения, а о ее самоубийстве узнали много лет спустя.

В ряду лиц, в течение 20 лет сменявших друг друга в должности начальника Шлиссельбургского жандарм{{P|87|1}}ского управления и коменданта нашей крепости, Гангардт, назначенный после Коренева, несомненно занимает совершенно особое место. Если имя читинского коменданта Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в историю, как и имя доктора Гааза&lt;ref&gt;Генерал-лейтенант Лепарский Станислав Романович (1754—1837) в 1826 году был назначен комендантом Нерчинских рудников. На этом посту своим гуманным отношением к заключенным он заслужил симпатии ссыльных декабристов. Гааз Федор Петрович (1780—1853) в 20-х годах XIX века был популярным московским врачом с обширной практикой. Постепенно Гааз оставил практику и 23 года своей жизни отдал заботам об улучшении условий и борьбе за здоровье заключенных — в 1828 году он был назначен старшим врачом московских тюремных больниц. Известно мужественное поведение Гааза во время холерных эпидемий в Москве. Человек большой души, Гааз добился учреждения полицейской больницы для бездомных и обездоленных («гаазовской»). В 1910 году в Москве перед зданием больницы Ф. П. Гаазу был воздвигнут памятник, сохранившийся поныне.&lt;/ref&gt;, этого друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять место наряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жертвенными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря нашим собственным общим усилиям, всеми крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту. Это он отклонял от нас мстящую руку департамента полиции и министерства внутренних дел. Он понимал, что лишение свободы, отрешение от деятельности, потеря всех родственных и дружеских связей — такая суровая кара, которую с трудом может переносить человек, и прибавлять к этому еще что-либо будет уж через меру. А что по отношению к нам, народовольцам, реакционные заправилы внутренней политики руководились местью, сомненья быть не может. Даже Николай I не умерщвлял своих узников голоданием, не сводил их в могилу путем медленного физического истощения, как были сведены в нее все те, о ком упомянуто в начале этой книги. Они были мстительны, эти Дурново и Плеве, на глазах которых происходила борьба «Народной воли» против самодержавия, и никогда не забывали участия и роли каждого из нас в этой борьбе

Тотчас по вступлении в должность Гангардт не мог не заметить оконцев, прорубленных в заборах; но вместо того чтобы уничтожить их и восстановить изоляцию, он оказал нам великую услугу. Не желая прибегать к репрессиям и насильственными мерами отнимать завоевание, которое мы сделали благодаря слабости и недосмотру администрации Коренева, он сумел вырвать у департамента полиции разрешение заменить верхнюю часть сплошных заборов деревянной решеткой. Дипломатически ссылаясь на недостаток света в огородах, затененных со всех сторон крепостной стеной и высокими заборами, он получил санкцию льготе, приобретенной захватным способом и имевшей громадное значение для {{P|88|1}} нашей внутренней жизни. Сделав в столярных мастерских помосты и поместив их в огородах у заборов, мы, стоя на них, получили возможность не только свободно видеть и говорить друг с другом, но и заниматься втроем или даже впятером, помещаясь в двух или трех смежных «клетках». Можно было слушать чтение вслух соседа, как делала я, находясь рядом с Новорусским и Морозовым, или устраивать лекции для пяти слушателей, как об этом рассказано в главе «Чатокуа». Это была настоящая революция в нашей жизни. При Гангардте не в пример тем избиениям, которые происходили в первое пятилетие, когда комендантом был Покрошинский, ни один жандарм не смел тронуть нас пальцем — таков был приказ Гангардта, как он сам в присутствии жандармов говорил нам.

При Гангардте число мастерских было увеличено настолько, что все, кто желал, могли работать ежедневно. В это время и я с Людмилой пожелали заниматься столярным ремеслом и получили по мастерской.

При нем же были приобретены два превосходных токарных станка, а затем он выхлопотал право давать нам заказы и оплачивать их. Так наши самоучки — столяры, токари, а позднее слесаря — стали иметь заработок, который можно было употреблять на улучшение питания, а позднее благодаря тому же Гангардту — на приобретение книг для библиотеки, что было счастьем.

При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и журналы.

Через два или три года после поступления к нам он ввел в наш обиход самоуправление в виде старостата, что избавляло нас от ежедневных личных сношений и множества столкновений со смотрителем и жандармами.

Благодаря его отзывчивости, хоть кратковременно — всего каких-нибудь два-три месяца, мы пользовались книгами из Петербургской вольной библиотеки и благодаря ему же абонировались в подвижном музее учебных пособий, как о том рассказано в главе «Материнское благословение». {{P|89|1}}

Было бы слишком долго перечислять все другие, более мелкие случаи, в которых Гангардт проявлял участие к нашим нуждам и гуманность при всякого рода мелких конфликтах с жандармами и неурядицах, которыми так чревата тюремная жизнь.

Каким образом удавалось ему так много делать для нас? Зависело ли это от изменения курса внутренней политики во второе десятилетие нашего заточения? Или Гангардт имел такие серьезные связи в департаменте полиции, что мог держать себя самостоятельно и действовать во многих случаях, не обращаясь к высшему начальству?

У нас рассказывали, что он согласился принять должность при условии, что в управлении тюрьмой ему будет предоставлено право применять те меры, какие он найдет нужным. Так или иначе, но для смягчения нашей участи он сделал так много, что нельзя не вспомнить о нем с чувством благодарности как о человеке, который помог нам выжить и сохранить силы настолько, насколько это было возможно в условиях, не зависевших от его личной воли. {{P|90|1}}

===Глава двенадцатая &lt;br&gt; Н. Д. Похитонов ===

'''Я''' упоминала, что среди нас было несколько душевнобольных. Щедрин, Игнатий Иванов и Арончик были привезены в Шлиссельбург уже в таком состоянии, в каком заболевшие обыкновенно помещаются в психиатрические лечебницы. Конашевич помешался в период, когда наши сношения друг с другом были ограниченные, и мы не могли наблюдать развитие его болезни. Но Похитонов?! Похитонов заболел на наших глазах, и мы были свидетелями как первых признаков психоза этого товарища, так и полного распада всего духовного существа его.

Бывший артиллерийский офицер, академик, Николай Данилович Похитонов судился по одному процессу со мной. За полгода до его ареста я через Дегаева предложила ему взять долгосрочный отпуск или выйти в отставку, чтоб всецело отдаться революционной деятельности, как того требовало тогдашнее критическое состояние дел партии.

Похитонов отказался. Ему, как человеку до некоторой степени скомпрометированному, пришлось бы сделаться нелегальным, а врачи предписывали ему спокойную жизнь, предсказывая в противном случае сумасшествие.

Несмотря на отказ, его товарищ по школе и по организации Сергей Дегаев предал его.

Как член военной организации партии «Народная воля», Похитонов был приговорен к смерти, но по прошению на высочайшее имя помилован и отправлен в Шлиссельбург.

Образованный и развитой, Похитонов не отличался ни особенной энергией, ни силой характера. Это была {{P|91|1}} натура мягкая, нуждающаяся в товарищеской поддержке и склонная к эпикурейству: он любил жизнь и все радости ее. Довольно избалованному, без малейшей нотки аскетизма, ему, быть может, было тяжелее, чем кому-либо в Шлиссельбурге; его жизнь там была полна страдания и завершилась катастрофой.

Всем известно, что в тюремном заключении человека сильно поддерживает мысль о товарищах, о том, что они тоже страдают, что делишь с ними одну и ту же участь. Несомненно, в первые годы заточения в Шлиссельбурге та же мысль имела влияние на Похитонова. Но его в особенности трогала участь женщин, поставленных в столь же суровые условия, как и он. В одной записке ко мне, писанной в 1888 году, он говорит: «Если б не ваш пример, жизнь здесь была бы невозможна…»

Так рыцарское отношение к женщине сказывалось и в каменном мешке, в котором мы были заключены.

Рядом с номером 21-м, в котором жил Похитонов, находился Ю. Н. Богданович (номер 22-й). Это соседство, знакомство с чистой и благородной личностью Богдановича имело тоже свое значение. Позднее ближайшими друзьями Николая Даниловича были Л. А. Волкенштейн и И. Д. Лукашевич.

Чтение, изучение иностранных языков и физический труд наполняли время Николая Даниловича в Шлиссельбурге. Он стал хорошим мастером, любил токарное, но в особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно; так, например, цинги и кровохарканья у него никогда не было. Человек живого темперамента, он был обыкновенно очень деятелен и предприимчив, и все его тюремные затеи были направлены к тому, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волкенштейн, для которой он созидал буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулочки, точеные грибочки, вазочки и другие бесчисленные безделушки.

Однажды на рождество он ухитрился устроить для нас даже елку, настоящую елку с разноцветными фонарями и восковыми свечами. Вообще по части баловства он был мастер своего дела и в дни именин наших, 16 и 17 сентября, проявлял виртуозность, свидетельствовавшую о большой опытности. Задолго до этих дней все {{P|92|1}} мужское население тюрьмы облагалось налогами и добровольно постилось: собирался сахар, копилось масло, рис и селедка. Из огородов брались наилучшие овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушках, и т. д. Затем все это перерабатывалось импровизированными поварами по строго обдуманному плану. Похитонов брал кусок цветной папки, рисовал толстых купидонов, трубящих в рог, и четким почерком писал меню. Это был длинный перечень всех возможных и невозможных блюд, название которых новичок никак не мог бы воспроизвести. К сожалению, такой лист, долго хранившийся как воспоминание о кулинарном творчестве, не мог выйти из стен крепости, чтобы найти себе место здесь. Там морковь называлась непременно «carotte», а репа — «rave»; были «entremets» и «dessert», и по всему было видно, что автор не только читывал карту кушаний в ресторанах, но частенько пользовался ею и на практике. Так устраивалось то, что департамент полиции, быть может и не иронически, называл «фестивалями»…

Но среди работы и тюремных развлечений тоска, по-видимому, не переставала грызть Похитонова. Так, однажды, должно быть в 1894 году, он явился на прогулку весь сияющий, с широкой улыбкой на губах и радостным огоньком в глазах.

— Что с вами? — спрашивают товарищи; а он, прижимая руку к груди, со смехом отвечает:

— Сейчас доктор исследовал меня и говорит, что у меня «начинается»!..

Он разумел чахотку.

В другой раз, по рассказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здорового, вырвались слова, что он «покончит с собой», что «так жить нельзя».

Похитонов сошел с ума. Для ненаблюдательного глаза это совершилось почти внезапно. Можно определить даже число, когда в тюрьме впервые осмелились громко сказать: «Похитонов сошел с ума». Это было 10 или 11 сентября 1895 года. В действительности же психиатр открыл бы в нем признаки душевной болезни еще года за два, если не больше. Дело в том, что нравственный облик Похитонова стал уже давно явственно изменяться. Мягкий и уступчивый, он начал выказывать запальчи{{P|93|1}}вость и необычайное упрямство. Разные мелочи, сами по себе не стоящие внимания, часто приобретают в четырех стенах тюрьмы громадное значение. Там как нельзя более приложнмы слова Л. Н. Толстого, что нет на свете мелочи, которая не разрослась бы до громадных размеров, стоит только сосредоточить на ней внимание. Многие выходки Похитонова объяснялись ложно, именно с этой точки зрения и получили совершенно иное толкование в более поздний период, когда свет разума в его голове совсем погас.

Тяжело было видеть, как психическая деятельность человека разлагается. Летом 1895 года Н. Д. предложил товарищам заниматься математикой и был очень рассержен, когда после нескольких уроков пришлось отказаться от продолжения их, потому что в его изложении решительно не было возможности что-нибудь понять. В другой раз он пригласил несколько человек выслушать его доклад об экономическом положении России. Это был небольшой реферат, составленный по «Вестнику финансов»&lt;ref&gt;Имеется в виду «Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов. Был основан в 1865 году и до 1884 года назывался «Указатель правительственных распоряжений по министерству финансов», а с 1885 года по октябрь 1917 года — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Кроме правительственных распоряжений по министерству финансов в приложениях к «Вестнику» печатались балансы кредитных учреждений, отчеты торговых и промышленных предприятий, цены на хлеб и т. п. В 90-е годы журнал выступал в защиту протекционизма, за привлечение иностранных капиталов, поддерживал политику С. Ю. Витте. Статистические материалы, публиковавшиеся в «Вестнике финансов», использовал в своих работах В. И. Ленин.&lt;/ref&gt; и состоявший из самого дикого панегирика тогдашнему министру финансов Витте. Этот доклад, по существу совершенно бессодержательный, находился в таком противоречии с экономическими и демократическими взглядами революционера, что вызвал крайнее недоумение в слушателях.

В летние месяцы того же года у него вырывались вопросы:

«Верите ли вы в спиритизм?» — «Нет». — «А я верю… вчера ко мне приходила мать… Нет, нет! Я не должен говорить об этом».

Через некоторое время опять он заговаривал о спиритических духах и снова обрывал себя, видимо, сознавая, что это больные идеи и надо бороться с ними.

Около 14—15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитонов погиб. С этого времени он, можно сказать, перестал уже быть в правильном общении с остальной тюрьмой. Он не выходил на прогулку, лег в постель и объявил, что болен. Перестал менять белье, умываться и начал посылать то тому, то другому записки жалобно-просительного характера насчет чего-нибудь съестного. А то учинял сбор различных {{P|94|1}} продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам. Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то беспорядочной шумной работы; он забирал где можно столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам, после чего эти инструменты, например стамески, оказывались сломанными. Он перепортил таким образом все, что у него было в камере: рубил направо и налево, ломал и рвал, не щадя даже карточек своих родных. Иногда, потребовав, чтобы его отперли, он выходил в общий коридор с пустой наволочкой на плече и обходил всех, подходя к двери каждой камеры и распевая деланным, дребезжащим голосом наподобие калик перехожих: «Подайте милостыньку Христа ради». При этом он приоткрывал так называемый глазок в двери и заглядывал внутрь. Электрический свет камерной лампочки падал и, отражаясь из глубины его глаза, производил жуткое впечатление: из глаза исходил пучок сверкающих лучей, и, кроме неестественного ослепительного блеска, в нем нельзя было уловить никакого выражения. А надтреснутый странный голос из-за двери монотонно тянул:

«Милостыньку… милостыньку Христа ради…»

Жандармы держали его доселе на общем положении, рядом со здоровыми, полубольными и больными: все одинаково должны были терпеть. По требованию его выводили, как и всех других, в коридор, если он хотел облиться водой в ванной или подойти за чем-нибудь к двери соседа. В мастерские, которые тогда находились в старой тюрьме, он не ходил. Кажется, он просто забыл об их существовании, а может быть, жандармы сами перестали водить его.

В это время он очень много говорил и еще более писал на темы о способах добыть громадные деньги для революционного дела. Целую кучу беспорядочно нарванных листов бумаги, небрежно исписанной карандашом, он посылал то одному, то другому, требуя самым настойчивым и даже задорным образом отзыва, и притом, конечно, хвалебного. Так, однажды и я получила целый ворох таких листов. Относясь добросовестно к {{P|95|1}} задаче, я внимательно прочла весь манускрипт. Тут были всевозможные без всякой связи между собой проекты получить миллионы — куда миллионы!.. — биллионы и триллионы на дело революции, и притом самым простым способом. Из всей кучи нелепых планов я помню одно предложение, касавшееся весьма выгодного приготовления рамок для портретов. Николай Данилович предполагал делать их посредством штампа, накладываемого на доску. Один-два удара — и рамка готова, и за каждую можно взять 20 копеек. Дальше высчитывалось, как в самое короткое время можно наделать таких рамок бесчисленное множество и получить миллионы, тысячи миллионов рублей. Голова кружилась от несметных и так легко доступных богатств.

Все население тюрьмы, измученное проявлением болезни Похитонова, скоро пришло в крайне нервное состояние. Все ждали, что вот-вот сам он сделает что-нибудь непоправимое или с ним сделают что-нибудь ужасное. И казалось, нет выхода из этого положения, потому что кроме Похитонова в тюрьме уже несколько лет томились психически больные Щедрин и Конашевич… Умные и энергичные прежде, а теперь один, страдающий манией величия и устраивающий шумные сцены, а другой, весь день фальшивым голосом распевающий «Красавица! Доверься мне!», а в промежутках пишущий удивительное сочинение «Компонат», где на протяжении множества страниц была единственная разумная фраза, которая могла вырваться из глубины и неомраченной души: «Господи! Когда же кончится эта каторга!»

Однажды среди этого напряженного выжидания произошел инцидент, который мог иметь кровавую развязку. Когда мы почти все были в старой тюрьме, в мастерских, причем заперты были только Л. А. Волкенштейн и я, двери же остальных мастерских были отперты, внезапно из новой тюрьмы явился взволнованный Мартынов и заявил, что жандармы бьют Похитонова. Моментально в коридоре собралась толпа, возмущенная, {{P|96|1}} негодующая. Поднялись шум, крик и угрозы по адресу жандармов. Их было человека три-четыре, и одним из них был Гаврюшенко, прозванный нами бурханом. Начались пререкания: жандармы распинались, что ничего подобного быть не может, а Мартынов уверял, что ошибиться он не мог.

С особенной энергией защищался Гаврюшенко и, между прочим, на упреки, что бить больного позорно, сказал: «Да разве же на нас креста нет?!» На это Янович, очень горячий и нервный, задыхаясь, крикнул: «Вы — подлец!» В ту же минуту обиженный изо всей силы дернул звонок, проведенный в кордегардию, и запер решетчатые ворота, отделяющие коридор от прихожей. Не успел никто опомниться, как послышались поспешные шаги и у решетки появились солдаты с ружьями наперевес. Наступил решительный момент, когда из-за решетки могли засвистать пули. П. С. Поливанов, отличающийся крайней, совершенно болезненной вспыльчивостью, когда он не помнил, что говорит, побежал в мастерскую и схватил топор, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармов, бывших среди нас. Но Василий Иванов, в мастерскую которого прибежал Петр Сергеевич, успел задержать его и вырвать опасное орудие.

В то же время появление вооруженных солдат отрезвило Гаврюшенко, и он отправил их назад.

Эта история не вызвала никаких репрессий: только Мартынов за распространение ложных слухов был на три дня лишен прогулки.

После этого случая комендант Гангардт, понимая причину общего возбуждения, обещал вместе с доктором Безродновым хлопотать об увозе Похитонова.

Вся эта история, конечно, не подействовала успокоительно на наши нервы, и дальнейшее пребывание Похитонова в общей тюрьме стало казаться невыносимым даже и самой жандармерии. Доктор Безроднов обнадеживал, что высшее начальство согласится поместить Н. Д. в психиатрическую лечебницу, а в ожидании этого предлагал перевести его на жительство в старую тюрьму, где Похитонов не мог уж никого беспокоить. Но перспектива оставить душевнобольного в полном одиночестве, {{P|97|1}} в совершенно изолированном здании, на произвол наших добрых знакомых — избивателей 80-х годов, у которых не могли же развиться гуманные чувства на их собачьей службе, казалась нам ужасной. Обсудив дело, тюрьма решила, чтоб кто-нибудь из товарищей сопровождал туда Похитонова и жил там в качестве свидетеля, служа порукой, что над больным товарищем не будет производиться никаких насилий. Это было тем боле необходимо, что болезнь прогрессировала: мания величия, религиозный бред, припадки буйства и стремление к самоубийству переплелись в самую острую и угрожающую форму сумасшествия, когда для обуздания припадков уже нельзя было не прибегать к физической силе. А известно что и на свободе нередко происходят в таких случаях отвратительные злоупотребления, когда грубые и злые сторожа, потеряв терпение, ломают ребра и разбивают головы своим пациентам. Выбор пал на И. Д. Лукашевича, который всегда был в наилучших отношениях с Николаем Даниловичем. Эта дружба наряду с мягкостью и физической силой Иосифа Дементьевича казалась наилучшим условием для человека, который должен был видаться с больным и служить посредником между ним и жандармами в случае каких-нибудь конфликтов или невыполнимых требований.

Тюремная администрация одобрила этот план, так как он обеспечивал общее спокойствие: верить жандармам мы не могли, а Лукашевич мог на прогулке передавать в тюрьму самые точные сведения о состоянии больного и об обращении с ним.

В старой тюрьме болезнь Похитонова пошла быстрым шагом. Его мучили галлюцинации, и он делал беспрестанные попытки к самоубийству, требовавшие неусыпного надзора. Он то пел псалмы, то неистово кричал и впадал в буйство. Обращаясь к Лукашевичу, которому дозволяли входить к нему, он заклинал Иосифа Дементьевича именем его матери и умолял размозжить ему голову. В бреду он говорил, что господь бог во всем великолепии снизошел на землю и на ней водворилось царствие божье, возмутительно, бесчеловечно удерживать его здесь, в юдоли слез, стенаний и вечных мук, когда он может воссоединиться с отцом и дорогими родными {{P|98|1}} и пребывать в вечном блаженстве и чистейшей радости. Скоро круг понимания стал у него суживаться, и он перестал осмысливать окружающее; речь становилась бессвязной и состояла из бессмысленного набора слов. Его безумные порывы были так часты и так остры, что держали в страшном напряжении нервы Лукашевича, доктора и жандармов. Положение сделалось наконец совершенно нестерпимым, и департамент уступил: доктор Безроднов выхлопотал разрешение перевезти Похитонова в Петербург.

Когда Лукашевич сообщил Похитонову о предстоящем отъезде, он не мог усвоить этого, хотя понял, что ему предстоит что-то хорошее. Это хорошее представлялось ему то в виде несметного количества миллиардов рублей, которые стекаются к нему отовсюду; то в виде поклонения, которое воздадут ему все живущие и раньше жившие цари и короли; то в виде того наступления царства божьего, о котором он все время бредил. Однажды при мысли об этом царствии он пришел в такой экстаз, что не хотел ждать и просил дать ему тотчас же топор, чтобы раскроить черепа всем окружающим — тогда все сразу очутились бы в раю.

…5 февраля 1896 года из верхних окон новой тюрьмы был виден неподалеку от квартиры доктора черный возок. В одну минуту разнеслась весть, что Похитонова увозят. Его сопровождал доктор Безроднов, который всегда был другом заключенных. Переодетый жандарм сидел на козлах.

Итак, 12 лет назад Николай Данилович вступил в Шлиссельбургскую обитель молодым, привлекательным человеком с любознательным и развитым умом, с живым и деятельным темпераментом. А теперь его увозили и даже обещали показать родным — в каком виде?! Это не был уже человек: разум погас, логика исчезла — ни мысли, ни чувства, ни даже правильных инстинктов. В Петербурге его поместили в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическое отделение.

Но Похитонов пробыл там недолго: 4 апреля 1897 года он умер. И хорошо, что последние дни его жизни прикрыты занавесом для тех, кто его любил, для его товарищей по борьбе за свободу и страданиям за нее. {{P|99|1}}

==='''Глава тринадцатая &lt;br&gt; Выходят ===

'''«О'''тсюда выносят, а не выходят», — сказал один сановник при посещении нашей крепости. Действительно, многих, очень многих вынесли; но в тюрьме были не только осужденные на каторгу без срока — вечники, как их окрестил русский народ, были и осужденные на срок, и в свое время они покидали нас.

Первым, далеко не кончив срока, вышел флотский офицер Ювачев, судившийся по одному процессу со мной. Привлеченный Ашенбреннером к военной организация «Народной воли», Ювачев принадлежал в городе Николаеве к группе морских офицеров, которые пугали гораздо более солидного Ашенбреннера стремительностью революционной пропаганды, которую они вели среди моряков.

На суде Ювачев не производил определенного впечатления и отрицал какое бы то ни было участие в революционной деятельности партии. Однако, как и других военных, его приговорили к смертной казни, но после подачи прошения о помиловании смягчили наказание до 15 лет каторги.

Вскоре по прибытии в Шлиссельбург он стал выказывать болезненный уклон в сторону религиозной экзальтации. В попечении о наших душах начальство выдало каждому из нас по Библии, и Ювачев, стоя целые дни на коленях, читал ее или молился; по средам и пятницам по воле тюремной администрации мы были принуждены соблюдать пост, но, не удовлетворяясь этим, Ювачев в эти дни совсем не принимал пищи.

В январе 1885 года, когда после истории с Мышкиным крепость посетил товарищ министра внутренних дел элегантный Оржевский, он застал Ювачева стоящим на коленях с Библией в руках. Осведомленный, конечно, {{P|100|1}} начальством, генерал задал Ювачеву вопрос, не желает ли он поступить в монастырь.

— Я недостоин, — ответил Ювачев.

Политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем он превратился в миролюбца в духе Толстого. Когда Буцевич, товарищ Морозова по прогулке, умер, его заменили Ювачевым, и Ювачев советовался с Морозовым, не должен ли он согласно изменению своих убеждений довести до сведения правительства об одной тайне, известной ему как революционеру: дело шло об указании места, из которого легко было сделать покушение на жизнь императора Александра III, жившего в Аничковом дворце.

Отец Ювачева служил в этом дворце и имел квартиру, из окна которой с величайшей легкостью можно было бросить бомбу в экипаж царя при его выездах из дворца.

Стоит ли говорить, что Морозов отклонил Ювачева от этого поступка.

Религиозная экзальтация, обращение к церкви были как нельзя более на руку ханжам департамента полиции, скорбевшим о безверии политических узников, и они охотно вывезли новообращенного из Шлиссельбурга. Это произошло в 1886 году, т. е. через два года после суда над ним.

Позднее, как подслушал кто-то из товарищей, жандармы уверяли, что в Петербурге, в доме предварительного заключения, Ювачева посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, это был вздор, и за императрицу, вероятно, сошла фрейлина Нарышкина, княжна М. М. Дондукова-Корсакова или какая-нибудь другая высокопоставленная светская дама из числа тех, которые в Петербурге посещали политических заключенных с целью вернуть их в лоно православия.

Ювачев был сослан на остров Сахалин. Местная администрация широко пользовалась его техническими знаниями морского офицера, и эти занятия давали ему возможность в разных местах и случаях наблюдать жизнь ссыльнопоселенцев и отношение властей к этому обездоленному люду, лишенному всех человеческих прав. {{P|101|1}}

Случилось, что в 90-х годах комендант Гангардт однажды дал нам для переплета «Исторический вестник»&lt;ref&gt;«Исторический вестник» — ежемесячный научно-популярный историко-литературный журнал, издававшийся в Петербурге в 1880—1917 годах А. С. Сувориным и его наследниками. Редактировали журнал С. Н. Шубинский (до 1913 года) и Б. Б. Глинский (1913—1917). Журнал придерживался консервативно-монархического направления, а после революции 1905—1907 годов стал откровенно реакционным, великодержавно-шовинистическим (особенно в годы мировой войны). «Исторический вестник» печатал преимущественно научно-популярные и публицистические материалы по русской истории, истории литературы, по географии и этнографии России, а также переводные романы, мемуары, дневники и бытовые документы. В журнале активно сотрудничали известные историки И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский и др. В отделе исторической беллетристики участвовали Г. И. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. С. Лесков.&lt;/ref&gt; за истекший год. Там, в статьях за подписью Миролюбова, в котором нетрудно было угадать Ювачева, мы нашли талантливое описание жестокой жизни ссыльных на Сахалине. Нельзя было без содрогания и нравственного ужаса читать мрачную повесть физических и моральных страданий, которым подвергались каторжане на этом проклятом острове.

Людмила Александровна Волкенштейн, попавшая на Сахалин десять лет спустя, отказывалась подавать руку истязателям уголовных каторжан. К нашему прискорбию, из статей Миролюбова мы не могли видеть, чтоб у него хватало мужества на подобный протест. Между тем дрожь негодования пробегает, когда читаешь незабываемое описание завтрака, на который автор был однажды приглашен одним из злодеев-администраторов.

В столовой был сервирован стол со всевозможными яствами, а на дворе происходила жестокая экзекуция, которую можно было наблюдать из окон гостеприимного хозяина.

Справедливость требует сказать, что Миролюбов не мог есть, слыша крики истязуемого.

По возвращении в Россию Ювачев сделался членом официального тюремного комитета в Петербурге и заведовал «убежищем св. Магдалины», в котором наводили на путь истинный девушек, опустившихся на дно жизни.

В 900-х годах он напомнил о себе, выпустив книгу о Шлиссельбурге, в которой, пробыв в крепости только два года, пишет о том, знать о чем лично не мог.

Следующим выходцем из Шлиссельбурга был Василий Андреевич Караулов, осужденный в 1884 году в Киеве на 4 года каторжных работ по народовольческому «процессу 12-ти». Он примыкал к той организации (так называемая «Делегация»), которая была образована в 1883 году в Париже эмигрантами Львом Тихомировым и Ошаниной. «Делегация» состояла из Лопатина, Саловой и Сухомлина, находившихся, как и он, за границей. Когда они приехали в Россию, к ним присоединился Якубович-Мельшин, но меньше чем через год — один раньше, другой позже — все названные были арестованы и их {{P|102|1}} политическая деятельность была кончена. То была одна из безнадежных попыток восстановить центральную организацию «Народной воли» после того, как весь Исполнительный комитет первого состава уже сошел с арены политической жизни и с 1883 года в партии, в самом сердце ее, действовал предатель и провокатор Сергей Дегаев.

Осужденный в ноябре. Караулов был через месяц привезен в Шлиссельбург вместе со своими сопроцессниками Шебалиным и рабочими Мартыновым и Панкратовым.

Находясь на воле, в 1881 году я раза два встречалась в Петербурге с Карауловым. Это был, как говорится, ражий детина, громадного роста, широкоплечий, жизнерадостный, с лицом кровь с молоком. Между тем в крепости в течение всех четырех лет он непрерывно хворал: у него были легочные кровотечения, и не раз он был на краю могилы. В силу болезни, а быть может в силу краткосрочности наказания, которая давала надежду на выход, Караулов вел себя тихо и незаметно. Он не участвовал ни в борьбе за стук, ни в пассивном протесте по поводу совместных прогулок и во все время не имел никаких столкновений с начальством. Не ручаюсь за достоверность, но товарищи, его соседи, утверждали, что, обращаясь к смотрителю, он говорил «ваше благородие», чего не делал никто и что даже не требовалось.

Когда в 1886 году увезли Ювачева, вместо него Морозову в товарищи по прогулке дали Караулова, и они очень подружились; есть даже стихотворение, которое Морозов посвятил Василию Андреевичу.

В 1888 году, перед выходом Караулова, мы стали давать ему маленькие поручения, прося дать весточку нашим родным. Я продиктовала ему свое стихотворение «К матери», которое он обещал заучить и отослать по почте. Но, к нашему удивлению, ни одно из поручений не было исполнено, хотя Караулов жил в таком сравнительно большом городе, как Красноярск, и жена его, урожденная Личкус, служила врачом и была лично знакома со мной и некоторыми другими товарищами.

Объяснения этому у нас искали в темных слухах, будто при отъезде Караулову угрожали возвращением в {{P|103|1}} крепость, если он проронит хоть слово о ком-нибудь из нас. Сам он много лет спустя печатно опровергал это, говоря, что никаких угроз не было.

В заточении политические убеждения Караулова не устояли; в первую Государственную думу он баллотировался в качестве кандидата партии кадетов. Он уже не стоял за всеобщее избирательное право, которого требовала «Народная воля»: по его новому воззрению, народ не дорос до пользования этим правом, а его отношение к аграрному вопросу — этому центральному пункту нашей программы — определяется буржуазными требованиями той партии, которая выставила его кандидатуру.

В думе Караулов был заметной фигурой и заслужил общее уважение в качестве горячего и талантливого защитника свободы вероисповедания. Смело и ловко отпарировал он название «каторжника», которое черносотенцы бросили ему в думе. «В том, что вы заседаете в этом зале, есть и моя капля крови», — крикнул он им в ответ. И это была правда, и не одну, а много капель отдал он за народное представительство, за которое боролась «Народная воля».

Этот брызжущий здоровьем атлет вышел из Шлиссельбурга с лицом покойника, как о том свидетельствует снятая тогда фотография, подаренная мне в 1918 году его сестрой.

В Сибири он поправился. Умер в 1907 году. Старообрядцы, признательные за защиту свободы веры, прибили к кресту на его могиле в Петербурге доску с соответствующей надписью, но самодержавное правительство не могло потерпеть этого и приказало уничтожить надпись. Мраморную доску обернули другой стороной; не знаю, догадались ли после революции 1917 года восстановить этот маленький памятник заслугам человека, который отдавал свою жизнь за свободу.

После 1888 года наступил долгий перерыв, когда ни к нам не привозили, ни от нас не увозили никого. Правда, в 1890 году должны были увезти Лаговского.

Трагична судьба этого человека. Нас всех судили — форма была соблюдена, а он попал в Шлиссельбург даже без суда и был заключен в крепость административным {{P|104|1}} порядком, по распоряжению министра внутренних дел, и ни больше ни меньше как на 5 лет.

Пехотный офицер, сосланный в 1883 году административно в Томскую губернию, он бежал, примкнул к партии «Народная воля» и в марте 1884 года был арестован в Петербурге на улице. У него был найден рецепт нового взрывчатого вещества, и этого было достаточно, чтобы без суда в октябре 1885 года он был водворен в нашу крепость.

Маленького роста и незначительной наружности, он не обладал ни даром слова, ни той обаятельностью, которые делают из человека агитатора-пропагандиста, ловца людей; и совершенно непонятно, почему такая тяжелая кара пала на человека, не имевшего никаких серьезных данных для того, чтобы правительство считало его особенно опасным.

Все же нельзя сказать, чтоб Лаговский был лишен дарований, и, после того как в 1887 году нам дали бумагу, он во множестве писал стихотворения.

Первые два года пребывания в крепости он вел себя незаметно, но осенью 1887 года еще при первом смотрителе Соколове попал за стук в старую историческую тюрьму и находился в ней в то время, когда произошло самосожжение Грачевского. Затем последовали многочисленные столкновения его с новым смотрителем Федоровым, и всегда по пустым поводам. Окно его камеры в нижнем этаже приходилось как раз против огородов. Лаговский ухитрялся прыгать на подоконник, расположенный почти на высоте его роста, и, уцепившись за раму, открывал форточку в верхней части окна. В то время в тюрьме существовала строгая изоляция: видеть друг друга могли только те, которые гуляли в паре, и Лаговскому хотелось видеть других товарищей, гулявших в огородах против его окна. Никакие запреты и выговоры не могли удержать его от этих проделок: за них его уводили в карцер, надевали смирительную рубашку и однажды связанного с такой силой бросили на пол, что он {{P|105|1}} в кровь разбил себе лицо. А он все упорствовал и мелкими стычками создавал себе врага в смотрителе.

Наступил день, когда пятилетний срок его кончился. Не он один, все мы, как будто дело шло о нас самих, были точно в лихорадке, колеблясь между надеждой и опасением, выйдет Лаговский на свободу или нет.

В определенный день и час в его камеру вошел комендант; в его руках была бумага, он прочел ее: министр внутренних дел оставлял Лаговского за «дурное поведение» еще на пять лет в Шлиссельбурге.

…Прошли и эти пять лет.

Лаговского выпустили.

У него были мать и сестра, которую он особенно нежно любил. Он долго не мог разыскать их: во все десять лет он не имел о них ни одного известия — переписки в то время мы не имели.

Лаговский был сослан сначала в город Каракол (Пржевальск), а затем в 1898 году он перебрался в Саратовскую губернию и последнее время жил в городе Балашове.

29 мая 1903 года он утонул, купаясь в Хопре.

Что сталось со всеми его стихотворениями, я не знаю. В печати я видела только «Знамя» и стихотворение «Что ни день — ноет сердце больней», помещенные в сборнике «Под сводами»&lt;ref&gt;«Под сводами» — сборник повестей, стихотворений и воспоминаний, написанных узниками Шлиссельбургской крепости. Составлен Николаем Морозовым (изд. «Звено», М., 1909, 305 стр.). В сборник включены разнообразные произведения В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, М. В. Новорусского, Г. А. Лопатина, М. Ф. Лаговского и других шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, изданном под редакцией Морозова в 1909 году в Москве.

В декабре того же года, когда вышел Лаговский, кончилась десятилетняя каторга одного из наших любимых товарищей, Ованеса Манучарова, которого для краткости мы звали просто Ман.

Арестованный в Харькове 11 января 1884 года, он бежал из тюрьмы, подпилив решетку, но 16 ноября был вновь арестован в Ростове-на-Дону. Выскочив из квартиры товарища, к которому пришли с обыском, он после долгой погони был окружен солдатами с приставом во главе. Раздумав стрелять в них, Манучаров поднял руку вверх и выпустил пять зарядов своего револьвера в воздух.

Тем не менее суд в Одессе в декабре 1885 года приговорил его к смертной казни за вооруженное сопротивление. Приговор был смягчен на 10 лет каторги, и для {{P|106|1}} отбывания ее Ованес был привезен в январе 1886 года к нам.

Армянин по происхождению, он не отличался ни образованием, ни особенно выгодными внешними качествами, но трудно было найти человека, более любящего и добродушного. Справедливый, чуткий и терпимый к чужому мнению, он был лучшим товарищем, какого только можно было желать в трудных тюремных условиях нашей жизни; внимательный к интересам каждого, терпеливый в личных отношениях, он часто бывал незаменим. В 90-х годах комендант Гангардт ввел у нас выборных: старосту для сношений по нашим нуждам с тюремной администрацией и библиотекаря, который распределял между нами те книги, которые попадали для переплета и в библиотеку. Гангардт предоставил нам также составление недельного расписания кушаний и прогулок: кому с кем и где быть в мастерских, в огородах и в «клетках». {{P|107|1}} Последних двух выборных мы называли «менюмейстером» и «променадмейстером». На эти-то две щекотливые должности мы неизменно выбирали Манучарова, и тут наш «Лорис-Меликов» выказывал все свои блестящие качества. Дело было деликатное: надо было угодить всем и каждому, примирить вкусы и требования 27—28 человек, вкусы иногда совершенно непримиримые и требования самые разноречивые. На расписании кушаний один писал: «Кисель обожаю», а другой заявлял: «Терпеть не могу этого клейстера». Относительно прогулки на одно и то же место в одно и то же время претендовало два-три человека. Как тут быть? Ман с великим нелицеприятием и часто в ущерб своим личным интересам ухитрялся выходить из положения к общему удовольствию. С полной уверенностью можно сказать, что никто другой не сумел бы этого сделать, а он удовлетворял все претензии и улаживал все конфликты.

Ко всем нам Манучаров был так привязан, что не хотел покидать нас, когда наступил конец его заключению, и только заявление Гангардта, что его уведут силою, заставило его подчиниться неизбежному.

Сосланный в Сибирь, он женился, но уже в 1909 году умер от разрыва сердца, оставив двух малолетних сыновей.

Через год или два после выхода Манучарова в одной из книжек «Русского богатства» за 1896 год, которую дал Гангардт, я неожиданно нашла свое стихотворение:
{{poemx1||
Расскажи мне, мой милый, мой любящий друг,
Почему, когда солнце сияет
И тепло и светло все вокруг,
Чувство грусти мне сердце сжимает?
Почему этот чистый лазоревый свод,
Что лелеет глаза синевою,
Лучезарной красою гнетет,
Вызывает страданье глухое?
Почему под живительным вешним лучом
В отупении, в позе усталой
Я склоняюсь печальным лицом
Без движенья, в апатии вялой?
Почему поскорее уйти я спешу
От весны, от лазури небесной
И как будто бы легче дышу
Я в тюрьме своей душной и тесной?
Я перевернула страницу — на ней был ответ:
Когда мучительно и больно
Сожмется грудь тоской,
Когда твой взор блеснет невольно
Горячею слезой,
Челом склонившись к изголовью,
Подумай в тишине,
Что помнят о тебе с любовью
В родимой стороне.
В минуту горести суровой
Надеждою живи:
Воскреснешь ты для жизни новой,
Для близких и любви.
Не все мечты твои разбиты,
Не все погребено,
И знай, мой друг, грозой сердитой
Не все сокрушено.
Рок не всегда грозит бедою,
Не вечно длится ночь;
День недалек, и пред зарею
Уходят тени прочь.}}

Под этим стихотворением стояла буква «М».

«Михайловский», — подумала я.

Нужно ли говорить, какое до слез радостное волнение охватило меня: из-за стен крепости мой голос дошел до друзей, и из-за каменной ограды их слово любви долетело до меня. И эту радость дал мне милый Ман. {{P|109|1}}

=== Глава четырнадцатая &lt;br&gt; Пять товарищей покидают нас ===

'''С'''ледующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.

В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас: наверное, будет амнистия, быть может, и мы увидим свет. Тюремная администрация была уверена, что Шлиссельбург опустеет. Смотритель Федоров поздравлял нас с близким освобождением.

— Скоро барыней жить будете, — с приятной улыбкой объявил он мне, думая, по-видимому, что лучше этого на свете ничего нет.

Офицер Пахалович, заведовавший в то время мастерскими, выказал по этому поводу такой либерализм, что оставил незапертыми все мастерские. Товарищи-мужчины собрались в самой большой столярной, окружили Людмилу Александровну Волкенштейн и меня, а Шебалин, подхватив сначала одну из нас, а потом другую, сделал бешеный тур вальса. Однако этой экспансивности был быстро положен конец. Гангардт, сдержанный и лучше осведомленный, не поддался иллюзии и был недоволен поведением Пахаловича. Вольности, в которые тот преждевременно пустился, были прекращены, и наше настроение мало-помалу упало. Не зная ничего о том, что происходит на свободе, произошла ли коронация или нет, и видя, что никаких перемен у нас нет, мы с течением времени перестали чего-либо ждать.

Так прошел год, когда в мае 1896 года крепость посетил министр внутренних дел Горемыкин, подробности о котором рассказаны в главе «Посещения сановников», и так как никакого намека на возможность изменения нашего положения от него не последовало, то в нас укре{{P|110|1}}пилась мысль, что никакой амнистии по отношению к нам не будет.

Но в начале ноября того же года, когда мы находились в старой тюрьме на работе в мастерских, внезапно пришел вахмистр и увел одного за другим нескольких лиц, и между ними Людмилу, сказав, что их ждет комендант. Все были в недоумении и тревоге, не зная, что это значило бы. Однако уведенные скоро возвратились. Они были взволнованны и рассказали, что комендант объявил им, что по коронационному манифесту каторга бессрочная заменена 20 годами Василию Иванову, Ашенбреннеру, Стародворскому и Поливанову, а Панкратову, Суровцеву, Яновичу и Л. А. срок сокращен на одну треть, в силу чего Л. А., Суровцев и Янович должны теперь же выйти из крепости. Частичная амнистия, оставлявшая других товарищей в прежнем положении, не приносила амнистированным радости, а Л. А. встретила ее даже с гневом: когда мы, обрадованные, что хоть несколько человек выйдут из нашей могилы, бросились поздравлять ее, она не хотела слышать никаких поздравлений и ликований и лишь мало-помалу примирилась с фактом. Тогда начались спешные приготовления к отправке.

Тяжело было Л. А. покинуть нас после двенадцати лет общей жизни, полной всевозможных невзгод. Она любила нас и знала, что для некоторых нужна, как свет, как воздух. Нежная заботливость об этих лицах сказывалась много раз в последних ее беседах со мной, когда она просила меня не забывать, что для них ее отъезд особенно тяжел… 23 ноября ее и четырех других товарищей — Мартынова и Шебалина, 12-летний срок которых как раз тогда кончился, и амнистированных Яновича и Суровцева — должны были увезти.

Последний час перед отъездом Л. А. провела в моей камере. Все время она плакала, я утешала. Трогательные слова, сказанные ею на прощание, были, что в Шлиссельбурге она покидает лучших людей, которых когда-либо знала.

В час дня уезжавших одного за другим стали выводить из камер, а потом из тюрьмы. По выходе из тюремной ограды на обширный двор крепости каждый осво{{P|111|1}}божденный останавливался, чтоб безмолвным жестом выразить нам свое «последнее прости». Из окон камер мы смотрели на их удалявшиеся фигуры. Каждый, обернувшись в нашу сторону, делал низкий поклон; мужчины снимали шапки и махали ими в знак приветствия, а Л. А., остановясь два или три раза, махала платком. Мы тоже держали в руках белые платки, которые издали легче было видеть через двойные рамы и решетки наших окон. Мы провожали взглядом друзей, возвращавшихся к жизни, и в ту минуту казалось, вокруг нас образуется новая темная пустота. Вот они дошли до ворот и скрылись. Для нас они перестали существовать, словно морская бездна разверзлась и поглотила их; и ни одна весточка не должна была сказать нам, что будет с ними дальше… Темная неизвестность, как «Слепцов» Метерлинка&lt;ref&gt;В пьесе крупного бельгийского драматурга Мориса Метерлинка «Слепые» (1890) герои бродят как бы во тьме и все их знания не могут открыть им тайны «высшей жизни».&lt;/ref&gt;, всегда и во всем окружала нас…

Отъезд пяти человек из нашей немногочисленной товарищеской семьи не мог не оставить пустоты. Людмила Александровна занимала совершенно особое положение; других, как Шебалина и Яновича, мы высоко ценили за их качества, а Суровцев являлся в нашей среде человеком, единственным в своем роде.

О том, какое значение Людмила Александровна имела для меня лично, было сказано в главе «Тюрьма дает мне друга», а то место, которое она занимала в жизни других товарищей, описано в ее биографии, написанной мной для журнала «Былое», после того как в 1906 году она погибла во Владивостоке при расстреле мирной демонстрации в этом городе. Потому теперь надо сказать только о тех четырех, которые оставили крепость одновременно с ней.

1. Литвин по происхождению, Людвиг Фомич Янович был членом польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;О «Пролетариате» см. первый том настоящего издания, примечание 77.&lt;/ref&gt; и поступил в крепость в 1886 году. При аресте он оказал вооруженное сопротивление и ранил агента тайной полиции. Этого акта трудно было ожидать от человека с такой застенчивой внешностью и сдержанным характером, какими об{{P|112|1}}ладал Людвиг Фомич. Среднего роста, с темными волосами и небольшой бородой, он имел прекрасные карие глаза, которые поражали своим грустным выражением; еще более подчеркивалось оно общим видом его худощавого лица аскетического типа. Не нужно было много времени, чтобы распознать в нем человека не от мира сего. Сын богатых родителей, помещиков Ковенской губернии, он совершенно не знал цены материальным благам. Я думаю, он мог бы по целым дням не есть и не пить и даже не вспомнить об этом, если бы в установленные часы жандармы через дверную форточку не подавали ему пищи. И никогда он пальцем не пошевелил, чтобы сделать что-нибудь для сохранения своего здоровья в крепости.

Все мы широко пользовались возможностью дышать свежим воздухом, когда переменившиеся условия стали дозволять это, а Людвиг все сидел в своей камере за книгой и ограничивался самой кратковременной прогулкой. Все мы с увлечением работали в столярных и токарных мастерских: физический труд давал нам бодрость, и телесную, и духовную. За малым исключением наших стариков, Ашенбреннера и Лопатина&lt;ref&gt;В 1894 году Ашенбреннеру было 52 года (родился в 1842 году), Лопатину — 49 лет (родился в 1845 году). Они принадлежали к старшему поколению шлиссельбуржцев.&lt;/ref&gt;, совсем не посещавших столярных и токарных мастерских и все время посвящавших исключительно чтению, все мы находили великое удовлетворение как в обработке земли, так и в создании полезных или красивых предметов, выходивших из наших рук. Но Людвиг если и работал, то лишь в самое первое время, а потом его никогда в них не было видно. Вечное сидение в душной камере не могло не отражаться губительно на его организме. Он был так малокровен и худ, что товарищи говорили, что он страдал пролежнями; но никто не слыхал от него ни слова о его болезненном состоянии, и никогда к врачу он не обращался. Чем же он занимался, сидя вечно за книгами? По своим склонностям он был экономист и отдавался с безудержным рвением статистике. Во все 12 лет своего пребывания в Шлиссельбурге он не пропустил ни одной цифры в тех книгах, которые к нам проникали, и при выходе увез с собой большую кипу переплетенных тетрадей, наполненных выписками, таблицами, диаграммами и самостоятельными статьями по экономическим {{P|113|1}} вопросам и, в частности, по развитию обрабатывающей промышленности России и в особенности Царства Польского. Для меня, не имевшей в голове цифровых данных по статистике России, Людвиг Фомич составил прекрасное руководство из 13 глав, в которых сжато и чрезвычайно выпукло изложил решительно все, что необходимо знать в цифрах каждому социалисту и общественному деятелю о своей родине. Я помню тот подъем настроения, который вызвали эти лекции у меня, когда в моей памяти вместо общих положений встали стройные ряды твердых цифр. По выходе из Шлиссельбурга по моему предложению предполагалось издать эту краткую статистику в виде маленькой книжки; и если бы лица, обещавшие дополнить ее позднейшими данными, сделали это, то книга Яновича была бы первым кратким необходимым для каждого руководством по статистике России. В сфере научного исследования Янович являлся вдумчивым, осторожным и отличался чрезвычайной добросовестностью и беспристрастием; никогда он не бросал на ветер каких-нибудь непродуманных утверждений и критически, но без полемического задора относился к тому, что иногда писали другие товарищи по его излюбленной специальности.

Вечно погруженный в свои занятия или в размышления, Янович мало принимал участия в повседневных интересах и делах нашей тюрьмы: в этом отношении он, можно сказать, проходил тенью и жил исключительно тем, чем был занят его собственный ум. Среди товарищей он тяготел к тем, кто более других отдавался серьезным занятиям. Не говоря о Варынском, который так рано умер (1889 год), ближайшим другом его был Лукашевич. С ним кроме чисто научных и теоретических вопросов его связывала и национальность — Лукашевич был также литвин. Охотно встречался он также с Морозовым, Новорусским и Шебалиным, со мной и с Людмилой Александровной. Но в общем он не раскрывал другим своей души. А на душе у него, верно, всегда была тяжесть.

Случилось однажды, что я и он были на прогулке в двух смежных «клетках» в одиночестве, вероятно, потому, что ни мне, ни ему не хотелось разговаривать; но, {{P|114|1}} желая узнать, кто со мной рядом, я заглянула в соседний загончик и мгновенно отпрянула. Янович шагал по своей маленькой территории с сжатыми бровями и потупленными глазами; выражение тоски на его бледном лице со впалыми щеками было так сильно и вся фигура выражала такое страдание, что сердце у меня сжалось. И не только в этот раз, но всегда меня удручала и беспокоила печать меланхолии, которая лежала на его лице.

Как от человека необыкновенно чистого и правдивого, от него веяло чем-то особенным, я сказала бы, какой-то святостью, отрешенностью от всего мирского и обыденного.

Его сдержанность не допускала тесного сближения, но его уважали все, а мы, которые чаще встречались с ним, нежно любили и навсегда в душе запечатлели его образ.

О конечной судьбе его я упомянула в одной из предыдущих глав, а как я встретила первое известие о ней, будет сказано впоследствии&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер узнала о самоубийстве шлиссельбургских товарищей, уже находясь в ссылке в Архангельской губернии (посад Ненокса). Она пишет об этом в III томе своих воспоминаний «После Шлиссельбурга»: &quot;Вскоре после моего приезда в Неноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до сих пор скрывала. Она сказала:

— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.

Как подкошенная, грохнула я во весь рост на пол с рыданием.

Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известия, сказала:

— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.

И потом в третий раз сестра сказала:

— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.

А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем! Зачем!..» (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. III, М., 1932, стр. 38—39.)

В письме к Л. А. Волкенштейн (26 января 1905 года) Вера Николаевна писала: «Я была так страшно поражена, испугана судьбой Поливанова, Яновича и Мартынова. Когда сестра сказала, я упала и билась с криком „Зачем?“. Так было больно, так было страшно». (''Вера Фигнер'', Полн. собр. соч., т. VI, стр. 300.)&lt;/ref&gt;.

2. О Мартынове я уже упоминала, что вместе с Карауловым, Панкратовым и Шебалиным он судился по народовольческому «процессу 12-ти» и был осужден на 12 лет каторжных работ.

В декабре 1884 года вместе со своими сопроцессниками он был привезен в Шлиссельбург, где и оставался до окончания своего срока в 1896 году. В главе «Бумага» было сказано, какую услугу при смотрителе Соколове оказал нам его дневник, а в главе «Голодовка» — как быстро отступил он при этом протесте. В дальнейшей жизни его в крепости у него произошло резкое столкновение со смотрителем Федоровым, очень взволновавшее всех нас. Не довольствуясь прогулкой вдвоем, Мартынов лазил на окно своей камеры, чтобы бросить взгляд на гуляющих в огородах, чего при двойных матовых стеклах наших окон иначе как через форточку, находившуюся очень высоко, нельзя было сделать. Случилось однажды, что Федоров три раза подряд поймал его на этом. Когда в третий раз он остановил его и стал делать выговор, Мартынов плюнул ему в лицо.

Это было оскорбление действием, которое должно было повлечь предание военному суду и единственное {{P|115|1}} наказание — смертную казнь. Тотчас после того, как его увели в старую тюрьму (что делалось и при менее серьезных столкновениях с тюремной администрацией), Людмила Александровна подняла вопрос о том, чтобы не оставлять его там одного. Это значило требовать перевода и нас в ту тюрьму.

Это предложение поставило меня в очень затруднительное положение: поступок Мартынова возмущал меня; каков бы ни был смотритель, он был человек, и оскорбление, нанесенное ему, я считала недопустимым против кого бы то ни было. Мое негодование было так сильно, что я с трудом удержалась от выражения смотрителю сожаления по поводу случившегося; с другой стороны, отстать от товарищей и оставаться в полной неизвестности о том, что будет происходить с ними в старой тюрьме, казалось мне невыносимым.

Но протест не состоялся; суда над Мартыновым не было, и у нас объяснили это тем, что Лопатин послал в департамент полиции, обширную докладную записку о болезненном состоянии, в которое по временам впадает Мартынов: это состояние, по словам записки, доходит чуть не до припадков эпилепсии.

В старой тюрьме Мартынов пробыл один месяц, закованный в ножные кандалы и лишенный прогулки и книг. Затем все было предано забвению.

3. Михаил Петрович Шебалин кончил математический факультет Петербургского университета в 1882 году. Еще будучи студентом, он сочувствовал «Народной воле», занимался распространением литературы, сбором денег и оказывал партии небольшие услуги. На квартире, на которой у прачки жил Шебалин со студентами Лозинским и Недзельским, бывал Рысаков. Под Новый год товарищи по квартире устроили вечеринку, на которую хозяйка-прачка пригласила в качестве музыканта гармониста, служившего в полицейском участке. На вечеринке не обошлось без споров на политические темы: поспорили Рысаков и один из присутствовавших студентов. Когда после 1 марта начались усиленные полицейские розыски, гармонист донес, что он видел Рысакова у Лозинского и его товарища. Последствием явился обыск и арест Лозинского и Недзельского, у которого в кармане {{P|116|1}} оказался номер «Народной воли». По случайному обстоятельству Шебалин уцелел.

Весной 1882 года Шебалин познакомился с Якубовичем, позднее занимавшим центральное место в группе молодых петербургских народовольцев, и в 1883 году Якубович предложил ему нанять квартиру и устроить литографию, чтоб печатать революционные листки. Квартира была нанята, но скоро ликвидирована, потому что вместо литографии группа Якубовича решила организовать типографию, для чего потребовалась семейная обстановка. В этих целях Шебалина познакомили с Прасковьей Федоровной Богораз, которая должна была креститься, чтобы заключить с Михаилом Петровичем фиктивный брак. Крещение, а затем и бракосочетание совершил священник Аничкова дворца протоиерей Брянцев, после чего в конце апреля 1883 года молодая парочка устроила конспиративную квартиру (в доме Хрулева на углу Кукушкина моста и Столярного переулка). Прислугой сначала была принята простая женщина, а потом ее заменила интеллигентная девушка Марья Павловна Кулябко; в качестве наборщика был приглашен певчий архиерейского хора, который, однако, скоро стал обнаруживать что-то вроде психической болезни, почему и был отстранен от дела. Ни певчий, ни супруги Шебалины, ни Кулябко не имели никакого понятия о типографском ремесле и работали крайне медленно. Зато усердие было большое, и типография энергично выпускала революционные издания. Так, вышли: «Листок „Народной воли“» № 1; «Приложение к листку „Народной воли“» № 1; «Листок „Народной воли“» № 2; брошюра «От мертвых к живым» — письмо из Петропавловской крепости от июня 1882 года; письмо А. П. Корба из Петропавловской крепости «Каторга и пытка в Петербурге в 1883 году»; «Листок по поводу похорон Тургенева», где в первый раз было напечатано тургеневское стихотворение в прозе «Порог»&lt;ref&gt;Стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Порог» датировано маем 1878 года. Оно явилось откликом на процесс Веры Засулич, которую судили за покушение на петербургского градоначальника Трепова. Тургенев проявлял большой интерес к личности и делу В. Засулич. В апреле 1878 года он писал издателю  журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевичу: &quot;История с Засулич взбудоражила решительно всю Европу. Вчера в «Bien public» была статья «Fêtons nos héros» [«Будем чествовать наших героев»], и кто же эти héros? Вольтер и Засулич. Из Германии я получил настоятельное предложение написать статью об этом процессе, так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Марианной «Нови» и Засулич, и я даже получил название «der Prophet [пророк]». (М. М. Стасюлевич и его современники, т. III. СПб., 1912, стр. 150—151.) В 1882 году в «Вестнике Европы» были напечатаны некоторые стихотворения в прозе Тургенева, однако по цензурным соображениям «Порог» не был включен.&lt;/ref&gt;, и др. Сношения типографии с внешним миром вел Петр Алексеевич — псевдоним, за которым скрывался Дегаев, развивший тогда в Петербурге свою провокаторскую деятельность. В сентябре Дегаев на время исчез — он уезжал за границу, где сделал свое покаяние Тихомирову и Марии Николаевне Ошаниной, {{P|117|1}} после чего они заключили с ним соглашение, по которому ему было обещано, что его жизнь будет пощажена, если он предаст в руки партии своего патрона Судейкина и поможет убить его. С этим решением Дегаев вернулся в Россию и для всех непосвященных в его тайну продолжал в Петербурге свою прежнюю жизнь и деятельность.

Той же осенью, рассказывает Шебалин, в Петербурге при его участии происходило совещание между русскими и польскими революционерами в лице Дегаева, Якубовича (Мельшина), Росси (из Киева), Усовой, офицера Степурина и поляков Куницкого, Дембского и Рехневского; из них Куницкий был членом той группы народовольцев, которую еще в 1881 году Дегаев организовал в Институте путей сообщения. Отношения между народовольцами и польскими революционерами были в то время таковы, что, по рассказу Ив. Ив. Попова, Рехневский говорил: «В Петербурге я народоволец, а в Варшаве — член „Пролетариата“».

Незадолго до убийства Судейкина Дегаев стал уговаривать Шебалиных, до тех пор живших под своей фамилией, сделаться нелегальными и уехать из Петербурга, и Михаил Петрович переехал с женой сначала в Москву, а потом в Киев, продолжая, однако, пользоваться своим настоящим паспортом. В Киеве типографские принадлежности, переправленные из Петербурга, а частью увезенные с собой, позволили Шебалиным возобновить печатное дело. Так, сначала была издана прокламация об убийстве шпиона Шкрябы, а затем за отсутствием литературного материала из центра было решено издать местный орган под названием «Социалист» (или «Социалист-революционер»). Проспект первого номера был уже набран, когда 4 марта 1884 года типография была открыта полицией и Шебалины арестованы.

Осенью их судили по уже не раз упоминавшемуся «процессу 12-ти», причем Прасковья Федоровна была {{P|118|1}} приговорена к ссылке на житье в Сибирь с лишением некоторых прав и преимуществ, а Михаил Петрович получил 12 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург.

Первое полугодие жизни Шебалина в Шлиссельбургской крепости ознаменовано редкой по своей продолжительности голодовкой. Летом 1885 года он стал требовать, чтоб его отправили в Сибирь, и в течение 30 дней не принимал пищи. По его словам, первые дни он испытывал большие страдания, но по истечении 10 суток они исчезли и наступило полное равнодушие. Начальство всячески уговаривало его прекратить это самоистязание. Генерал Оржевский при посещении Шебалина убеждал его в невозможности добиться посредством голодовки перевода в Сибирь и на вопрос, почему вместо каторжных работ к нему применено заключение в крепости, сказал, что это сделано по высочайшему повелению. Чтобы соблазнить голодающего, около него обыкновенно ставили молоко. «На тридцать второй день, — рассказывает Шебалин, — я увидел, что в молоко попала муха, и, помню, протянув руку, вынул ее и бессознательно облизал палец. Это был конец: я тотчас выпил все содержимое кружки».

Математик по образованию, Шебалин занимался в крепости своей наукой и изучением иностранных языков. Работать в мастерской он начал, как только явилась возможность к этому, и ходил в столярную, когда в мастерские водили еще только через день и работали поодиночке, а не вдвоем, как это практиковалось позднее. Физический труд, по его словам, доставлял ему большое удовлетворение и благотворно действовал на его нервы. Быть может, вследствие голодовки его нервная система была сильно потрясена, и, как я уже упоминала, в его психике одно время замечалось колебание, которое, к счастью, вскоре прошло. Кроме меня Шебалин, кажется, {{P|119|1}} больше всех страдал от злоупотребления стуком, который происходил не только между соседями двух смежных камер, но и на большом расстоянии — с одного конца коридора на другой. «Стук так раздражал меня, что я бросался на койку, — признавался он мне, — и зарывался головой в подушку». Но никогда он не протестовал перед товарищами против истязания своих ушей и не жаловался на бесконечную трескотню.

Шебалин был ближе всех с Поливановым, Лукашевичем, Яновичем и Новорусским; часто виделся с Лопатиным, со мной и с Волкенштейн, но вообще он был в очень хороших отношениях со всеми.

Через 10 лет после заключения он получил от начальства краткую реляцию на бумажке, что жена его и ребенок умерли в 1885 году в Московской пересыльной тюрьме перед отправкой их в Сибирь.

А о рождении этого сына Шебалин был извещен полковником Новицким, который по этому поводу прислал Шебалину поздравление в то время, когда в 1884 году в ожидании суда он и его жена содержались в Киевской тюрьме.

4. Дмитрий Яковлевич Суровцев, сын сельского священника, кончил Вологодскую духовную семинарию. Физически, на мой взгляд, он носил черты сословия, к которому принадлежал, а отчетливый говор на «о» ясно указывал на то, что он вологжанин. Высокого роста, сухощавый, с демократической фигурой и лицом, он обладал светло-голубыми глазами, которые при улыбке смотрели ласково и приветливо, но обыкновенно делали выражение лица неподвижным и довольно угрюмым. С характером ровным и совершенно лишенным всякой экспансивности, он был молчалив, не любил споров и был далек от каких бы то ни было умствований и теорий. Человек миролюбивого умонастроения и темперамента, он странным образом попал в члены партии «Народная воля». Сосланный административно после «процесса 193-х», к которому он привлекался в качестве обвиняемого, Суровцев, хотя и был противником всякого насилия, принял, однако, предложение сделаться хозяином типографии, в которой печатался орган нашей партии. {{P|120|1}}

В начале 1882 года вследствие многочисленных арестов в Москве мы были вынуждены закрыть типографию, во главе которой он был, и на этот раз хозяином ее был сделан Сергей Дегаев, а Суровцев взялся быть наборщиком. Не больше как через месяц, в декабре, эта типография была арестована, как и весь персонал ее, и в 1884 году Петербургский военно-окружной суд, разбиравший «дело 14-ти», приговорил Суровцева к пятнадцати годам каторжных работ.

Попав в Шлиссельбург, Суровцев впоследствии стал совсем толстовцем и однажды пустил среди нас листок на тему «Зло родит зло, а добро — добро». Охраняющие нас жандармы хорошо понимали его характер и совершенно верно определяли его, говоря, что номер 16-й — человек снисходительный. И он действительно был таким.

Однажды его простота и нежность души вылились в очень оригинальной форме, несколько позабавившей, но еще более тронувшей нас. Он написал обращение в департамент полиции и просил нас высказаться по поводу его. Сущность прошения в это учреждение состояла в том, чтоб ему, Суровцеву, департамент дал в Шлиссельбург двух детей, мальчика и девочку, на воспитание, причем он брался своим личным трудом пропитывать их. О программе воспитания автор скромно умалчивал. Мы были поражены как сущностью этого обращения, так и наивной верой Мити в доброе сердце департамента полиции. Конечно, мы отговорили его от посылки документа, который не мог вызвать ничего, кроме насмешки чиновников.

Противник всякого убийства, Суровцев был вегетарианцем и, когда нам стали давать мясо, упорно отказывался от него. Однако, когда начальство заменило для него мясо рыбой, он потреблял ее. По совершенно непонятной причине он был решительным противником употребления горячей воды, что дало Лопатину повод дать ему в шутку прозвище Митя-Кипяток. Непривыкший к умственному труду и не имея склонности к нему, Суровцев в крепости летом занимался преимущественно огородничеством, которое очень любил, и выращивал превосходные овощи, а зимой много работал в столярной мастерской и в области физического труда выказывал значительную техническую ловкость. Кроме него, никто не {{P|121|1}} делал таких красивых ложек, ножей и вилок из пальмового дерева, какими он нас снабжал в то время, когда металлических орудий этого рода нам не давали.

После амнистии 1896 года Суровцев был сослан в Якутскую область, в один из самых жалких, диких городков этой полярной окраины — Средне-Колымск. Но и там наперекор суровой природе Суровцев завел парники и огород, доставлявшие ему громадные хлопоты. Благодаря неусыпной заботливости он сумел вырастить капусту и картофель, которые до него никогда там не выращивались. Мне рассказывали, что картофелины, необходимые для посадки, он вез в Средне-Колымск за пазухой: иначе они погибли бы от мороза. Для его личности характерно, что, собрав плоды своих трудов, Митя разделил урожай между ссыльными-товарищами и не забыл оставить долю и тому полицейскому, который надзирал над ними.

В одном из очерков, описывающих эту холодную область, Тан-Богораз&lt;ref&gt;Известный русский советский этнограф и языковед Богораз-Тан Владимир Германович (1865—1936) в 1890 году за принадлежность к партии «Народная воля» был сослан на Колыму, где жил до 1898 года. В ссылке началась его научная деятельность. Богораз-Тан принимал участие в этнографических экспедициях, изучая быт, язык и фольклор народов Крайнего Севера. После Октябрьской революции В. Г. Богораз-Тан занимался научно-исследовательской и преподавательской работой, его этнографические и литературные произведения неоднократно переиздавались.&lt;/ref&gt; в симпатичных чертах изобразил, между прочим, и средне-колымские огородные подвиги нашего оригинального товарища.

Когда к нам в крепость проник роман Толстого «Воскресение», то в одном из ссыльных, шедших по этапу вместе с Катюшей, я нашла такие черты сходства с Суровцевым, что у меня явилась догадка, не послужил ли великому художнику какой-нибудь рассказ о нем материалом для создания этого образа.

Суровцев по существу был идеалист и аскет; таким он был на свободе, когда после разгрома московской группы я нашла его в Воронеже живущим на берегу реки без всякого приюта, страдающего малярией, укрывающегося в дождливую погоду под лодкой и питающегося картошкой, сваренной в котелке.

Таким он был в тюрьме, таким же остался и по выходе из нее. Упорный труд был его долей в Якутской области, и тот же труд наполнил всю его жизнь со времени возвращения в Европейскую Россию — труд над землей, которую он любил, как настоящий крестьянин. Неприхотливый в привычках, он всегда скудно удовлет{{P|122|1}}ворял свои потребности и из того малого, что имел, всегда готов был оказать помощь другим. Как бессребреник, он вызывает иногда прямо изумление. В 1918 году, когда по случаю дороговизны несколько друзей, объединенных в комитет помощи нуждающимся шлиссельбуржцам, стали посылать ему 300 рублей ежемесячно, первую сумму, которую он получил, он отослал, несмотря на свое стесненное положение, в Вологодскую семинарию в уплату той стипендии, которую получал 35 лет тому назад! Вообще устраивать свои материальные дела Суровцев был далеко не мастер: в Якутской области в условиях, мало обнадеживающих, он непременно хотел разводить рожь и очень жалел, что по случаю отъезда из Сибири не мог довести свои опыты до конца. Не знаю почему, но когда наш товарищ Фроленко предложил ему заняться вместе с ним плодовым хозяйством в Геленджике, где у него есть участок и разведен сад, Суровцев отказался, хотя это могло значительно облегчить условия его жизни.

В 1920 году я неожиданно узнала, что он перебрался в Вологодскую губернию и живет в Тотьме в собственном домике, при котором есть огород, и этот последний прокармливает его в течение полугода, а в остальное время он довольствуется пайком в 15 фунтов муки в месяц, какой получали в то время остальные жители города. Это было так мало, что Суровцев голодал и так нуждался, что вытаскивал из крыши своего домика гвозди для обмена на продукты. «За 7 гвоздей я получил полпуда картошки», — писал он мне. А для того чтобы не погибать от холода, он разбирал плетень своего огорода. «Весной буду ходить в лес, наберу хвороста и заплету новый», — говорил он в том же письме.

Его деликатность и застенчивость были таковы, что никакая нужда не могла заставить его обратиться к кому-либо за помощью. Однажды лица, обещавшие снабжать его мукой, после первой дачи спросили, не нуждается ли он в ней. Он сказал: «Нет». И это дало повод думать, что хлебом он обеспечен, а между тем никаких перспектив в этом отношении у него не было, а передачи в силу недоразумения прекратились. {{P|123|1}}

Если все мы или почти все вышли после долгого заточения совершенно не приспособленными к жизни, то у Суровцева эта неприспособленность доходила до крайних пределов. В одном из писем он описывал мне свои приключения и бедствия при одном далеком путешествии по железной дороге: его багаж ушел без него, кажется, он не успел сесть в вагон; можно себе представить, сколько это доставило ему хлопот! В вагоне кто-то из публики сел на занятое им место — это совершенно расстроило его; а грубость соседей, мелкие неудобств, а и разные недоразумения в пути совершенно лишили душевного равновесия. Мелкие неудачи и нестроения приводили его в отчаяние: «Я думал, уж не идти ли мне в монастырь?» — писал он мне об этом путешествии.

Тюремщики в Москве, имевшие с ним дело до суда, и полицейские чиновники в Сибири относились к Суровцеву с редким доверием и почтением. Когда он содержался при одном из московских полицейских участков, его оставляли на прогулке без всякой стражи в палисаднике, выходившем на улицу, как будто умышленно искушая бежать. Но Суровцев и не подумал об этом. «Разве я мог нарушить доверие ко мне?» — говорил он по этому поводу.

В Сибири, по рассказу Шебалина, одно из начальствующих лиц выражалось о Суровцеве так: «Он совсем не похож на нас». Вероятно, он хотел этим сказать не то, что Суровцев не похож на него лично, а вообще на обыкновенных средних людей, и подразумевал высокие духовные качества Дмитрия Яковлевича.

И в самом деле, его бескорыстие, — равнодушие ко всему внешнему, материальному и какое-то детски доверчивое отношение к жизни и к людям резко выделяли его и поднимали над толпой. {{P|124|1}}

=== Глава пятнадцатая &lt;br&gt; Чатокуа ===

'''В''' 1892 или 1893 году комендант Гангардт передал нам для переплета журнал необыкновенно большого формата «Новь»&lt;ref&gt;«Новь» — популярный иллюстрированный журнал, издавался два раза в месяц с 1 ноября 1884 года по 1898 год в Петербурге. В журнале в общедоступной форме излагалась хроника современной жизни, печатались статьи по вопросам литературы, науки и искусства. Издатель и ответственный редактор А. М. Вольф.&lt;/ref&gt;, который издавал Вольф. В нем я нашла небольшую статью, которая дала новое направление моей мысли и повела к занятиям, составившим целую полосу моей жизни в крепости — полосу, полную света и здоровой радости. Исходя из того, что в сутолоке жизни и практической деятельности люди к 40—45-летнему возрасту забывают многое, чему учились в школе, в С[еверо-]А[мериканских] Штатах возникло движение, вылившееся в повторительные курсы для взрослых. Как ни проста эта мысль, она явилась своего рода откровением и была подхвачена массой народа. Центром движения сделался небольшой городок у Великих озер Америки — Чатокуа, где повторительные курсы были организованы впервые, и вскоре Чатокуа наполнилась небывалым стечением мужчин и женщин зрелого возраста, желавших обновить и пополнить свои знания. «Мне тоже 40 лет, — подумала я. — Примусь-ка и я за систематическое повторение того, чему училась в университете, и пополню свое образование изучением того, на что в свое время не обращала внимания».

До тех пор я читала все, что было и что попадало в нашу библиотеку, но ничем не занималась систематически. По образованию я была медиком, но подобно другим цюрихским студенткам относилась, как говорится, спустя рукава к изучению естественных наук, которые проходятся на двух первых курсах. Я посещала лекции минералогии, ботаники, зоологии, физики и химии, потому что прослушать их было обязательно. Но из всех этих наук меня привлекла только химия — ее я изучала по Менделееву и с удовольствием занималась в Берне в лаборатории профессора Шварценбаха; остальными предметами я пренебрегала. Скажу больше, любознательности {{P|125|1}} по отношению к природе в то время у меня совсем не было. Как источник эстетического наслаждения я ценила природу очень высоко и к красотам ее была очень чувствительна. Когда по приезде в Швейцарию я очутилась впервые в Люцерне и на мраморной площадке, вдававшейся в Фирвальдштедтское озеро, увидала панораму гор, окружавших его и чудно выделявшихся над синевой вод под густой лазурью неба, я была опьянена и в необузданном восторге стала обнимать мать и сестру, которые стояли рядом. Я поняла тогда сцену на горе Фаворе и слова апостола: построим здесь три кущи — для тебя (Иисуса), для меня и для Иоанна&lt;ref&gt;Согласно евангельской легенде, Иисус с апостолами поднялся на гору Фавор, где ему явились пророк Илия и Моисей. Апостол Петр сказал Иисусу: «Хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: тебе одну, Моисею одну и одну Илии». (Евангелие от Марка, гл. 9.) Куща — здесь в смысле шатер, хижина.&lt;/ref&gt;.

Но все это были эмоции, не выходившие за пределы эстетики. Жалкие обрывки естествознания, которые давались в институте, могли убить какой угодно интерес к нему; узкое понимание медицинского образования продолжило это равнодушие, а революционная жизнь и деятельность устранили все интересы, кроме общественных. И только в Шлиссельбурге, когда не стало ни людей, ни природы и изо всей вселенной остался клочок неба да небольшой кусок земли, только тогда мое отношение к природе изменилось и я сознала, что ничего не знаю о ней: не знаю ни истории неба, ни генезиса земли, ни состава и эволюции горных пород, из которых состоит крепостная стена и обломки которых попирает нога. Наклонишься ли к куче песка и возьмешь горсть, нагретую весенним солнцем, — не знаешь, что такое эти прозрачные кусочки, крошечные розоватые обломки и красивые блестки, тонкой струйкой сыплющиеся из руки. Вот трава, точь-в-точь такая, какая росла на кладбище в деревне; вот цветок, который я встречала в лесу, когда мы собирали ландыши, — и не знаешь названия, не умеешь обозначить их. Множество вопросов возникало в уме, и не было ответа на них.

Это поздно явившееся сознание встало во всей определенности, когда я прочла статью о Чатокуа; но сначала я пошла не по тому пути, по какому следовало. Поступая в крепость, я привезла с собой все медицинские книги, которые имела, и теперь думала прежде всего заняться повторением. Однако на первых же порах я поняла, что делаю не то, что надо, К чему мне перечиты{{P|126|1}}вать патологию и терапию, когда нет надежды когда-нибудь применять на практике медицинские знания? Зачем повторять зады, которые не расширяют моего горизонта, когда есть области, совсем для меня неведомые?

Такой областью было естествознание, и я обратилась к нему.

В нашей тогда очень бедной библиотеке была прекрасная книга Ауэрсвальда «Ботанические беседы»&lt;ref&gt;Книга Бернарда Ауэрсвальда и Э. А. Россмеслера «Ботанические беседы» в переводе А. Н. Бекетова издавалась в Петербурге в 1860, 1865, 1898 годах.&lt;/ref&gt; с иллюстрациями в красках. Я прочла ее с увлечением, а затем принялась за изучение растительных тканей под микроскопом. Микроскоп у нас был. Его купил для нас Гангардт за 50 рублей, заработанных товарищами за ограду, выточенную ими для братской могилы воинов, убитых при взятии Шлиссельбургской крепости Петром I, а необходимые реагенты доставлял бывший тогда тюремный врач Ремизов, очень внимательный ко всем нашим нуждам.

К тому же времени относится и мое занятие химией: я вновь прошла богатый содержанием учебник Менделеева «Основы химии», так много давший мне в университетские годы. Но все это не удовлетворяло меня; хотелось живого слова, указаний более сведущих товарищей.

Среди нас был естественник, арестованный в 1887 году незадолго до окончательных экзаменов, И. Д. Лукашевич.

Как студент, он подавал профессорам большие надежды, и его хотели оставить при университете. Владея методами научного исследования, он обладал такими полными и точными знаниями, что мог дать совершенно определенные ответы на все вопросы по своей специальности. Скромный по отношению к себе, он, как настоящий ученый, не был скор на обобщения и был осторожен в принятии научных гипотез и вместе с тем с очаровательной готовностью делился своими знаниями с каждым, кто обращался к нему за помощью.

К нему обратилась и я, прося прочесть ряд лекций и помочь в практических занятиях по естествознанию. Лукашевич пошел на это, а в качестве слушателей ко мне присоединились Новорусский, Морозов и отчасти Панкратов: Новорусский — потому, что он был совершенно не знаком с естественными науками, так как образование {{P|127|1}} получил в учебных заведениях духовного ведомства, а Морозов — потому, что с детства увлекался природоведением и никогда не уставал слушать то, что в этой области ему было уже известно.

Поместившись вместе с Морозовым в пятой «клетке» с самодельной большой классной доской для рисунков, Лукашевич мог иметь слушателей в смежной, шестой «клетке», куда приходила на прогулку я, и в первом огороде, который занимали на этот час Новорусский и Панкратов. Так прошли мы курс по зоологии беспозвоночных, пользуясь учебником Гертвига, и курс ботаники, по которой в библиотеке уже было несколько хороших пособий. Золотые руки Лукашевича создавали для иллюстраций изящные модели из японского воска; его {{P|128|1}} медузы и сальпы были восхитительны, а гистологические препараты и многочисленные рисунки делали все наглядным.

С 1896 года, когда мы стали получать богатые коллекции из Петербургского подвижного музея учебных пособий, мы могли перейти к минералогии, геологии и палеонтологии, которыми и занялись с великим интересом. А когда из пассивных клиентов, какими мы были вначале, музей сделал нас активными работниками по увеличению его естественноисторических богатств, практические работы по составлению гербариев и минералогических коллекций немало способствовали укреплению знаний, приобретенных из книг и из лекций Лукашевича. Новорусский как-то подсчитал все, что мы посылали в музей через доктора Безроднова, который заменил Ремизова, и мы сами были изумлены, как много за 3—4 года мы сделали для этого культурного учреждения. К сожалению, впоследствии, после выхода из крепости, мы могли убедиться, что далеко не все дошло до музея и много коллекций и препаратов после отъезда Безроднова не были доставлены по назначению. Между тем для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на белую так называемую дамскую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совершенства, что свежесть окраски и красота расположения растений восхищали не только товарищей, требовавших демонстрации наших произведений, но заслужили похвалу и на Парижской выставке&lt;ref&gt;Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже.&lt;/ref&gt;, куда их посылал музей, скрыв их происхождение из русской Бастилии. Большой досуг и необходимость с малыми средствами достигать больших результатов так изощряли изобретательность и находчивость моих товарищей, что они делали прямо чудеса. Так, для занятия физикой они при наших скудных средствах ухитрились приготовить электрофор, электроскоп и даже маленькую электрическую машинку. {{P|129|1}}

Увлекшись приготовлением коллекций по энтомологии, Новорусский, чтобы иметь материал для всех стадий развития насекомого, занялся насекомоводством. Для этого он построил «одиночную тюрьму», как я называла сделанный им из стекла двухэтажный домик с маленькими отделениями-камерами, в которые он заключал насекомых обоего пола того или другого вида. Те откладывали яйца, из которых выходили личинки; для каждого вида требовался соответствующий растительный корм, и Новорусский имел терпение каждый день посвящать часа два на поиски в разных местах нужных ему растений. Его хозяйство шло прекрасно, и когда все стадии развития насекомого были налицо, он делал из них препараты. Это были хорошенькие коробочки, оклеенные цветной бумагой, со стеклянной пластинкой вверху. В коробочке помещалось как целое насекомое, так и расчлененные части его вплоть до мельчайших усиков и щупиков, работать над которыми приходилось с помощью лупы и крошечных щипчиков; в той же коробочке находились и все стадии развития насекомого от яйца до взрослого состояния.

Находчивость Лукашевича обнаружилась во всем блеске, когда нам понадобился материал для гербариев споровых растений: он попросил для этого взять в магазине удобрительных туков один фунт сухих водорослей, а в аптеке — фунт лишайников, из которых приготовляются слизистые отвары. После тщательного разбора с неутомимым терпением он размачивал их, осторожно расправлял, прессовал, а затем с помощью лупы, микроскопа и определителя классифицировал, а затем и передавал Морозову, Новорусскому и мне для составления гербариев. Когда мы перешли к геологии, Лукашевич рисовал прекрасные карты в красках. Один вертикальный столбец такой карты заключал рисунки животных и растений, наглядно показывавшие их эволюцию в различные эпохи развития земной коры. Другой столбец показывал изменение вертикальной поверхности земного шара в те же эпохи, а третий перечислял горные породы, свойственные каждой из них. Не довольствуясь этим, те же горные породы в миниатюрных образцах он разместил наряду с рисунками животных и {{P|130|1}} растительных форм в длинном стоячем ящике, в котором был изображен вертикальный разрез земной коры.

При практических занятиях мы определяли минералы и горные породы по внешнему виду, сравнивая с образцами, которые присылал музей, и при помощи поляризационного микроскопа, присланного им; а для кристаллографии Лукашевич приготовил множество деревянных моделей, простых и сложных, и мы практиковались в определении их. Новорусский легко справлялся с этой задачей, но я часто возбуждала смех своими скороспелыми и неудачными определениями. Я с любопытством наблюдала при этом, как мой глаз постепенно воспитывался. Вначале, как путешественник, только что приехавший в Японию или Китай, не находит индивидуальных различий и туземцы кажутся ему все на одно лицо, так и я все более сложные модели принимала за однообразную фигуру, и только мало-помалу глаз научился улавливать различие углов, ребер и плоскостей.

Между работами, которые предлагал нам музей, было приготовление препаратов, в которых цветок и его разложенные части помещались под стеклом. Это выпало на долю Новорусского и мою, и мы приготовили несколько сотен изящных пластинок этого рода, снабжая их и описанием. Во всех работах на музей Новорусский отличался особенной производительностью и решительно побивал рекорд. Затем, кажется, шла я, а третье место занимал Морозов, специализировавшийся на коллекциях мхов и лишайников, которые он размещал в красивом порядке в изящных коробках из картона.

Среди занятий не была забыта и химия. Под руководством Лукашевича Новорусский и я прошли практический курс аналитической химии, что для меня было повторением, а для Новорусского — областью, до тех пор совершенно неизвестной. В это время в старой тюрьме я имела уже свою отдельную мастерскую, и анализ мы производили так, что я стояла в мастерской у открытой форточки двери, а по ту сторону ее, в коридоре, находились Лукашевич и Новорусский, так что мы все могли видеть ту химическую реакцию, которой были заняты. {{P|131|1}}

Каждый раз, когда наша группа заканчивала какой-нибудь цикл занятий, я обращалась к Лукашевичу с сияющим лицом и говорила:

— Лука, вы не поверите, какую радость испытываю я от того света, который вы бросили в мою голову!

И затем прибавляла:

— Ну, а теперь вот еще темный уголок, осветите-ка его, — и мы уславливались о дальнейших занятиях.

Так в течение нескольких лет одну за другой мы прошли главнейшие отрасли естественных наук.

Для меня эти лекции и коллективные занятия наполняли содержанием бездеятельную жизнь в крепости. Не говоря об удовлетворении, которое дает умственный труд, постоянным источником удовольствия было видеть неоскудевающий альтруизм нашего несравненного лектора, который не жалел для нас ни времени, ни труда; а то, что выходило из наших рук, доставляло нам помимо сознания, что участвуешь в культурно-просветительном деле, громадное эстетическое наслаждение. Красивого в тюрьме ничего не было, но мы создавали прекрасное, которым нельзя было не любоваться.

Все это вместе связало Лукашевича, Морозова, Новорусского и меня в тесный кружок, и в общей работе и постоянном общении окрепла дружба, не ослабевшая и после выхода из Шлиссельбурга&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер, И. Д. Лукашевича, Н. А. Морозова и М. В. Новорусского — товарищей по борьбе и заключению — связывала тесная дружба. Сохранилась интересная переписка между ними. Часть писем В. Н. Фигнер опубликована в Полном собрании ее сочинений (тома VI и VII). Неопубликованные письма ее друзей отложились в Центральном государственном архиве литературы и искусства (фонд Веры Фигнер № 1185).&lt;/ref&gt;. {{P|132|1}}

=== Глава шестнадцатая &lt;br&gt; Переписка (1897 год) ===

'''П'''оздняя радость не радует, и когда через 13 лет нам дали переписку, радости я не ощущала. На протяжении этих 13 лет родные уходили мало-помалу куда-то вдаль. Пути нашей жизни разошлись и, чем дальше, тем больше отходили один от другого. Они, родные, словно умерли… Разлука долгая, безнадежная разве не есть подобие смерти?

Если бы с самого начала мы не были лишены права переписки, это было бы великое благо: связь с родными была бы связью с миром живых. Но этого-то и не хотели: нас хотели поставить в условия, которые по отрешенности своей от всего обычного и нормального составляли бы до фантастичности причудливый, можно сказать потусторонний, мир.

Переписка должна была бы оживить связь с родными, вновь сблизить с ними, но получать письма и отвечать разрешалось два раза в год. Два раза! Уж одно это мешало сближению, расхолаживало. К тому же писем не оставляли на руках у нас — мы должны были их возвращать. Между тем всякий знает, как иной раз приятно при подходящем настроении перечитать старое письмо.

Не знаю, как другим, но мне приятно видеть почерк близких: когда я бросаю взгляд на полученное письмо, в моем уме тотчас возникает внешний образ автора, а по ассоциации — в существенных чертах и духовный облик его. Письма, писанные на машинке, как это часто делается теперь, обезличивают их, и я никоим образом не хотела бы иметь коллекцию, в которой нельзя по почерку узнать, кто писал письмо, и надо искать подпись, чтобы узнать автора.

В наших условиях получение письма вызывало не подъем настроения, а тревогу: мы волновались, но не тем возбуждением, которое охватывает при предвкуше{{P|133|1}}нии чего-нибудь приятного. Нет! То было тягостное волнение людей, которым надобно было забыть, а извне врывается напоминание и ломает покой души.

В Обломовке, рассказывает Гончаров, получение письма было явлением необыкновенным: оно нарушало ход жизни гг. Обломовых — они приходили в смятение. В их представлении письмо являлось вестником неприятностей и бед — ничего хорошего от него нельзя было ждать, и его не спешили распечатать: пусть полежит! С его появлением надо было освоиться, к его содержанию — подготовиться, и письмо вскрывалось дня через три-четыре.

У нас в ожидании, что письмо непременно вызовет тяжелое настроение, Лопатин, если получал письмо перед обедом, откладывал его в сторону, чтобы не испортить аппетита, а потом не читал, чтобы не нарушить послеобеденного отдыха.

Правда, не все были так спокойно благоразумны.

…О чем родные писали нам? Их письма были совершенно лишены общественного содержания — департамент полиции позаботился об этом. За все время единственным исключением было первое письмо, залетевшее к нам в крепость. Это было письмо в 16 страниц, адресованное мне моей младшей сестрой Ольгой.

Без всякого предисловия, которое могло бы потрясти и растрогать, она обращалась ко мне, как будто мы только что расстались при самых обыденных условиях или это было не первое, а по крайней мере триста первое в целом ряде писем, которые она могла бы написать в течение 13-летней разлуки.

Она описывала Всероссийскую промышленную выставку 1896 года в Нижнем Новгороде и съезд, который был приноровлен к ней и прошел с подъемом, необыкновенным для того времени. В связи с этим сестра писала о финансовой политике Витте и расцвете русской промышленности, вызванном этой политикой; рассказывала о развитии социал-демократического движения, окрыленного индустриальными успехами России; о борьбе между народниками и марксистами, переживавшими свой первый период натиска и бурь; о жарких схватках и ядовитой полемике, бушевавшей среди молодежи, в лите{{P|134|1}}ратуре, в семейном кругу, где экономический материализм возбуждал разногласия, споры и чуть ли не раздор.

Все содержание письма имело общественный характер, в нем чувствовалось дыхание жизни, слышались молодые, задорные голоса. Оно обошло всю тюрьму, и мы все читали его с захватывающим интересом. Но оно — эта первая ласточка — было, как я уже сказала, единственным в своем роде. Других подобных мы не получали. И если оно было пропущено департаментом полиции, то, вероятно, лишь потому, что сестра с большим искусством переплела общественную тему со сценами домашней жизни, семейными разговорами о марксизме и т. п.

Обыкновенно же родные сообщали метеорологические сведения: о засухе, бурях и градобитиях; говорили об урожае хлебов, фруктов и т. п.; много места занимали, конечно, новости семейной хроники: браки, рождения и смерти. И о чем бы ни рассказывали эти письма, они обходили всех: мы читали их, как в первые годы читали все, что к нам попадало, как читали ничтожный «Паломник», журнал духовно-нравственного содержания, ища всюду, даже в нем, намека на жизнь, на современность.

Но если переписка не удовлетворяла желания знать, что творится на белом свете, то доступная тема о домашнем очаге не одному из нас принесла тяжелое горе: в этой области сообщения бывали иногда потрясающие. Одному писали, что его старая одинокая мать осталась без приюта. По-видимому, она впала в психоз: уходила по ночам из дома и бесцельно бродила по городу; однажды ее застали в момент, когда, собрав весь свой скарб, она готовилась произвести пожар. Быть может, люди, у которых она жила, измучились от необходимости быть постоянно настороже, и старой женщине пришлось переехать в другой город. Там без родных и знакомых, без всяких средств она была вынуждена поступить в богадельню. Всякий знает, что это за учреждение. Эта мать была простая, необразованная, но гордая женщина — всю жизнь она ненавидела эти филантропические приюты для беспризорных. Тщетно товарищ просил, чтоб ему разрешили отсылать матери его тюремный заработок. Департамент отказал, но {{P|135|1}} послал 50 рублей от себя. Однако деньги вернули, и департамент дал знать сыну, что деньги не застали его мать в живых.

В семье другого было еще хуже: там был полный развал. Мать, душевнобольная, уже много лет содержалась в психиатрической лечебнице; отец, помещик, умирал от тяжелого недуга в одиночестве в провинциальной глуши, в своем имении; чужие люди окружали его, думая о наследстве; две сестры находились во вражде и не встречались друг с другом, а третья, отчужденная от них, опустилась на низшую ступень социальной лестницы. В жизни все это развертывалось годами, постепенно, а теперь падало одним взмахом, как удар молота, на голову узника.

Просты и задушевны были письма неграмотной матери Антонова, ей приходилось диктовать их. Она жаловалась на одиночество, горевала о разлуке с сыном, говорила о беспомощности своей старости и после каждого выражения горя неизменно прибавляла: «Но да будет, господи, воля твоя!»

А мы? Как и о чем могли писать мы? Запрещено было писать о товарищах, о тюремном здании, о своей камере, о тюремных порядках. К содержанию писем департаментская цензура относилась с подозрительностью, доходившей до смешного.

Однажды в письме к брату, говоря о бессонице, Лопатин привел стихи Пушкина: «И на штыке у часового горит полночная луна». И что же? Департамент полиции вернул письмо, требуя изменения текста. На стене крепости ходил часовой, а над крепостью, как над всей землей, бывала луна. Этого было достаточно, чтобы в стихе Пушкина полицейские цензоры усмотрели намек на расположение камеры в тюремном здании.

Если департамент, рекомендуя нам писать только о себе, думал найти в письмах отражение наших настроений, подметить изменение взглядов, этого удовлетворения он не получил: о своих переживаниях все молчали. Но, если внешняя сторона жизни бедна, а интенсивная внутренняя жизнь закрыта, о чем писать?

При опасении открыть уголок своей души, при запрете упоминать о том да о другом не удивительно, что {{P|136|1}} письма наши не отличались большой задушевностью: они были натянутые, искусственные; часто приходилось долго сидеть над ними, чтобы выжать наконец достаточно содержания для заполнения листа почтовой бумаги большого формата. Не посылать же его наполовину белым! К счастью, начальству надоело, хотя бы и два раза в год, читать длинные послания, и по истечении некоторого времени нам стали выдавать лист обыкновенной величины.

За 13 лет родственные связи ослабели; воспоминания потускнели; отношение к родным изменилось. Явилось, я сказала бы даже, извращение его. Когда я узнала, что мой любимый дядя умер, я почувствовала только сожаление. Трудно признаться, какое холодное, чисто рассудочное было это сожаление! А когда в судорогах упала и умерла маленькая птичка, которая жила со мной в камере, я испытала настоящее большое горе. Птичка была ручная, садилась мне на плечо, клевала рябину из моих рук. Ее мягкое, теплое тельце я могла прикрыть ладонью; она щебетала на моем столе и весело брызгала во все стороны водой, купаясь в раковине водопровода. После ее смерти я плакала целые две недели и не могла видеть без слез тот гвоздь, на котором она обыкновенно засыпала. Чтоб остановить этот поток слез, я должна была просить смотрителя перевести меня на время в другую камеру.

Да! Не писались короткие, глубоко прочувствованные письма.

Однажды, желая проверить, нет ли в письме чего-нибудь, что дало бы повод к возвращению его, Морозов прочел мне на прогулке свое длинное послание к матери и сестрам.

Когда он кончил, я сказала: «Ну что же? Отличный материал для твоего некролога». И мы смеялись. Смеялись, а надо бы плакать!

Такими же надуманными, лишенными непосредственности и простоты были многие места и в моих письмах, посланных в период 1897—1901 годов. Окаменевшая душа моя раскрылась лишь в 1903 году, когда после продолжительного вынужденного перерыва я получила известие, что моя мать больна, что она умирает, {{P|137|1}} и я почувствовала, что уж никогда, никогда не увижу ее.

…Да. Письма были не в радость, а в тягость. Департамент не знал, что делал. Чиновники думали, что дают облегчение, но это было в сущности издевательство. И если бы департамент, прежде чем давать переписку, спросил меня, желаю ли я ее, я ответила бы: «Нет»; только попросила бы не говорить об этом моей матери. {{P|138|1}}

=== Глава семнадцатая &lt;br&gt; В. С. Панкратов (1864—1925) ===

'''В''' 1898 году из крепости вышел Панкратов, а в 1902 году кончил свой срок Поливанов.

Василий Семенович Панкратов принадлежал к рабочей среде и по профессии был токарь. В детстве он испытал горькую нужду: его отец рано умер и оставил многочисленную семью, в которой все дети были мал-мала меньше. «Бедность была так велика, что мы умерли бы с голоду, если бы не помощь соседей-крестьян», — рассказывал мне Панкратов об этом периоде жизни.

В деревне, где отец его служил у помещика Корчевского уезда, Тверской губернии, Лосева, была школа, и в ней Василий Семенович получил первоначальное образование.

Как токарь, Панкратов работал в Петербурге и рано сделался революционером. Кто были те нелегальные партийные пропагандисты-народовольцы, с которыми он имел сношения, сказать невозможно, потому что все они скрывались под псевдонимами, и раскрыть их теперь уж некому. Скомпрометированный в 1881 году одним рабочим, который изменил товарищам, Панкратов, еще совсем юный, должен был перейти в нелегальные. В 1883 году, как член партии «Народная воля», он состоял членом боевой дружины вместе с Мартыновым и нашим другим шлиссельбуржцем рабочим Антоновым. Партия в то время была уже разгромлена и билась в бесплодных судорогах последних схваток. В боевых действиях Панкратову участвовать не пришлось, но горячий темперамент и боевое настроение, не угасавшие в отдельных личностях, вызвали при аресте его в Киеве вооруженное сопротивление, при котором он ранил жандарма. За это он получил 20 лет каторжных работ и был отправлен в Шлиссельбург вместе с Карауловым и Мартыновым. После приговора в Киевской тюрьме всем троим хотели обрить полголовы, но это удалось исполнить {{P|139|1}} только после отчаянного сопротивления осужденных, поддержанного буйным протестом всех товарищей по заключению.

Панкратова привезли в Шлиссельбург 20 декабря 1884 года — день, памятный для меня, потому что его посадили в камеру рядом со мной и он оказался первым соседом, которого я получила со времени моего ареста. В Петропавловской крепости меня держали в полной изоляции, и, не имев никогда соседей, я поступила в Шлиссельбург, не умея стучать и не зная тюремной азбуки, изобретенной декабристом Бестужевым&lt;ref&gt;Михаил Бестужев (1800—1871), брошенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после разгрома восстания декабристов, изобрел стенную тюремную азбуку для перестукивания с товарищами по заключению. В своих воспоминаниях М. А. Бестужев подробно рассказывал об этом (см. «Воспоминания Бестужевых», под ред. М. К. Азадовского, изд. ан СССР, М.—Л., 1951).&lt;/ref&gt; и с тех пор видоизмененной. Только в начале декабря после долгих бесплодных попыток мне удалось наконец распределить алфавит в 6 строк, по 5 букв в каждой, и я разобрала слова: «Я — Морозов. Кто вы?» — слова, которые по крайней мере в течение целого месяца выстукивал мой старый друг Морозов из камеры, находившейся по соседству внизу. Я долго не могла сообразить ни того, откуда несутся эти звуки, ни того, в какое место и чем я должна стучать. К тому же я думала, что стучит шпион. Наконец, схватив деревянную ложку, я изо всей силы простучала в кран водопровода: «Я — Вера» — и на первых порах этим ограничилась. Морозов понял…

Панкратов стучал не лучше моего; мы долго плохо понимали друг друга и отходили от стены, разделявшей нас, огорченными, а когда напрактиковались, то подружились.

Когда Панкратова привезли, ему было не более 20 лет, и то, что он таким молодым кончил свою жизнь, возбуждало во мне сострадание и жалость. Я была старше его на двенадцать лет, и мне казалось, что человеку со свежими силами должно быть гораздо труднее, чем мне. Это определило мое нежное, почти материнское отношение к его личности и выразилось в тех двух-трех стихотворениях, которые я посвятила ему.

Как часто случается при заочном знакомстве, он представлялся мне круглолицым юношей с едва пробивающимся пушком на румяных щеках, шатеном с серыми добрыми глазами и мягким славянским носом. На деле же он был смуглым брюнетом с черными как смоль волосами, с черными пронзительными глазами и круп{{P|140|1}}ным прямым носом — «настоящий цыган», как он сам отзывался о своей наружности.

В соответствии с такой внешностью Панкратов отличался пылким характером, был вспыльчив, несдержан, резок (но не со мной!) и крайне нетерпим. Жандармов он ненавидел всеми силами души и приписывал им гадкие поступки, которых, я уверена, они даже не делали. Довольно было и тех, о которых мы знали с достоверностью. Я часто успокаивала его болезненную мнительность и отклоняла вспышки, которые могли ввести его в беду. Зная его нрав, помня вооруженное сопротивление при аресте и буйство при бритье головы, смотритель Соколов, насколько я могла заметить, опасался раздражать его и не применял к нему тех репрессивных мер, какие выпадали на долю строптивых. Поэтому его пребывание в крепости прошло для него в общем благополучно.

В первых же беседах с Панкратовым через стену выяснилось, что он намерен серьезно заняться самообразованием, в чем я, конечно, старалась поддержать его. Действительно, продолжительное пребывание в крепости не пропало для него даром, и ко времени выхода он успел накопить порядочный запас знаний, что позволило ему впоследствии в Сибири принимать участие в научных экспедициях и делать геологические изыскания и даже открытия.

Как профессиональный работник, еще в детстве прошедший прекрасную практическую школу у московского оптика Левенсона, он оказался у нас в крепости мастером на все руки, делал разные превосходные вещи и наряду с Антоновым был лучшим столяром и токарем.

Ближе других он был с Антоновым, но в особенности дружил с Ашенбреннером, который был старше его больше чем на 20 лет.

По амнистии 1896 года срок его 20-летней каторги был сокращен на одну треть, и вместо 1904 года он расстался с нами в 1898 году. {{P|141|1}}

=== Глава восемнадцатая &lt;br&gt; П. С. Поливанов ===

'''Д'''альнейшие выходы долгосрочных уж не производили большого впечатления. В январе 1902 года вышел Тригони, осужденный по делу, которое было продолжением процесса 1 марта 1881 года&lt;ref&gt;М. Н. Тригони (1850—1917) был арестован 27 февраля 1881 года в Петербурге (у него дома в меблированных комнатах на Невском проспекте одновременно был задержан А. И. Желябов накануне последнего покушения на Александра II). Тригони судили в феврале 1882 года по «процессу 20-ти». За «возбуждение к бунту» одесских рабочих он был приговорен к 20 годам каторги. Более двух лет Тригони провел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Затем его перевели в Шлиссельбургскую крепость. И только в 1902 году М. Н. Тригони был выпущен из крепости и отправлен в ссылку на Сахалин.&lt;/ref&gt;. Все, что я могла сказать о нем, изложено в его биографии, помещенной в книге «Шлиссельбургские узники», и я скажу только о Поливанове, который в 1882 году был заключен в Алексеевский равелин, в 1884 году переведен в Шлиссельбург, а в 1902 году, кончив 20-летний срок, осенью вышел на поселение и был отправлен в Акмолинскую область. Оттуда Поливанов бежал за границу, но во Франции, в Лориане, в 1903 году застрелился при довольно загадочных обстоятельствах среди переговоров с Азефом и, как мне говорили, даже среди приготовлений, имевших целью террористическое выступление в России при содействии этого провокатора.

Петр Сергеевич Поливанов, сын богатого помещика Саратовской губернии, был одним из самых симпатичных людей революционного лагеря. Небольшого роста, он имел красивое смуглое лицо южного типа с правильными чертами и прелестные карие глаза газели. По натуре он был склонен к романтизму: в детстве мечтал, как, впрочем, часто мечтают мальчики, о военных подвигах и славе Наполеона. В 1878 году, будучи гимназистом, отправился в качестве добровольца в Сербию завоевывать ее независимость, а в 1882 году, сделавшись народовольцем, предпринял освобождение из Саратовской тюрьмы своего товарища по «Народной воле» Новицкого, против которого в сущности никаких серьезных обвинений не было. При этой попытке в состоянии исступления он убил сторожа (или полицейского). Сама попытка кончилась неудачей: приготовленный кабриолет с седоками опрокинулся; Новицкий, Поливанов и Райко, правивший лошадью, были задержаны толпой и так {{P|142|1}} зверски избиты, что Райко умер, а Новицкому и Поливанову дело стоило смертного приговора, который после подачи просьбы о помиловании был заменен каторгой. Свое прошение о помиловании Поливанов объяснил желанием облегчить участь Новицкого. «Я думал, что он хочет жить, — говорил он нам, — а без меня прошения он не подал бы». А между тем, как инициатор, Поливанов чувствовал, что на нем лежит ответственность за предпринятую попытку освобождения.

Одной из черт, характерных для Поливанова, было постоянное восхваление трех наций: турок, поляков и испанцев. Первым не без основания он приписывал врожденную честность, благородство и умение с достоинством держать себя в повседневных отношениях, а поляков и испанцев славословил за дух рыцарства, который находил в них. Симпатия к испанцам побудила его даже к изучению испанского языка, что смешило нас, так как книг на этом языке мы в крепости не могли надеяться получить. За эту склонность к испанцам я в шутку звала его гидальго.

Другой особенностью Поливанова была страсть к животным, в частности к птицам, за что другим прозвищем его было Pierre loiseau. С голубями у него была тесная дружба; в своей камере он предоставил в их распоряжение вентилятор, в котором они выводили птенцов. Чтобы кормить этих прожорливых сожителей, он отказывался от ужина, прося заменить его овсом, и находил удовольствие по целым часам разговаривать с ними, имитируя их воркование, и уверял, что голуби и он понимают друг друга. Наши огороды привлекали синичек, и Поливанов так приручил их, что они садились ему на шапку и клевали насыпанный на нее корм.

В равелине Поливанов испытал великие страдания, толкавшие его на самоубийство. Яркое художественное описание его переживаний он оставил в воспоминаниях, написанных в Шлиссельбурге и восстановленных после выхода из крепости. Чрезвычайная нервность с припадками почти психоза обнаруживалась в нем в течение всего пребывания среди нас и часто внушала нам тревогу. В эти периоды он удалялся от всех товарищей, не ходил на прогулку и, оставаясь в камере, весь день {{P|143|1}} буквально метался по ней взад и вперед, нервно потирая руки. Настроение его в такие моменты было крайне мрачное, недоверчивое и подозрительное, что было совсем не свойственно его милому характеру.

Хотя Поливанов не чуждался работ в мастерских, но особого увлечения ими не выказывал: главной страстью его были книги, которые он поглощал одну за другой с неимоверной быстротой. На мое удивление по этому поводу он отвечал: «Я вижу и читаю сразу 15 строк». В литературе я встречала указание лишь на один пример такой способности — ей обладал знаменитый Эмиль Золя. И такое чтение не было у Поливанова поверхностным — этому мы имели множество доказательств. Так, он передавал все содержание большого номера еженедельника «Times» с точностью почти буквальной. Изумительная память позволила Поливанову накопить большой запас знаний за те 20 лет, которые он провел в крепости. Они относились преимущественно к политической истории и к общественным наукам, тогда как к естествознанию и математике он был совершенно равнодушен.

Обладая значительным литературным талантом, Поливанов кроме воспоминаний об Алексеевском равелине, которые показывают замечательную психологическую память, оставил рассказ из тюремной жизни «Никак кончился!». А в эпоху наших стихотворных увлечений написал немало стихов на русском и французском языках.

При феноменальной памяти не удивительно, что Поливанов был хорошим лингвистом. Кроме французского и немецкого, которые он знал до тюрьмы и в крепости должен был в них только усовершенствоваться, он хорошо ознакомился с английским и вполне бегло читал на нем. О том, что он изучил испанский, я уже упоминала.

В группе людей, собранных в Шлиссельбурге, человек с таким образованием, какое имел Поливанов, не мог бросаться нам в глаза, но мне говорили, что после выхода из крепости, когда ему случалось бывать в обществе, он с его способностью хорошо говорить производил впечатление блестящего человека, {{P|144|1}}

Мое знакомство с Поливановым началось в 1878 году в Саратове, куда я приехала, чтобы служить в земстве и жить в деревне для пропаганды. Поливанов в то время был гимназистом, участвовал в кружке самообразования, имел уже определенные убеждения социалиста-народника и с революционными целями совершал экскурсии в ближайшие деревни. Из общественной квартиры Марии Антоновны Брещинской, служившей центром для саратовских землевольцев, по субботам мы часто видели маленькую фигурку с пачкой брошюр под мышкой. С таинственным видом, придерживаясь домов, фигурка пробиралась по улицам, своим видом невольно обращая на себя внимание. Указывая на нее, мы со смехом говорили друг другу: «Смотрите, Поливанов идет в народ». Действительно, по окончании субботних уроков, приняв вид опасного конспиратора, он отправлялся до понедельника куда-нибудь в окрестности, чтобы распространять среди крестьян нелегальную литературу.

Среди нас Поливанов имел немало друзей. Между ними первое место занимал, кажется, Морозов, посвятивший ему прочувствованное стихотворение, в котором можно найти намек на нередко меланхолическое настроение его друга. Большое место он занимал также в душе Шебалина; но вообще нельзя было не любить этого умного и незлобивого товарища, в котором всегда чувствовалось нечто рыцарское и вместе с тем что-то детское.

Его самоубийство на свободе, когда жизнь, казалось, открывала ему возможность деятельности и личного удовлетворения, своим внутренним трагическим противоречием глубоко потрясло всех нас, которые вместе с ним переживали и пережили бездеятельные темные годы заточения. {{P|145|1}}

=== Глава девятнадцатая &lt;br&gt; Мастерские и огороды ===

'''С''' 1893—1894 годов, когда было открыто столько мастерских, что все желающие, имели возможность работать, физический труд стал играть большую роль в нашей жизни. Теперь начальство шло в этом нам навстречу. Казенная ассигновка на всевозможный материал была щедрая, и мы выписывали непомерное количество досок, болванок для точения, фанерок часто очень дорогого дерева, лаку, картона, папки и бумаги. Одни делали изящную, другие — более грубую мебель: шкафы, этажерки, кресла и табуретки; некоторые специализировались, делая шкатулки из клена, ореха, каштана и т. п., или точили посуду, вазы и блюдца по заказу коменданта, разных служащих или для собственного употребления.

Наши изделия, как изделия интеллигентных людей, отличались красотой, а иногда большим изяществом, хотя, кроме трех рабочих (Панкратова, Мартынова и Антонова), раньше никто в руках не держал ни стамески, ни рубанка и работать учились по книжке Нетыкса. Пробуя разные методы и делая маленькие изобретения, недоступные для тех, кто работает из-за хлеба и по нужде, мы создавали иногда chefs doeuvre’ы, которые доставляли нам немало эстетических радостей. Особенно красивые вещи обыкновенно выставлялись в коридоре всем напоказ; так, был выставлен, например, буфет с резьбой, над которой Антонов работал полгода и получил за работу 25 рублей, которые распределил между всеми.

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для слесарной работы. Наконец в 1900 году «с высочайшего разрешения» устройство ее было допущено. Товарищи сами воздвигли для этого целое здание на большом дворе цитадели, по которому я и другие некогда шли в карцер, в таинственное здание, похожее на засте{{P|146|1}}нок… А теперь с 1893 года в этом прежнем застенке, в его 10 камерах, бодро работали 15—20 человек, и под конец мужчин в мастерских почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завален теперь досками для всевозможных столярных поделок.

В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики и т. п. Антонов уверял, что он может смастерить даже механизм для моторной лодки и сделать для меня фортепьяно.

Огородничество у нас процветало. По каталогам мы выписывали семена всевозможных овощей и цветов. Последних мы развели до 450 видов, и в этом особенно отличался Лукашевич, с детства большой знаток цветов и любитель ботаники. А для овощей в одном из огородов однажды нами была устроена даже выставка: на широком помосте, декорированном простынями с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы Лукашевича, томаты Попова, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Василия Ивановича и пр. Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт и доктор. Выписывая семена, Лукашевич во внимание к курильщикам, страдавшим без табака, получил контрабандно под латинским названием Nicotiana отличный сорт табака, а потом семена махорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли брожению, и началось курение сначала втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые человечество проходило в истории добывания огня: Новорусский устроил прибор для добывания его путем трения, однако вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и огниво, он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом, а кремния было сколько угодно в почве огородов; из лучинки и серы он приготовлял также сернички. Начальство, обеспокоенное дымом и табачным запахом, старалось легализовать курение. В 1896 году при посещении тюрьмы министром внутренних дел Горемыкиным доктор {{P|147|1}} Безроднов замолвил словечко о табаке как предохранительном средстве против цинги, и табак был допущен.

Так как спичек выдавалось при этом мало, то многие курильщики делили каждую на две части и таким образом удовлетворяли своей страсти.

Некоторые товарищи обнаружили такое пристрастие и любовь к огородничеству и плодоводству, что им показалась мала та территория, на которой было устроено шесть огородов для овощей и шесть «клеток», где во второе десятилетие мы разводили цветы. Они добились при Гангардте устройства еще двух огородов — седьмого и восьмого. Потом те же Фроленко и Попов отвоевали обширный двор старой цитадели. Вместе с другими товарищами они разделали его под культуру, уничтожили тот девственный луг, который восхищал меня, когда я шла в карцер, и стерли все следы той суровости, которой было окружено это скорбное место расстрела Мышкина и Минакова, казни Рогачева и Штромберга в 1884 году, Ульянова, Шевырева, Андреюшкина, Осипанова и Генералова в 1887 году.

Перед зданием исторической тюрьмы, где теперь были мастерские, товарищи завели обширные плантации табака, помидоров, огурцов и множество парников, в которых выращивали даже дыни, щеголявшие самыми громкими названиями, например «Золотое совершенство» и т. п. А Фроленко, который увлекался плодоводством, повсюду в клетках и огородах насажал фруктовых деревьев и ягодных кустов, как об этом подробно рассказано в его биографии, написанной мной.

Когда Фроленко замышлял заняться плодоводством, у нас вышло нечто вроде «принципиального теленка»&lt;ref&gt;В повести «Барская колония» С. Каронина (псевдоним Н. Е. Петропавловского), писателя народнического направления, интеллигенты — члены колонии решают вопрос о принадлежавшем им теленке и в конце концов ссорятся, возведя пустой спор на «принципиальную высоту».&lt;/ref&gt;, о котором рассказывает Каронин, описывая колонию интеллигентов.

Заработанные деньги, как я говорила, составляли общее достояние: этого хотели наши мастера. Но вот явился еретик: Фроленко обратился к нам с письмом; для почина он желал выписать два сорта интересовавших его яблонь и для этого просил дозволения взять специаль{{P|148|1}}ный заказ, чтобы заработать 10 рублей и на них выписать деревья из садоводства Регеля. Казалось, надо бы приветствовать это начинание и удовлетворить желание Фроленко в тюрьме, где не только исполнить желание, но и иметь его приходилось так редко. К тому же яблони Фроленко предполагал посадить, имея в виду не одних нас.

«После нас привезут других, — говорил он, — и они найдут наши яблони уже большими».

Но поднялся принципиальный вопрос, что это будет нарушение принципа общинности, проявление индивидуализма. Начались споры в сущности о том, приносить ли субботу в жертву человеку или человека субботе. Погорячившись, решили: специального заказа Фроленке не брать, яблони для него выписать, и не на один десяток рублей, но деньги взять из общего фонда.

Благодаря мастерским и земле, данной для обработки, тюрьма постепенно, медленным ходом развития превращалась в замкнутую трудовую общину, похожую на муравейник, — так энергично в ней происходила работа. Большинство из нас устало читать без определенной цели и без всякой системы; устало учиться без надежды к чему-нибудь прилагать знания; устало думать всегда в одном и том же цикле идей и мечты; устало скорбеть одними, всегда одними и теми же скорбями… Не имея возможности отдаваться общественной деятельности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы находили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для энергии, единственное поле, к которому можно было приложить усилия; была хотя бы такая цель, как превратить трудом бесплодную каменистую почву в «пух» и безотрадный пустырь обратить в уголок сада. Иногда товарищи делали в этом направлении чудеса. Василий Иванов культивировал на своей маленькой территории всевозможные сорта роз. Тут были розы чайные, розы моховые, гирляндные, желтые, мэденблеш и другие, названия которых и не запомнишь. Лукашевич и Новорусский сделали трубы из жести и, проведя воду, устроили в своем огороде маленький фонтан метра в полтора высоты; его тонкая струйка ниспадала в небольшой круглый бассейн, выложенный мелкими {{P|149|1}} разноцветными камешками и обсаженный кругом водяными растениями: тонковетвистой алисмой и др.

Струйка журчала и тихо плескала, как журчат и плещут ручьи на свободе… Я звала его «Бахчисарайский фонтан».

Новорусский, который, как и Лукашевич, более других заботился об украшении обстановки, в которой я жила, посадил вдоль всего забора первой клетки, которая считалась специально моей, многолетний садовый вьюнок. Он развился роскошно, и вьющиеся стебли его, поднимаясь по шпагату, каждое лето покрывали забор во всю высоту его, образуя сплошную зеленую стену, на которой местами расцветали большие белые колокольчики. При малейшем колебании воздуха эта живая стена колыхалась прекрасной изумрудной завесой. Проложив от водопровода жестяную трубку, Новорусский вывел ее в треугольный цветник, занимавший средину клетки, и устроил для меня такой же «Бахчисарайский фонтан», какой прельщал меня в огороде у него и Лукашевича.

Эта зеленая стена, совершенно маскировавшая тюремный забор, и этот журчащий фонтанчик, такой необычайный в тюремных условиях, совершенно преображали загончик, в котором я гуляла в первые годы. Тогда это был голый пустырь, на котором не росла ни одна травинка и земля лежала печальная, ровная и твердая как камень: она была убита, эта земля, в буквальном и переносном смысле убита и лежала мертвая, жесткая в своем вынужденном бесплодии. {{P|150|1}}

=== Глава двадцатая &lt;br&gt; Проволочная паутинка ===

'''П'''олучив два новых огорода и завоевав обширный двор перед старой тюрьмой в цитадели, наши землеробы не удовольствовались этими приобретениями. Похожие на мужика в рассказе Толстого «Много ли человеку земли надо», они все дальше и дальше хотели распространить свои владения; они не могли видеть равнодушно ни одного клочка необработанной земли без того, чтобы не мечтать о завоевании его. Им покоя не давала мысль, что на дворе позади старой тюрьмы растут лишь сорные травы, тогда как это бесплодное пространство можно превратить в сад с цветущими яблонями, жимолостью и сиренью.

Много красноречия и силы убеждения было потрачено ими, пока наконец в 1898 или 1899 году их упорные и энергичные домогательства увенчались успехом. «Ну, пусть! Работайте, возделывайте — только бы в тюрьме было тихо», — казалось, говорило или думало тюремное начальство.

Двор за старой тюрьмой представлял собой настоящий, никуда не годный пустырь: длинное, узкое пространство, с трех сторон затененное стенами цитадели, поросшее почти тропической крапивой и лопухом и засоренное множеством щепок и кусков коры, которую мы снимали с больших болванок для токарной. Верхний слой двора на аршин или больше состоял из тяжеловесных глыб известняка и щебня, почему на дворе и могли расти только самые неприхотливые растения. Столетняя рябина, такая же прекрасная, какая росла на переднем дворе старой тюрьмы, стояла в углу двора и одна радовала глаз среди мерзости запустения, еще более подчеркивая заброшенность этого жалкого места. И его-то наши землеробы решили превратить в прелестный уголок рая. {{P|151|1}}

Задача была трудная, и вся энергия, не находившая себе исхода, была пущена в дело: вся площадь двора была взрыта; все камни выкорчеваны; весь щебень вынесен и употреблен на мостовые в огородах и клетках.

Для посадок было необходимо создать плодородную почву. Товарищи вырыли глубокую, широкую воронку, докопались до глубокой силурийской глины, извлекли ее и, смешав с песком и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, загрязнявший все пространство. {{P|152|1}}

После этой предварительной, поистине циклопической работы должно было начаться творчество, и мне было запрещено заглядывать на место действия: товарищи хотели сделать мне сюрприз.

Настало время, и они сказали: «Вера! Иди».

День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в заповедное место, которое я видала раньше в самом хаотическом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клумбами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жимолость сизыми, бледно-зелеными листиками оттеняла темную лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными кистями красных ягод. О, чудо! Как в настоящем саду, садик отделялся от остального пространства легкой проволочной оградой.

В мягком свете кончающегося дня, овеянная теплым воздухом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом созерцании. Было так красиво… и так одиноко: перед глазами — садик, цветы, проволочная изгородь, и кругом — высокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.

«Откуда эти слезы? Почему я плачу?» — невольно спрашивала я себя, не видя причины для грусти, спрашивала и недоумевала.

…Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму, и успокоившись, я поняла: этот садик, созданный трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решетка, так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками узника, напоминала другие сады, другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплывали из темных глубин памяти, куда были запрятаны усилиями воли. Эти образы были погребены и погребенные поднимались теперь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слезами протестовали, что их считали умершими. {{P|153|1}}

=== Глава двадцать первая &lt;br&gt; Посещения сановников ===

'''В''' первое десятилетие каждые полгода нас посещал какой-нибудь сановник из Петербурга. Это были министры и товарищи министра внутренних дел, директора департамента полиции и разные генералы. Так за долгий срок заключения мы перевидали целую плеяду высокопоставленных лиц, сменявших друг друга в высших правительственных учреждениях. Военные приезжали для ревизии военного отдела крепости и заходили к нам, так сказать, попутно; остальные имели специальной целью посещение политических заключенных, оставленных не в пример обитателям других тюрем империи в ведомстве министерства внутренних дел, в частности департамента государственной полиции.

Как только тюрьма была готова, из Петропавловской крепости в нее перевезли оставшихся в живых узников ныне уже не существующего Алексеевского равелина&lt;ref&gt;Алексеевский равелин Петропавловской крепости был заложен в Петербурге императрицей Анной Ивановной в 1733 году и назван в честь ее деда Алексея Михайловича Алексеевским. В 1797 году за стеной равелина Павлом I была сооружена секретная политическая тюрьма, отличавшаяся чрезвычайно суровым режимом. Через казематы Алексеевского равелина прошли декабристы, петрашевцы, народники. В августе 1884 года тюрьма в Алексеевском равелине была закрыта в связи с крайней ветхостью. здания, которое было снесено в 1895 году.&lt;/ref&gt; — оставшихся в живых, потому что народовольцы Ширяев, Баранников, Александр Михайлов, Колодкевич, Ланганс, Клеточников уже умерли, как умер и Нечаев.

С одной стороны, перевезли тех, кто уцелел из осужденных по процессам «Народной воли» 1881, 1882, 1883 годов, а с другой — каторжан (различных политических процессов), возвращенных из Сибири, куда они были уже отправлены. Этими возвращенными с Карийских рудников были: Мышкин, Юрковский, М. Попов, Буцинский, Долгушин, Кобылянский, Геллис, Игнатий Иванов, Минаков, Малавский и Щедрин.

В октябре к первоначальным насельникам присоединили меня и восемь человек других, осужденных по «процессу 14-ти»: Людмилу Волкенштейн, Василия Ива{{P|154|1}}нова, Д. Суровцева, Немоловского и военных: Ашенбреннера, Похитонова, Ювачева и Тихановича. Потом привезли в декабре четырех народовольцев из Киева: Панкратова, Мартынова, Шебалина и Караулова. В 1885 году наш состав увеличился Лаговским, в 1886 году в январе — Манучаровым, а затем Яновичем и Варыньским, осужденными по делу польского «Пролетариата». Дальнейшее увеличение произошло в 1887 году, когда привезли сначала Лукашевича и Новорусского, а позднее — Лопатина, Антонова, Конашевича, С. Иванова и Стародворского. В 1888 году к нам присоединили Оржиха, после чего прошло 13 лет, пока в 1901 году явился Карпович, человек поколения, народившегося без нас и открывшего новую полосу революционного движения.

Первым высокопоставленным лицом, посетившим нас в январе 1885 года, был высокий, стройный, красивый генерал, товарищ министра внутренних дел, он же шеф жандармов Оржевский, о котором я упоминала в главе «Расстрелы».

Я видела его два раза в департаменте полиции, когда после ареста меня привезли из Харькова.

Теперь в Шлиссельбургской крепости, когда Оржевский входил в камеру № 26, которую занимала я, обстановка и условия были не те, что в прекрасном кабинете его в департаменте полиции. Генерал был так же изящен, красив и элегантен, каким я его видела за рабочим столом с деловыми бумагами, а я тогда, хоть и была лишена свободы, не была еще осуждена и не стояла остриженная под гребенку в безобразном арестантском халате с бубновым тузом на спине перед посетителем, явившимся в тюрьму в качестве начальства. Мне бы подумать об этом контрасте положений и замкнуться в молчании, вспомнить о гордости, о которой не к месту заметил в департаменте полиции граф Толстой в присутствии Оржевского. Но я не подумала и не вспомнила.

Первая камера направо от меня была пустая, а за ней жил кто-то; я не знала — кто. Сначала по вечерам оттуда слышались тяжелые, равномерные шаги: пять {{P|155|1}} вперед, пять назад. «Кто мог бы ходить такими крупными, тяжелыми шагами?» — гадала я. И мне казалось, что это должен быть молодой, здоровый силач, сгибавший подкову, Баранников. Когда в Одессе сестра композитора А. Рубинштейна однажды завлекла меня на оперу «Демон», написанную ее братом, то наружность Демона была как раз наружностью мрачного красавца Баранникова, и теперь его образ вставал в воображении, как только шаги неизвестного начинали вечером раздаваться справа. Молодой, здоровый богатырь, эта красивая эмблема террора, умер от цинги в Алексеевском равелине одним из первых. Убийственный режим подкашивал всего скорее организмы, казавшиеся наиболее крепкими, а люди слабосильные оказывались наиболее стойкими и выносливыми. Так, несмотря на равелин и Шлиссельбург, выжил Н. Морозов, не раз в тюрьме страдавший кровохарканьем, худой и хрупкого телосложения. Через несколько недель шаги смолкли; в часы прогулки дверь в камеру № 28 не отпиралась: узник заболел. И днем и ночью, когда бы я ни проснулась, я стала слышать не то короткий стон, не то маленький кашель, подобный стону, и этот звук не давал мне покоя: кто-то неподалеку от меня страдал, быть может, умирал. Но кто же? Баранников или кто-нибудь другой? Знаю я этого человека или нет? За каждой дверью, которую отворяли и с шумом запирали утром, когда койки поднимали к стене, и вечером, когда железо с лязгом ударяло в асфальтовый пол, я старалась угадать личность узника, запертого в келье, старалась подстеречь какой-нибудь признак, звук голоса или кашля, чтобы узнать кого-нибудь из друзей. Но из всех дверей, которых я насчитывала до тридцати, эта дверь — через камеру — особенно приковывала мое внимание.

Налево, тоже через камеру от меня, я в воображении помещала Мартына Ланганса. Мартына, как и Баранникова, не было уже в живых. Но звенящий больной голос Малавского, умиравшего в ней, вводил меня в заблуждение: он живо напоминал несколько певучий голос Ланганса.

Умирающий справа, умирающий слева. 28 человек, известных и любимых или же неизвестных, но связан{{P|156|1}}ных со мной одинаковой участью; 28 живых, но безмолвных, как мертвые, и так же не знающих обо мне, как я не знаю о них, — как было удержаться и молчать, когда по-прежнему красивый, элегантный и спокойный Оржевский вошел ко мне в камеру и спросил:

— Нет ли заявлений? — И я заговорила тем бьющим по нервам голосом, звонким и дрожащим, как говорят при волнении узники после длительного вынужденного молчания:

— Избавьте меня от ненужного мучения — от стонов больных и умирающих. Эти стоны и днем и ночью не дают мне покоя… Переведите их подальше от меня… Неужели здесь для больных нет больницы?..

Оржевский молча выслушал и молча вышел.

Больной справа, больной слева остались на прежнем месте. Безрезультатны были и другие заявления, сделанные Оржевскому.

Василий Иванов принес жалобу, что по дороге в карцер за разговоры стуком жандармы его били. Генерал обратился за подтверждением к тюремному врачу, на которого сослался Иванов. Но молодой военный врач трус Заркевич не подтвердил слов Иванова, хотя после избиения самолично приводил Иванова в чувство. Не удивительно, что на жалобу Оржевский пожал плечами.

А на заявление кого-то из больных туберкулезом, что истощенный организм не может переносить арестантских щей и каши, Оржевский с улыбкой заявил, что каша — отличная вещь, он очень любит и сам ест ее.

Осенью того же года явился другой сановник — П. Н. Дурново, которого я увидела тогда впервые.

В камере было холодно. В первые годы всегда было холодно. Быть может, скупились на дрова или заслонка в коридорной трубе, проводившей пар в калорифер, не была вполне открыта, а я не подозревала о существовании ее и никогда не заявляла смотрителю о холоде. Возможно, что ощущение холода зависело и от малокровия, которым я страдала, но только я и в камере оставалась обыкновенно в нагольном полушубке, в котором выходила на прогулку.

В полушубке я была и в тот час, когда в сопровождении большой свиты ко мне вошел Дурново, маленький, {{P|157|1}} живой сановник с лицом, выражающим самодовольство.

— Почему вы в полушубке? — обратился он ко мне.

— Мне холодно, — ответила я.

— Странно, я не нахожу, чтоб здесь было холодно, — возразил он.

На щеках Дурново горел румянец; от него пахло портвейном. По-видимому, он только что плотно и вкусно позавтракал у коменданта, в сопровождении которого пришел делать обход: немудрено, что ему было тепло.

— Ощущение тепла и холода субъективно, — сухо заметила я в ответ.

Так, один любил кашу, до которой не дотрагивался туберкулезный больной, не имевший, кроме нее, ничего другого. Другому было тепло после хорошей еды и возлияния.

…И еще раз приходил ко мне Дурново года два или три спустя. Он вошел, как всегда, с двумя жандармами по обе стороны его особы и целой свитой из коменданта, смотрителя, его помощника и нескольких офицеров крепости. Такова из предосторожности была обстановка при всяком обходе нашей тюрьмы высокопоставленными посетителями.

— Нет ли заявлений? Как здоровье? — задал он обычные официальные вопросы и затем вышел.

И вдруг сейчас же снова дверь отворилась, и, оставив всю свиту в коридоре, Дурново вошел в камеру уже один. В эту минуту я стояла в своем халате, прислонившись спиной к стене, взволнованная и расстроенная, как всегда мы бывали взволнованы и расстроены при вторжениях в наше одиночество. Быстрыми шагами он приблизился ко мне, интимно положил руку на рукав моего халата и, ласково заглядывая в глаза, тихо молвил:

— Скучно вам здесь?

Глаза, наверное, выдавали меня, но я выговорила:

— Нет!

Рука с халата тотчас поднялась, и уже совсем другим, официальным тоном, указывая на пучок овощей, лежавших на железном столе, Дурново спросил:

— Это из огорода? — и исчез. {{P|158|1}}

Большую удачу Дурново, искавший, очевидно, случая побеседовать с кем-нибудь из шлиссельбуржцев, испытал в этот раз у Лопатина, который вел с ним долгий разговор об условиях жизни в крепости.

Тугие на хорошее, эти господа не стеснялись, когда надо было принести дурное известие. Если через пять-шесть лет заключения в крепости департамент поразил Яновича, известив его одновременно о смерти семи близких родственников, то одному женатому узнику Дурново не задумался сообщить, что его жена вышла замуж за другого.

В 1889 году посещение Дурново принесло большое несчастье нашей тюрьме, но об этом рассказано в главе «Голодовка».

Другие посетители крепости составляли пеструю галерею типов различного характера.

Приезжал неотесанный солдат, грубый, вызывающий фон Валь, начальственным тоном обращавшийся, однако, больше к чинам тюремной администрации, чем к нам. У меня в камере этот добрый христианин обратил внимание на отсутствие иконы и спросил смотрителя, почему ее нет.

— Заключенные снимают их, — объяснил тот.

Не желая входить в пререкания, я промолчала: икону сняли жандармы и, должно быть, унесли к себе на дом, видя, что мы не молимся перед ними.

Приезжали — мягко стелет, жестко спать — вежливый, ускользающий, изящный Зволянский и типично барственный бюрократ, снисходительно величественный министр внутренних дел Н. И. Дурново. Все они спрашивали, нет ли заявлений, а когда их делали, толку выходило мало, но на нервы и грубые, и вежливые действовали одинаково: каждое посещение выбивало из колеи, нервы приходили в возбуждение, болела голова, тяжелее чувствовались условия тюремной жизни.

Много раз бывал у нас как яблочко румян добродушный генерал Петров, с которым Юрковский охотно вступал в разговоры; в результате Петров обыкновенно уверял, что Шлиссельбургская тюрьма образцовая и не оставляет желать ничего лучшего. К нему, как к обычному посетителю, всего чаще обращались с просьбами {{P|159|1}} о книгах. В них всегда чувствовался недостаток: департамент присылал их через большие промежутки и в совершенно недостаточном количестве.

Три раза у нас был генерал Шебеко, но из трех лишь один раз заходил ко мне. Это было в 1887 году, и мне пришлось сделать ему серьезное заявление. Незадолго перед тем нам впервые дали бумагу и карандаш. Оторвав от пустого места какой-то книги кусочек бумаги, я написала крошечную записку, несколько ласковых слов моему товарищу и другу Юрию Богдановичу, и, расщепив переплет книги, искусно вложила записку, заклеив края черным хлебом. Первый опыт сошел благополучно, и я не удержалась от повторения. Тут вышла неудача: жандармы нашли записку. Смотритель Соколов рассвирепел. Он ворвался ко мне в камеру и в первый раз заговорил на «ты».

— С тобой обращаются по-человечески, — зашипел он с угрожающим жестом, — а ты этого не понимаешь! Записки вздумала писать. Я тебе покажу, как писать их!..

Когда Шебеко спросил: «Нет ли заявлений?» — я сказала:

— Смотритель позволяет себе грубо обращаться со мной.

Смотритель вмешался, перебивая:

— Она недовольна, что я говорю ей «ты».

— Совсем нет, — живо возразила я, — смотритель груб не со мной одной, а и с другими заключенными; недавно по его приказанию в старой тюрьме избили одного товарища (Попова), а другого грубостью и придирками смотритель довел до того, что он ударил доктора, желая покончить счеты с жизнью. Со мной же он говорит так, как порядочные люди не говорят с прислугой. Я заявляю: если это будет продолжаться, я дам отпор.

На это Шебеко проникновенным голосом, полным сочувствия, сказал:

— Вы имели несчастье попасть в эту тюрьму: всякий отпор с вашей стороны только ухудшит ваше положение. {{P|160|1}}

Я ожидала, что смотритель будет вымещать на мне злобу, но, вероятно, он получил соответствующее внушение, потому что ходил совершенно удрученный и уже не подумал задевать меня, а вскоре затем, после самосожжения Грачевского, он был уволен.

Мягкое отношение Шебеко в случае со мной резко отличалось от того, которое он выказал при следующем визите. Началось с того, что, войдя к Шебалину, он обратился к смотрителю с вопросом:

— Это что за дерзкая физиономия?

В следующей камере, у Тригони, на какое-то незначительное заявление Шебеко разразился громогласными упреками на требовательность людей, лишенных всех прав состояния, и, выходя, рекомендовал смотрителю:

— Розги, г-н смотритель, розги!

То же упоминание о розгах он повторял у Конашевича и, наконец, у Л. А. Волкенштейн разразился целым потоком брани:

— Вы отвратительно ведете себя, — говорил он ей, — только и знаете, что сидите в карцере! — и т. д. И закончил фразой:

— В инструкции есть розги!

Когда вся тюрьма узнала об этих ничем не вызванных грубых выходках Шебеко, сейчас же было решено, что надо реагировать на них и не допускать повторения. Все сошлись на предложении, сделанном мною, бойкотировать Шебеко и при следующем посещении не принимать его, ни с чем не обращаться, на вопросы не отвечать. Жандармы подслушивали разговоры на прогулке, отчасти понимали разговор стуком. Можно было думать, что наш сговор не останется тайной для тюремной администрации и что в ожидании неприятностей Шебеко больше не приедет. Однако через год или полтора явился и к первой зашел к Л. А. Волкенштейн.

— Ваша матушка… — едва начал он, чтоб передать первую весть о матери, как Волкенштейн, не взятая врасплох, прервала его словами:

— От вас я не желаю слышать даже о матери…

Шебеко вышел и больше не заходил уж ни к кому. Чем было вызвано его поведение во второй приезд к нам, осталось загадкой, в свое время немало занимавшей нас. {{P|161|1}}

Из других высокопоставленных лиц стоит упомянуть о Горемыкине. Старый, расслабленный и изможденный, он показался нам полнейшей, развалиной физически, а духовно — человеком, совсем из ума выжившим. Вопросы, крайне лаконические, которые он задавал, носили характер совершенно анекдотический. Так, у Панкратова он однословно вопросил: «Насекомые?» Тот подумал, не о клопах ли спрашивает его превосходительство, не идет ли речь об опрятном содержании камеры. Оказалось, министр слышал о коллекциях по энтомологии, которые составляли некоторые из нас.

Другим он также бросал одногласно: «Камни?» И смотритель, видя недоумевающий взгляд, разъяснял, что его превосходительство задает вопрос о минералогических коллекциях.

Когда очередь дошла до меня, я высказала жалобу на то, что мы совершенно лишены умственной пищи, так как если раньше департамент хоть изредка снабжал нас книгами, то в последние годы всякий приток их прекратился и мы обречены на полную умственную бездеятельность.

Некоторые товарищи сделали подобные же заявления. Это не осталось без результата: департамент определил, что на пополнение библиотеки ежегодно будет отпускать 140 рублей.

Было удовлетворено и другое заявление: многие указывали Горемыкину, в каком напряжении держит наши нервы пребывание рядом с нами двух психических больных — Конашевича и Щедрина. Непрерывное, однообразное пение одного и периодические буйные выходки другого постоянно тревожили тюрьму.

Оба были увезены в Казань, где как неизлечимые были помещены в лечебницу для душевнобольных. Третий душевнобольной — Похитонов, как уже сказано в отдельной главе, был увезен раньше.

Еще приезжал к нам Святополк-Мирский, а потом генерал Пантелеев. Приезд первого дал новый импульс для нашей индустриальной деятельности. С. Иванов просил разрешить передачу родным произведений нашей работы, и это было разрешено. Каждый хотел послать что-нибудь своим близким и блеснуть искусным {{P|162|1}} произведением своих рук. Я приготовила прекрасную минералогическую коллекцию на собственноручно выточенных блюдцах, коллекцию водорослей, мхов и лишайников и маленькую шкатулку из ореха, покрытую мозаикой, с инициалами матери. Я была уверена, что все дойдет по назначению, как доходили посылки других товарищей. Каково же было удивление, когда впоследствии родные сообщили, что они ровно ничего не получали. «Мы не хотим, чтоб эти вещи стали реликвиями», — сказали в департаменте, когда кто-то из родных пришел получить их. Только благодаря настойчивости моей сестры Ольги ей удалось выручить одну {{P|163|1}} вещь — шкатулку с игрушками, которые я сделала для ее маленького сына. Остальные вещи так и пропали без вести.

Генерал Пантелеев, сухощавый старик живого темперамента, оказал Морозову содействие в том, чтоб его рукопись «О строении вещества»&lt;ref&gt;25-летнее одиночное заключение в мрачных стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей не сломило Н. А. Морозова. Совершенно больной, слабый телом, но сильный духом, Николай Александрович создал в тюрьме свои первые научные работы. Морозов углубленно занимался естественными и физико-математическими науками. В заключении, вспоминает Морозов, я «начал писать свои вышедшие потом книги „Функция, наглядное изложение высшего математического анализа“ и „Периодические системы строения вещества“, где я теоретически вывел существование еще не известных тогда гелия и его аналогов, а также и изотропов и установил периодическую систему углеводородных радикалов как основу органической жизни. Там же были написаны и некоторые другие мои книги: „Законы сопротивления упругой среды движущимся в ней телам“, „Основы качественного физико-математического анализа [и новые физические факторы, обнаруживаемые им в различных явлениях природы]“, „Векториальная алгебра“ и т. д.». (См. ''Н. А. Морозов'', Повести моей жизни, т. I, М., 1961, стр. 18.) С 1905 года, после освобождения из Шлиссельбурга, Морозов посвятил себя научно-педагогической деятельности в области химии и астрономии. В 1911 году Морозов за сборник стихов «Звездные песни» был приговорен к еще одному году заключения — на этот раз в Двинской крепости. В дальнейшем продолжал плодотворную научную работу. В 1918 году, в частности, Н. А. Морозов выдвинул предположение о том, что новые звезды могут возникать в результате взрыва уже существующих светил под влиянием распада радиоактивных веществ. После Октябрьской революции Морозов занимал пост директора Естественнонаучного института им. Лесгафта. В 1932 году был избран почетным членом Академии наук СССР. Умер Николай Александрович в 1946 году.&lt;/ref&gt; была передана для рассмотрения и отзыва химику, в котором он надеялся встретить сочувствие своим научным исканиям. Рукопись департамент действительно передал, но не тому лицу, которого выбрал Морозов, а химику Коновалову. Тот прислал хвалебный отзыв о труде Морозова, но как сторонник неразложимости элементов прибавил, что принципы Лавуазье на этот счет остаются в науке незыблемыми.

Кроме разговора о рукописи Пантелеев затронул и вопрос политический.

— Вы боролись против самодержавия, — сказал он тоном победителя, — но это самодержавие теперь крепче, чем когда-либо.

Морозов, непобежденный, отвечал:

— Пусть ваше мнение таково, но я остаюсь при убеждении, что только политическая свобода даст России возможность развиваться и процветать.

Министры Сипягин и Плеве не приезжали в Шлиссельбург. Мы даже и не знали в то время, кто стоит у власти.

Предшествующий рассказ был бы неполон, если бы я не назвала двух лиц, которые, не принадлежа к серии тех, кто в качестве представителей высшего надзора над русской Бастилией являлся к нам в роли начальствующих, нашли тем не менее доступ в запретный для всех Шлиссельбург.

Эти двое были высокий иерарх православной церкви петербургский митрополит Антоний и аристократка, престарелая княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, сестра русского комиссара, вводившего конституцию в Болгарии, но о них будет сказано в отделе прибавлений. {{P|164|1}}

=== Глава двадцать вторая &lt;br&gt; Книги и журналы ===

'''Я''' уже говорила, как бедна была тюремная библиотека при нашем поступлении в крепость, когда чтение представляло единственное доступное нам занятие.

С годами книгами мы стали богатеть. Кроме всего того, что передавал нам Гангардт, кое-какой, хотя и очень беспорядочный, материал давали нам для переплета жандармы. Большей частью это были «приложения» к дешевеньким журналам, которые они выписывали для себя, нелепые романы с самыми забористыми названиями и описанием любовных и уголовных приключений. Чтобы воспользоваться даровым переплетом, иногда нас так перегружали этим хламом, что мы отказывались затрачивать на него свой труд. В первое десятилетие тщетно время от времени мы составляли обширные списки сочинений, которые хотели иметь в библиотеке. Тюремное начальство отправляло их в департамент, а тот клал под сукно или отвечал с иронией, что на это непомерное требование пришлось бы затратить 100—200 рублей. А когда при обходе камер одним из высоких посетителей кто-то попросил книг для легкого чтения, ответом было, что беллетристику нам не дают, чтоб нас не волновать.

Однако благодаря обращениям Морозова к посещавшим нас особам наш научный отдел понемногу пополнялся. Но особенно много хороших книг было куплено с 1895 года, когда при Гангардте у нас явились заработанные деньги и мы могли употреблять их на пополнение библиотеки. Как только накоплялось несколько десятков рублей, мы представляли список нужных нам произведений, и они приобретались после местной и столичной цензуры; не обходилось при этом и без курьезов: {{P|165|1}} однажды не дозволили выписать книгу Мертваго «Не по торному пути»… Не разобрали, что это книга по агрономии; и в то время как нам вернули отнятую в 1889 году «Социологию» Спенсера.. не разрешили выписать Коллинза «Изложение социологии Спенсера»… В дальнейшие годы были запрещены Горький и Чехов.

Я уже упоминала, что в 1896 году, после посещения Горемыкина, на пополнение нашей библиотеки департамент определил давать 140 рублей в год, предоставляя нам составлять список книг, разумеется, при этой же цензуре. В то время нас было 20 человек, и возникал вопрос, что положить в основу составления списка. Одни считали высшим принципом решение по большинству голосов. При таком способе совершенно игнорировались индивидуальные потребности таких специалистов, как Лукашевич, Морозов, Янович, так как выписывались бы только книги, собравшие большинство. Другие предлагали 140 рублей делить на 20 и предоставить каждому на приходящуюся долю выписывать то, что он хочет; если же доля для покупки недостаточна, входить в соглашение с другими для приобретения книги сообща. Эта система позволяла, отказавшись от своего пая или части его, помогать нуждающимся в дорогих специальных пособиях, и, когда после многих споров она была принята, мы стали в складчину делать друг другу подарки. Так, Морозову мы выписали журнал Физико-химического общества, потом английский журнал «Chemical News», а Яновичу — превосходный ежегодник на английском языке. В складчину стали выписывать немецкий еженедельник «Naturwissenschaftliche Wochenschrift» и английский журнал «Knowledge» и т. п. Надо сказать, что научными новинками интересовались все. Когда прочли о радии, о гелии, вся тюрьма пришла в движение и разговорам о радиоактивных веществах не было конца; существует или не существует эфир — вопрос, по которому расходились Морозов и Лукашевич, возбуждал горячие прения; а первые новости об аэропланах были встречены с энтузиазмом. «Откровение {{P|166|1}} в грозе и буре» Морозова, написанное в Шлиссельбурге, объяснявшее «Апокалипсис» на основании астрономической карты неба, повергло всю тюрьму в волнение. Покачивая головой, Лопатин с соболезнованием спрашивал: «Уж нормален ли Морозов, погрузившийся в изучение Библии и писаний святых отцов, не уклон ли это в mania religiosa?» А Антонов с восторгом объявлял, что Морозов гениален и будет европейской известностью.

Мы получали «Русское богатство» спустя год после выхода; внутреннее обозрение иногда вырезывалось, иногда оставлялось; получали «Мир божий» &lt;ref&gt;«Мир божий» — ежемесячный литературный и научно-политический журнал либерального направления, выходивший в Петербурге с 1892 года. Фактическим руководителем его был А. И. Богданович. В научно-политическом отделе печатались политические обозрения, критические заметки, рецензии, статьи и т. д. Со второй половины 90-х годов журнал вел борьбу против народничества в основном с позиций «легального марксизма». В «Заметке к вопросу о теории рынков» и в других работах В. И. Ленин подверг критике выступления «легальных марксистов» в журнале, подчеркивая, что «Мир божий» допускает марксизм только «из моды». (См. ''В. И. Ленин'', Соч., т. 34, стр. 13.) В журнале сотрудничали М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве, М. К. Лемке и др. В литературном отделе печатались М. Горький, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, В. В. Вересаев и др. В 1898 году в «Мире божьем» В. И. Ленин опубликовал рецензию на книгу А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В 1906 году журнал был закрыт цензурой.&lt;/ref&gt; и «Русскую мысль»&lt;ref&gt;«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, основанный в Москве в 1880 году. После закрытия «Отечественных записок» (1884 год) его сотрудники сосредоточились в редакции «Русской мысли», которая стала органом либерально-народнической интеллигенции. В 90-е годы на страницах журнала отражалась полемика между марксистами и либеральными народниками. В литературном отделе «Русской мысли» сотрудничали Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. М. Горький, А. П. Чехов и др. В «Русской мысли» печатал «Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунов; выступали видные буржуазные ученые Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, М. М. Ковалевский и др. После 1905 года журнал возглавил П. Б. Струве, превративший его в орган правого крыла кадетской партии. В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею буржуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к государству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“, „марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радикализм“». (''В. И. Ленин'', Полн. собр. соч., т. 16, стр. 459.) В 1918 году журнал был закрыт за злобную клевету на Советскую власть. Белоэмигрант Струве возобновил издание его за границей.&lt;/ref&gt;. Однажды при Гангардте мне удалось выхлопотать «Вестник Европы»&lt;ref&gt;«Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходивший в Петербурге ежемесячно с марта 1866 по март 1918 года. Был органом буржуазного либерализма. В. И. Ленин писал о «Вестнике Европы»: «Есть направление у „Вестника ''Европы“'' — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской, чиновничьей и так называемой интеллигенции из „приличных“ (желающих быть приличными, вернее) либералов». (''В. И.'' Ленин, Соч., т. 34, стр. 380.) В журнале печатались научные статьи, историческая беллетристика, а также хроника и библиография; существовал отдел внутренней и внешней политики. В разное время к участию в журнале были привлечены многие крупные публицисты, ученые, писатели: М. М. Ковалевский, И. И. Мечников, В. И. Семевский, С. М. Соловьев, В. В. Стасов, А. К. Толстой, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский и др. В 1917 году журнал поддерживал буржуазное Временное правительство, выступал против большевиков.&lt;/ref&gt; даже за текущий год.

В другой раз я уговорила его преемника Обухова давать нам газету «Сын отечества» с условием возвращать немедленно по прочтении. В следующем году он на это уже не пошел, но смотритель Гудзь приносил нам еженедельную газетку «Воскресенье», а потом «Петербург». В них хотя очень коротенькая, но все же была внутренняя хроника, из которой в 1900 и 1901 годах мы знали о пробуждении России, студенческом движении, беспорядках, манифестациях и т. д.&lt;ref&gt;В конце 90-х — начале 900-х годов в Петербурге ежедневно выходило немало газет самого различного направления. Среди них «Сын отечества» (1862—1901) — политико-литературная газета правительственного направления, была рассчитана на массового читателя, в ней печаталась официальная и светская хроника, отдельные литературные новинки. «Воскресенье» (1887—1905) — еженедельный иллюстрированный журнал (Фигнер ошибочно называет его «газеткой») реакционно-религиозного направления. Вера Николаевна упоминает, вероятно ошибочно, газету «Петербург» (1868), которая в этот период не издавалась. Возможно, Фигнер имеет в виду реакционную «Петербургскую газету» (1867—1917) или «Петербургский листок» (1864—1917) — газету в основном правительственного направления, освещавшую события городской жизни, новости литературы и т. д.&lt;/ref&gt;

Большое место в нашем чтении занимали два журнала: это были, с одной стороны, «Хозяин»&lt;ref&gt;«Хозяин» — иллюстрированный сельскохозяйственный и экономический журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 года. Он был рассчитан на крупных землевладельцев и зажиточных крестьян. Основные отделы журнала: новости естествознания и агрономии, торговый, полезные рецепты для людей и животных и т. д.&lt;/ref&gt;, защитник промышленности добывающей, а с другой — «Вестник финансов», славословивший финансовую политику и покровительственную систему Витте, журнал, который нам аккуратно высылал сам департамент полиции. По своим прежним стремлениям большинство из нас тяготело к крестьянству и стояло за интересы земледелия; но были у нас и поклонники Витте. Так, Похитонов начал заговариваться именно на прославлении защиты интересов крупной промышленности и неумолчно рассуждал о благодетельности введения золотой валюты и винной монополии. Вообще же читали и интересовались этими {{P|167|1}} двумя журналами решительно все. Только из них черпали мы сведения об агрономическом положении России, и они же давали главную пищу для обсуждения разных экономических вопросов, которые всегда были так близки нам. Когда на свободе происходили жаркие споры, выгодны или не выгодны для земледельческой России высокие или низкие цены на хлеб, то и мы задним числом волновались этим вопросом, сходились или расходились по поводу него. Иногда чтение «Хозяина» вело к курьезам, вызывавшим смех. Однажды номер журнала был полон жалоб на земледельческий кризис, низкие цены и прочее, а тут как раз жандармы купили нам лука для посадки и по обыкновению заплатили дорого. Тогда один из наших землеробов, указывая на статью и на цену лука, возмутился.

— А еще говорят, что в земледелии кризис… — сказал он.

В связи с интересом к земледелию стоит выписка нами журнала Демчинского&lt;ref&gt;Публицист, инженер путей сообщения Н. А. Демчинский в 1900 году сотрудничал в реакционной суворинской газете «Новое время», помещая статьи о прогнозах погоды. В 1900—1903 годах издавал журнал «Климат».&lt;/ref&gt;, разрабатывавшего вопрос о влиянии фаз луны на метеорологические явления. Уверовал в Демчинского наш землероб М. Попов, усердно читавший все его писания.

Зимой 1895/96 года Гангардт передал в переплетную журнал «Новое слово»&lt;ref&gt;«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1897 годах. Под руководством С. Н. Кривенко «Новое слово» стало органом либерального народничества. С апреля 1897 года издание перешло в руки «легальных марксистов», в редактировании журнала участвовали П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и др. «Новое слово» было первым легальным марксистским журналом в России. В. И. Ленин, Г. В. Плеханов использовали его для пропаганды идей научного социализма. В. И. Ленин поместил в журнале работы «К характеристике экономического романтизма» (1897, № 7, 10, за подписью «''К. Т-н''») и «По поводу одной газетной заметки» (1897, № 1). В журнале печатались статьи Ф. Энгельса, воспоминания П. Лафарга о Карле Марксе и др. В литературно-художественном отделе сотрудничали А. М. Горький, В. В. Вересаев, А. С. Серафимович и др. Последний номер журнала в декабре 1897 года был конфискован властями, а сам журнал закрыт за «вредную деятельность». «Новое слово» пользовалось большой популярностью, тираж его достигал 4500 экземпляров.&lt;/ref&gt;. Новое слово! Мы не слыхали его за весь период, который прошел с тех пор, как 15 лет тому назад мы постепенно стали выходить из жизни, и последние, кто в 1887 и 1888 годах пришел к нам, никаких «новых слов» нам не принесли. А теперь со страниц журнала целая лавина их обрушилась на наши головы и возмутила нашу застывшую жизнь. Молодая, горячая мысль вызывала в нем на бой все дорогие нам начала народничества. Сыпались яростные нападки на крестьянскую общину, и на ее место ставилась свободная инициатива личности; прославлялось благодетельное по результатам первоначальное накопление капитала путем неизбежного ростовщичества и кулачества; крестьянство, которое должно было пролетаризироваться, чтобы мужик, «выварившись в фабричном котле», стал социалистом, объявлялось мелкобуржуазным. Все эти «новые» слова народившейся русской социал-демо{{P|168|1}}кратии имели действие идейной бомбы, неожиданно взорвавшейся в нашей среде. Ведь первые ростки социал-демократического течения в 1884 году были совсем неприметны и развитие капитализма в России ставилось в литературе еще под сомнение; среди революционной молодежи преобладающее мнение о возможности развития его было скорее отрицательное. Теперь новое направление, уже окрепшее, жаждало завоеваний и побед. Вопросы ставились в самой резкой, категорической форме. За стенами крепости яростная полемика бушевала по всему революционному фронту, но ни один отзвук борьбы не проникал к нам. Теперь в наших руках был журнал, талантливо и ярко отражавший происходившую борьбу. Фабричный котел, в котором должен был перевариться мужик, закипел на наших головах. Многое было больно и обидно; многое было очень едко, задевало самолюбие и уважение к любимым идеям и людям. Впечатление от журнала было, можно сказать, глубоко потрясающее: содержание било по самым дорогим идеям и убеждениям. Тотчас среди нас обозначились различные лагери: одни торжествовали, другие чувствовали себя уязвленными. Лукашевич и Новорусский, эти террористы 1887 года, пытавшиеся повторить 1 марта, заявляли, что были социал-демократами, хотя и держались тактики «Народной воли». Их поддерживали народоволец позднейшего периода Шебалин и Янович, принадлежавший к польскому «Пролетариату». Примкнул к ним и Морозов. Им противостояли остальные — народники «Земли и воли» и «Народной воли».

И вот начались обсуждения, горячие споры, в миниатюре повторявшие то, что происходило в этот период на свободе. Каждый защищал свое кровное и вносил в спор: один — горечь обиды, другие — задор, верящий в победу, в то, что жизнь за него. И как ни странно, наш ученый, наш объективный и осторожный естествоиспытатель Лукашевич был самым ядовитым задирой и полемистом. Дело приняло наконец такой страстный оборот, что однажды я сказала: {{P|169|1}}

— Господа! В наших условиях мир между нами важнее теоретических споров. Я предлагаю прекратить нашу полемику.

Были ли эти слова каплей масла на наше бурлившее крошечное море или все мы уже поняли, что сейчас не переубедим друг друга и лучше дать время улечься тому новому, что мы узнали из журнала, только с тех пор наше разномыслие, не исчезнув, стало терять свою остроту и боевое настроение вошло в берега. Те же споры с нашими социал-демократами, которые вели я и Людмила Александровна в пятой-шестой клетках, происходили и в других местах, где горячился С. Иванов, возмущался и кричал М. Попов вместе со своим единомышленником Тригони. Впоследствии мы уже со смехом вспоминали, как разгорелись наши страсти и как язвительно Лукашевич нападал на меня, сторонницу общинного землевладения.

Вот эти-то дебаты, много выяснившие и если не сейчас, то позже развившие свое влияние, и были причиной, почему Карпович при своем ознакомлении с нами в 1901 году сказал:

— Все затронуты духом времени: один Попов стоит аки столп народничества.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

По мере того как мы становились богаче книгами, и в частности научными пособиями, бумага, которую нам стали выдавать с 1887 года, приобретала все большее значение. Тогда благодаря ей мы могли облегчить свое круглое одиночество, отдаваясь лирике. Теперь для товарищей, избравших ту или иную специальность, была возможность накоплять необходимый научный материал, фиксировать его и, пользуясь собранными данными, заниматься творчеством в своей области.

Работая систематически изо дня в день, Морозов мог создать одно из своих главных произведений — «Строение вещества», написанное таким увлекательным языком, что было истинным наслаждением читать его. Набрасывая множество статей, заметок и талантливых догадок по химии, физике и астрономии, он исписал целые стопы бумаги, которые при выходе увез с собой. {{P|170|1}}

О том, какой богатый материал по статистике собрал и увез из Шлиссельбурга Янович, отдававшийся в ущерб своему здоровью изучению экономических вопросов, я уже говорила.

Лукашевич, который из всех нас имел наиболее солидные знания в области естественных наук, задумал обширный труд «Элементарные начала научной философии», приготовил III и IV тома, часть V, большую часть VII, некоторые части и отделы остальных томов и, насколько это было возможно в Шлиссельбурге, подобрал материал для завершения всего произведения. По выходе из крепости он выпустил две части этого {{P|171|1}} труда — «Неорганическую жизнь земли», за которую получил от Географического общества золотую медаль, а от Академии наук — премию Ахматова&lt;ref&gt;После выхода из Шлиссельбурга (октябрь 1905 года) И. Д. Лукашевич, впоследствии известный польский ученый-геолог, автор многих крупных научных открытий, успешно занимался научной работой. С 1907 года он жил в Петербурге, а в 1919 году переехал на свою родину в Вильно, где стал профессором Виленского университета.&lt;/ref&gt;.

Не имей мы бумаги, ничто из перечисленного не вышло бы в свет.

В то время как названные товарищи занимались научными изысканиями, другие давали нам произведения литературы. Я уже упоминала о прекрасных мемуарах Поливанова об Алексеевском равелине; Фроленко под названием «Семейство Горевых» описал свое детство; Попов восстановил написанные на Каре воспоминания о своем хождении в народ и мелкие рассказы, изображавшие типы крестьян, которых он встречал; Сергей Иванов написал рассказы из сибирского быта; Юрковский, соперничая с Тургеневым, дал несколько глав начатого им романа «Гнездо террористов».

Напряду с этим Морозов обрадовал нас прекрасно написанным очерком «На заре моей жизни», от которого так и веяло наивностью ребенка и романтизмом юноши, а Новорусский, нападая на мою статью, в которой главное влияние на умы семидесятников приписывалось литературе, дал интересное исследование той ломки всех экономических отношений, которую вызвало освобождение крестьян.

При скудости литературного материала мы не раз делали попытки издавать свой журнал, но они быстро кончали свое существование. Издавали журнал Лукашевич и Новорусский; их соперником и антагонистом был «Рассвет», издателями, редакторами и сотрудниками которого были Сергей Иванов, Лаговский и Попов. Когда оба издания прекратились, задумали журнал, который должен был объединить всех. Ему дали название «Паутинка» и редакторами выбрали Морозова, Лукашевича и меня. Название намекало на то, что журнал надеется завлечь в свои сети все таланты. Но и «Паутинка» выпустила только один номер. Было и еще одно покушение на внимание публики. Поливанов и Стародворский выпустили объявление: приглашая сотрудников, они обещали ежемесячный журнал в размере «Оте{{P|172|1}}чественных записок» — 25—30 листов. Новорусский в памфлете, который обошел всех нас и был написан славянскими буквами, зло осмеял эту широковещательную рекламу. Надо было видеть расстроенное лицо Поливанова, совершенно подавленного этим язвительным листком.

— Убили младенца, прежде чем он родился, — говорил он почти со слезами на глазах.

Младенец не был, однако, убит — он родился. Но какой тощий и худосочный! Он умер тотчас же, так как был разнесен в клочки критикой Яновича, обрушившегося колоннами цифр на статью Стародворского, который делал сравнение промышленности Московского района с промышленностью всего Царства Польского. После этого «смертоубийства» других попыток изданий не было.

Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лишаются их; не ценят и бумаги, которая в обыденной жизни всегда под рукой. Но тот, кто знаком с историей государственных тюрем, знает, какое лишение долгие годы не иметь бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум, и запечатлевать знания, если есть возможность приобретать их.

Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнообразия, всех бодрящих стимулов, и то, что давали товарищи, — было ли это стихотворение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, возбуждающая новую мысль, — все было желанным даром, невозможным без бумаги и пера.

Наша жизнь была бедна, очень бедна во всех отношениях.

Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты, то для черной краски брал копоть с лампы, для голубой скоблил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной употреблял собственную кровь. {{P|173|1}}

=== Глава двадцать третья &lt;br&gt; Наш Вениамин ===

'''В''' рассказе «Счастье Ревущего стана»&lt;ref&gt;«Счастье Ревущего Стана» — известный рассказ американского писателя Ф. Брет-Гарта (1836—1902), весьма популярного в России второй половины XIX века.&lt;/ref&gt; Брет-Гарт описывает, как в лагерь клондайкских золотоискателей разлившийся горный поток принес мать, вскоре умершую, и ребенка и как беспомощный ребенок сделался для искателей золота и приключений источником неожиданных радостей, счастьем.

Подобным же счастьем и источником живительной радости для нас было появление в крепости Карповича&lt;ref&gt;Карпович Петр Владимирович (1874—1917) в 1899 году был исключен из Дерптского университета за участие в студенческом движении. Уехал за границу, где продолжал учиться. Возмущенный репрессиями царского правительства в отношении студенчества, Карпович вернулся в Россию, чтобы уничтожить известного своей реакционностью министра просвещения Н. П. Боголепова, и 14 февраля 1901 года смертельно ранил его. Карпович был приговорен к 20 годам каторги, заточен в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году переведен в Акатуйскую тюрьму, затем в Алгачи. В 1907 году Карповичу удалось бежать за границу, где он стал одним из помощников Е. Азефа — руководителя «боевой организации» эсеров. Разоблачение Азефа, оказавшегося агентом охранки, произвело на Карповича тяжелое впечатление, и он отошел от «боевой организации» эсеров. Погиб трагически при возвращении в Россию.&lt;/ref&gt;, которого в порыве нежности мы тотчас окрестили Вениамином.

Известна его история: 12 февраля 1901 года он приехал в Петербург из Берлина и 14 февраля на приеме у министра народного просвещения Боголепова стрелял и ранил в шею этого душителя университетской молодежи. Это при нем, при Боголепове, после студенческих беспорядков 1900 года были применены утвержденные в 1889 году правила об отдаче студентов в солдаты за беспорядки, и по приговору профессоров 183 студента Киевского университета и 27 Петербургского были сданы в солдаты.

Эта мера в связи с несколькими самоубийствами студентов, брошенных в казармы, возмутила всю интеллигенцию, всю учащуюся молодежь и произвела громадное впечатление на Карповича, который до Берлина сам был участником университетских волнений и как студент дважды подвергался исключению.

Дважды выброшенный из университетов за участие в борьбе студенчества против полицейских порядков и нравов, водворяемых министрами народного просвещения в храмах науки, кровно связанный со студенчеством общей борьбой, симпатиями и превратностями собственной судьбы, Карпович, придававший студенческому движению громадное политическое значение, решил оказать вооруженный протест против главного {{P|174|1}} виновника расправы со студентами. Не будучи членом никакой революционной организации, он единолично задумал свое выступление и, спешно приехав из-за границы, единолично, без чьей бы то ни было помощи выполнил его. Боголепов умер от раны, а Карпович в марте 1901 года был приговорен Петербургской судебной палатой к 20 годам каторжных работ и отправлен в Шлиссельбург.

Своим актом Карпович защитил учащуюся молодежь: после его выстрела сдача в солдаты уже не практиковалась. Своим выступлением он воодушевил молодежь, которая назвала его Смелым Соколом, и из среды этой молодежи вышел Балмашев&lt;ref&gt;Балмашев Степан Валерьянович (1882—1902) с 1900 года учился в Киевском университете. В январе 1901 года за активное участие в студенческом движении был отдан в солдаты в числе 183 киевских студентов. Осенью того же года Балмашева уволили из армии. Он приехал в Петербург, где сблизился с эсерами, хотя не имел еще твердого мировоззрения. В знак протеста против политики репрессий в отношении передового студенчества 2 апреля 1902 года Балмашев убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина в Мариинском дворце. Военно-полевой суд приговорил террориста к смертной казни. 3 мая 1902 года С. В. Балмашев был повешен в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;, через год совершивший уже от имени социалистов-революционеров подобное же самоотверженное дело.

После процессов 1887—1888 годов к нам в крепость не привозили ни одного человека с «воли». В 1901 году нас оставалась маленькая горсточка — всего 15 (из них 9 вечников). В этом малом числе мы были обречены жить без всякого притока свежих людей, вращаясь в кругу одних и тех же идей, чувств и настроений, без всякой продушины на вольный свет.

И в серой тюремной жизни год за годом меркли надежды, потухали ожидания, тускнели и стирались даже воспоминания. Мы ждали смены, ждали новых, молодых товарищей, но тщетно: смены не было и не было.

Среди таких настроений в конце марта Антонов сообщил нам, что крепостные ворота отворились: привезен «новенький» и проведен в канцелярию; а когда мы были на прогулке в начале 11-го часа, среди жандармов произошло движение: они заходили к каждому из нас и объявляли, что желающие идти в камеру или мастерскую должны сделать это сейчас же, так как позже выпускать с прогулки не будут.

Товарищи догадались, что нового узника поведут с крепостного двора в тюрьму, и те, кто, забравшись на подоконники, надеялся увидеть новоприбывшего, поспешили уйти в камеры. Я не пошла: мне было тяжело, как будто я присутствовала на похоронах кого-то близкого и дорогого. Действительно, разве это не были похороны? Хоронили молодую жизнь, неистраченную {{P|175|1}} энергию, неисчерпанные силы. Так и мы 17 лет тому назад входили в эту крепость, чтобы на долгом пути долгого периода нести сознание бесплодия своей жизни. Так понесет это сознание и он.

А по рассказу Антонова, высокий, стройный, он шел на эту жизнь бодрыми шагами; на нем не было оков, в которых привозили нас; не было арестантского халата с тузом на спине, и, улыбаясь, он махал шляпой, делая привет по направлению к окнам тюрьмы.

Появление Карповича вызвало среди нас сильнейшее волнение: мы, люди старого поколения, должны были впервые встретиться лицом к лицу с представителем молодежи, выросшей и возмужавшей за время нашего отсутствия из жизни. Как мы встретимся? Что найдем друг в друге? Будет ли между нами взаимное понимание, гармония мировоззрений? Что принесет в пустыню тюрьмы этот пришелец из потустороннего мира: какие вести, какие настроения? Кого найдем в нем: родного сына или чуждого нам подкидыша?

В 1901 году порядки в тюрьме были уже не те, что в 1884 году: изолировать Карповича, помещенного рядом с нами, теперь было немыслимо. Проходя мимо его камеры или той клетки, в которой он гулял, можно было остановиться и сказать несколько слов. Эти несколько слов легко могли перейти в длительную беседу, и мы тотчас воспользовались всеми средствами, чтоб войти с ним в тесное общение. Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы получили первые сведения о том, что делается на свободе. Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хотели знать обо всем во всех подробностях, как о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое время жил за границей.

Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в России все находилось в движении: рабочий класс, к 80-м годам едва намечавшийся, теперь как класс {{P|176|1}} промышленного пролетариата приближался к типу западноевропейскому. Объединенный, он с шумом выходил на общественную арену, требовал улучшения своего экономического положения, выступал организованно в стачках, охватывающих десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал свою грядущую силу. Возросшая численно молодежь высших учебных заведений, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицейских порядков государственного строя, в тисках державшего университеты. Волна студенческого движения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегальные типографии, издавались революционные листки, прокламации и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась новая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через 5 лет в России будет революция», — предсказывал Карпович, и он ошибся лишь в том, что революция произошла не через пять лет, а через четыре года. Но мы, ушедшие в тюрьму среди безмолвия народных масс и безгласия всех общественных элементов, не знали, верить ли такому предсказанию, боялись верить. При нас все оставалось неподвижно, протеста, кроме нашего, не было. Все спало. Ужели проснулось? Но почему же мы оставались одиноки в своем заточении? Почему к нам не присылали новых товарищей, если битва кипит, народ пробудился и рвется к победе? Ведь места в нашей тюрьме много, слишком много! Его очистили наши покойники. Почему же никто не пришел заместителем? Не преувеличивает ли Карпович? Не увлекается ли иллюзией, естественной в человеке, только что оторванном от политической борьбы?

При благой вести, принесенной Карповичем, всколыхнулись наши души, всколыхнулась и наша тюремная жизнь. Как ни легки были тюремные условия, встреченные Карповичем, сравнительно с тем, что приходилось выносить нам в первое десятилетие, он не хотел мириться с ограничениями, которые были сделаны по отношению к нему: ему не позволяли работать в {{P|177|1}} мастерских и не давали прогулки вдвоем. Эти ограничения не имели смысла, потому что постоянные сношения его с нами происходили и без совместных прогулок, а лишать человека, приговоренного к каторжным работам, возможности работать было уже совсем ни с чем не сообразно, и Карпович не намеревался подчиниться такому режиму. На этой почве с самого поступления его в крепость начались конфликты с тюремным начальством, которое, мы знали, не могло изменить предписаний, исходивших из Петербурга. Но Карпович был новичком и думал, что давлением на смотрителя и коменданта можно добиться всего. Два раза он предпринимал голодовку, которая крайне волновала нас, потому что, естественно, мы не могли оставаться безучастными к его протестам.

В первый раз дело кончилось тем, что временный военный врач, приезжавший из Петербурга, посредством обманных обещаний уговорил Карповича прекратить голодовку. В другой раз он перестал принимать пищу после того, как нам было объявлено, что останавливаться у двери его «клетки» на прогулке более не позволят. Мы тоже не хотели подчиниться этому и перестали выходить из камер. После 5—6 дней голодовки Карповича мы забили тревогу и по чувству солидарности очутились перед необходимостью начать голодать. Помня прежний опыт, я уклонилась от соглашения с другими, но мысленно уже решилась присоединиться к протесту Карповича, когда Фроленко упросил меня переговорить с комендантом и настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. Обухов пришел крайне взволнованный, весь красный от замешательства и, несмотря на мои доводы, решительно отказался допускать разговоры с Карповичем. Но я догадалась поставить вопрос:

— Неужели будет применена физическая сила против нарушителей запрета?

— Нет, физическая сила не будет применена, — сказал Обухов.

Большего не требовалось, и по моему предложению все, в том числе и Карпович, вышли на прогулку, а я {{P|178|1}} взяла на себя первой стоять у его дворика и целый час проговорила с ним. Этим вся история и кончилась.

Карпович не руководился нашим опытом и в своих действиях проявлял импульсивность, иногда без всякой нужды вызывая столкновения с начальством. Однажды по просьбе некоторых товарищей департамент прислал в тюрьму дантиста. Понятно, во избежание доноса в тюрьме следовало соблюдать порядок. Но Карпович вздумал петь и, развернув свои обширные голосовые средства, наполнил все здание звуками какой-то арии. Напрасно смотритель Проваторов раза два-три подходил к нему, прося перестать, Карпович не слушался. Тогда смотритель увел его в здание старой тюрьмы, где он и пробыл два или три дня.

Так после приезда Карповича шла наша жизнь, перемежаясь стычками и столкновениями по разным поводам.

Через два года период ограничений кончился, и он вошел равноправным членом в нашу тюремную семью.

Когда я увидела его в первый раз, он казался моложе своих 27 лет и имел очень скромный вид и тихую вдумчивую речь. Прекрасные большие серые глаза, обрамленные очень длинными ресницами, казались черными, так сильно они затеняли их. Эти глаза часто были застенчиво опущены, придавая лицу что-то девичье. Общее выражение бледного, матового лица с небольшой бородой было доброе, и мягкие черты совершенно не обнаруживали суровой решительности, необходимой для того, чтобы поднять руку на ближнего.

Его отношение к нам было отношением родного сына, а опущенные ресницы говорили о нежной почтительности, которую он принес по отношению к узникам русской Бастилии, когда входил в нее.

При первом же знакомстве мне бросилось в глаза, что он отличается не тонким, развитым умом, а здравым смыслом, не образованностью или начитанностью, {{P|179|1}} а тем знанием, которое черпается из практики жизни и общения с людьми. Было ясно, что это не человек умственного труда, способный в заключении жить книгой. И в самом деле, как только двери мастерской открылись для него, он с увлечением отдался физическому труду сначала в столярной, а потом в кузнице, где присоединился к Антонову и стал его неизменным товарищем по работе. На прогулке я часто видала его через решетку в коротком нагольном полушубке; на лице были следы копоти, на руках — темный налет металлической пыли, как у настоящего профессионального рабочего; и весь он сиял здоровой радостью, которую дает любимый физический труд. Под руководством Антонова он сделался искусным мастером и вместе с ним делал изящные вещи, сахарные щипчики и другие изделия, которые дарил нам.

Мы, старые шлиссельбуржцы, были старше Карповича кто на 10, кто на 20 и более лет, и уже одно это определяло наше отношение к нему, как к сыну. Мы изголодались по свежим людям и относились к нему с особенной нежностью; для нас его «молодая готовность», как называл Лопатин стремительность, с которой наш Вениамин, не моргнув глазом, нарушал тюремную дисциплину (например, взбирался, как кошка, на забор и перескакивал в соседнюю клетку), имела в себе что-то пленительное, как мальчишеская шаловливость, задор, не считающийся ни с какими преградами, от нарушения которых мы отвыкли. Со стороны духовной мы с радостью видели, что между нами, старыми революционерами, и им, представителем нового революционного поколения, нет той пропасти, того непонимания психологии друг друга, которого мы опасались при известии о неожиданном прибытии в крепость нового узника. {{P|180|1}}

=== Глава двадцать четвертая &lt;br&gt; Через 18 лет ===

'''П'''о-прежнему стояли белые стены крепости с угловыми башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и по-прежнему наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на плоские берега маленького острова в истоках Невы.

А внутри тюрьмы все изменилось.

Ее прежде многочисленное население к концу 1902 года сильно сократилось: нас осталось всего тринадцать. Одни — значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза; другие кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.

Для тринадцати оставшихся существовал прежний персонал охраны: на каждого узника, по вычислениям товарищей, быть может преувеличенным, приходилось 20—25 человек стражи, и содержание каждого заключенного обходилось благодаря этому не менее 7000 рублей в год — по-тогдашнему сумма крупная.

Заряженные револьверы в коридорном шкафу по-прежнему лежали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.

Первый смотритель Соколов сохранялся в памяти как злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впадавшим в буйство, и некоторыми из тех, кого уводили в карцер за стук.

Ушел за достижением предельного возраста и старый ябедник Федоров, бывший после Соколова {{P|181|1}} смотрителем почти целые 10 лет. Это десятилетие было временем переходным: в этот период под непрерывным натиском обитателей тюрьмы шаг за шагом завоевывались, расширялись и получались разные льготы.

Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная инструкция 1884 года. Но на практике уже не было речи о «хорошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом и мастерскими как награде за него. Все эти льготы давно стали достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.

После голодовки из-за книг как бы взамен пищи духовной нам улучшили пищу телесную: стали давать чай и сахар на руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с 10 копеек до 23.

С этого времени медленное умирание от истощения прекратилось и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улучшаться.

Прогулка с первоначальных 40 минут постепенно удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно время летом нас выводили даже после ужина, который давали в 7 часов вечера. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!

Мы выходили в 8 часов всего на полчаса. Но какие это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от близости реки и озера, непрерывно ласкал лицо, и грудь дышала так свободно… На небе зажигались звезды; на западе в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем. Давно заснувшая, смягчающая эмоция просыпалась в душе: все было необычайно кругом, и в душе тоже было необычайно.

Свет! Что может быть дороже света?! Нам дали его. Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к минимуму темп жизни, — все исчезло. Желтый пол, голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом и в нижней части рамы) {{P|182|1}} стерли следы темного ящика, где заключенный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света теперь стало достаточно. Дали больше и воздуха. Вместо небольшой форточки, которую первоначально открывали жандармы во время короткой прогулки, всю верхнюю часть рамы можно было откинуть и оставить открытой хоть на все 24 часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к ритмическому прибою набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбивающихся, казалось, о самые стены крепости…

Однообразие дня, который можно заполнить только чтением, одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это однообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках через решетку виднелись лица товарищей, слышался их голос, с ними велись коллективные занятия на воздухе; и труд умственный перемежался с трудом физическим у верстака, за токарным станком или в переплетной. И сама книга была уже не та: вместо 160—170 названий всевозможного хлама наше книгохранилище разрослось за 18 лет до 2000 томов разнообразного, как серьезного, так и легкого, беллетристического содержания.

Обращение с нами, если исключить крупные столкновения Мартынова и Лаговского со смотрителем Федоровым (в начале 90-х годов), установилось корректное.

Когда Федоров вышел в отставку, департамент полиции прислал на должность смотрителя человека, который с гордостью рекомендовал себя как академика и хвалился, что он читал Писарева. Быть может, благодаря дипломированному образованию (нисколько, однако, не затронувшему ума этого ограниченного человека) его и приставили к нам, предполагая, что он сумеет держать себя со старыми революционерами. Гудзь был человек лет 34—35-ти, сухощавый, с мелкими чертами моложавого незначительного лица и столь же незначительным характером. Мелкий формалист, пристававший по всяким пустым поводам, он не был находчив, этот Гусь, как мы звали его. Когда надо было чего-нибудь добиться, речистые товарищи всегда умели {{P|183|1}} заговорить его. Смущенный, он не находил нужных аргументов и отступал или уступал. Жандармы, как мы позднее узнали, не терпели его за мелочные придирки и педантизм в соблюдении правил воинского устава. Они рассказывали, что, блюдя свое офицерское достоинство, он требовал, чтоб даже жены унтеров при встрече отдавали ему честь, и когда его уволили после истории, в которой я была действующим лицом, жандармы выражали свое удовольствие в такой форме:

— Дай бог здоровья «одиннадцатой» (т. е. мне), что его от нас убрали.

Во всяком случае Гудзь не был злым: он отличался большой бестактностью, но в ней всегда чувствовалась ограниченность ума, а не злость, к которой он, кажется, был вовсе не способен. Он не умел как следует поставить себя, не знал, как держать себя, и в качестве смотрителя у нас был решительно не на своем месте. Благодаря этому и слетел с него.

К 900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники; у них, этих властей, и без нас дела было по горло. Могучее развитие социал-демократического движения, непрерывные студенческие беспорядки, выступление на политическую арену народившегося к тому времени промышленного пролетариата, громко заявлявшего о своем существовании, поглощали все внимание правительства. Революция решительно выходила на улицу, и красные флаги поднимались на городских площадях России… Где уж тут было думать о горсточке народовольцев начала 80-х годов!

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо прежнего затишья жизнь поднималась все более высокой волной; бодрое веяние протеста чувствовалось по всей стране… Высокие сановники прекратили свои регулярные посещения Шлиссельбурга. Жандармы из Алексеевского равелина один за другим оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглохли, привыкли к охраняемым и… смягчились.

Некогда словно истуканы они стояли с застывшими лицами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слы{{P|184|1}}шали или не слыхали обращений к ним — они казались глухи. Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось; их языки развязались; порой, когда вблизи не было более молодого товарища-шпиона, они вступали в целые беседы; они уже не боялись тяжелой ответственности, не опасались ни бунта, ни возможности побега; револьверы в шкафах, припасенные на этот случай, вероятно, заржавели от неупотребления.

Если высшее начальство забыло нас, какие мотивы могла иметь тюремная администрация к тому, чтобы в пределах тюрьмы стеснять нас? Вожжи ослабели: лишь бы не случилось чего-нибудь из ряда выходящего; как бы не переполошилось от чего-нибудь высшее начальство в Петербурге; как бы не дошло до ушей его чего-нибудь заслуживающего нагоняя!

В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения. Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключенного, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал — на него кричали.

В стародавние времена эти стычки приводили меня в ужас. Известно, чем кончались они при Соколове: карцер, смирительная рубашка, жестокое избиение… Каждый раз я боялась, что дело дойдет до оскорбления действием. Теперь можно было знать наперед, что, кроме крупных разговоров, ничего не будет… В общем, было затишье…

…Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Тригони, сказанные как-то незадолго до его отъезда: «Никто из нас уже не способен на энергичный протест…»

Да. Сомнение могло закрасться… Сомнение в угасании духа.

Но на чем было проявить этот дух, не мирящийся с гнетом? Против чего протестовать? Чего добиваться? За что бороться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.

13 лет не было переписки с родными. Но в 1897 году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. Надо ли, можно ли было добиться этих {{P|185|1}} свиданий? Не от местных властей зависело разрешение, а от далеких министров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучительством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..

Итак, все, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоевано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый остров, затерянный в необозримом океане. Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды воссоединиться с остальным человечеством поддерживать, насколько возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле труда.

…Покров забвения ниспал на наши души. В 1902 году для многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со времени ареста, для некоторых и того больше. Если бы помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя бы выжить. И духовное начало постепенно приспособлялось, чтоб сохранить жизнь. Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равновесие. Время, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или, если не было забыто, было забито силой воли. Страдание, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами, но не знал нас лично. Ведь у нас за двадцать лет в памяти о людях осталось пустое место — и ни одного, ни одного имени.

{{poemx1|| 
Заброшены бурей и всеми забыты…
На воле уж новое племя
Возникло; смеется, не помнит меня.
Я дал им огня,
Им солнце зажег я, сам темный, стеня
Все время, все время.}} {{P|186|1}}

=== Глава двадцать пятая &lt;br&gt; Погоны ===

Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.

2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.

Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.

— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. — Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и собирается уходить.

— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.

— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не могу.

— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.

— Ничего не знаю.

— Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?

— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.

— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер. {{P|187|1}}

— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.

Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.

Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18—20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.

Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.

В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произошло то же самое.

В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое тело; толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышался хрип.

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением слушала; мыслью каждого было; кто-то покон{{P|188|1}}чил с собой; и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни один голос не отвечал.

Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:

— Развяжите!

Значит, кто-то повесился… Руками, ногами, книгами, шваброй каждый бил в дверь и кричал:

— Что случилось?

Голос коменданта ответил:

— 28-й нарушает дисциплину.

Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют нарушением дисциплины?!

Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал: «Караул!» Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и наверху. Тюрьма неистовствовала.

И в третий раз повелительно раздался громкий голос коменданта Обухова:

— Доктора!

Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буйное отделение умалишенных.

Наутро измученные, с упавшими нервами мы вышли в восемь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которой закрыл стекло.

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого — Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов шел в карцер, — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели на него смирительную рубашку и при насмешках коменданта связали ослушника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна была служить карцером; но когда жандармы выносили его, с ним случился припадок истероэпилепсии, как объяснил потом тюремный врач.

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!» — и мы решили, что кто-то повесился. {{P|189|1}}

Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались привести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крикнуть доктора.

По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался минут сорок.

Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать? Такие сцены могли повториться и завтра, и послезавтра — невозможно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил на это не хватило бы. Отпор был необходимым, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было немыслимо: нас задушили бы; реагировать надо было во что бы то ни стало.

Среди нас была полная растерянность: одни предлагали шаблонный путь самоистязания — отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта, прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.

Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову над вопросом: что будет дальше, что предпринять?

К вечеру у меня явилась мысль написать матери очередное письмо в несколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в коем случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж, конечно, не оставит дела без расследования.

Я написала:

«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но произошло нечто перевернувшее все вверх дном. Обратитесь к министру внутренних дел или к директору департамента полиции, чтобы они произвели расследование на месте.

3 ''марта 1902 года. Ваша Вера».''

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам и в тот же вечер сдала письмо смотрителю. {{P|190|1}}

— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал Морозов.

Сомневались и другие. Не сомневалась я.

Наутро все сидели дома: лишь несколько человек, в том числе и я, вышли на прогулку.

Меня привели в шестой огород, который считался моим. Большие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем пространстве; оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно расчищала.

Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов. Мы стояли грустные у решетки и тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жандарм.

— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать жизнь.

И потом:

— Не страшно умереть — страшно быть изолированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда? Одну… одну с жандармами… Без книг… Это хуже, чем смерть… Нельзя два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я сошла бы с ума… Безумие, безумие — вот что страшно.

А образ Веры Засулич все стоял передо мной.

Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотрителю.

Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами газели.

— А что, если письмо не передадут? — спросил он.

А я и не думала об этом.

— Это невозможно, — воскликнула я с неудовольствием. — Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петербург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.

Поливанов ушел, я осталась.

Я не могла расстаться с прохладным, свежим воздухом, который казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказались от этого. И с {{P|191|1}} жадностью, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько месяцев? Быть может, без конца.

Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья словно лебяжий пух медленно сыпались с неба при безветрии весеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый арестанский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее на безмолвие леса, этот снег, понемногу засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все напоминало поэму Некрасова «Мороз, Красный нос», ту сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Да, засыпает. Да… умирает.

Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотритель и заявил:

— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите другое.

— Почему? — сердито спросила я. — Вы должны отправить: цензура принадлежит департаменту полиции — не вам.

— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструкция.

— Я знаю инструкцию, отошлите письмо.

— По инструкции я не могу пропустить его; я покажу вам правила, — и он вышел.

Я была так уверена в своем праве, что не сомневалась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел соответствующее место. {{P|192|1}}

Повысив голос, я повелительно сказала:

— Оставьте ваши параграфы. Я знаю — все письма должны отсылаться в департамент: его дело задержать или отправить по назначению.

— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив, будьте вежливы и вы.

— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтобы с вами были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!

— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда отошлю.

— Не буду писать!

— В таком случае мы лишаем вас переписки.

Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту, а я еще не решилась и даже не думала, что такая минута может представиться мне. Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самообладание, и тогда… инстинктивно я продлила спор и уже сдержанно спросила:

— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совершила никакого проступка.

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем вас переписки.

Слова звучат, а мысль стремительно работает: письмо не будет отправлено… департамент не узнает. Инструкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы не вынесем. Товарищи… что будет с ними?

И дальше уж о себе: вынесешь ли ты все последствия?

Военный суд и казнь или ужас одиночества, безумие и смерть… Не пожалеешь ли? Не раскаешься? Хватит ли у тебя сил на все это?

И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только угрожает, мой голос произносит:

— Итак, вы лишаете меня переписки?

— Да, — твердо отвечает смотритель.

Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения:

«Лишь в действии познаешь силу свою». {{P|193|1}}

Мгновенно мои руки поднимаются, я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны…

Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрикивает: «Что вы делаете?» — и выскакивает из камеры, а растерявшийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.

…Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала. В тюрьме поднимается буря.

Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они не будут производить беспорядков; они излишни: все, что нужно, уже сделано.

— Об одном прошу: дайте мне покой.

Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца здания: «Что с Верой?», т. е. увели ли меня. И это был не крик, а какой-то вой.

Он потрясал меня… {{P|194|1}}

=== Глава двадцать шестая &lt;br&gt; Под угрозой ===

'''П'''рошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымирала и напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке Соколова.

Наконец со сторожевого поста, который занимал у своего окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный следователь и в канцелярии допрашивает поодиночке жандармов.

Дошла очередь и до нас.

В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко мне вошел человек лет 35-ти, высокий, стройный, с суровым интеллигентным лицом.

— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.

Предшествующие дни я обдумала, как вести себя. Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.

«Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут, что я уж 20 лет в тюрьме; исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей тюрьмы».

Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта развязать… позвать доктора. {{P|195|1}}

Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был не вправе и должен был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержание, так как цензура нашей переписки принадлежала не местному начальству, а департаменту полиции и я знала, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.

— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал ваш поступок? — спросил следователь.

— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении и не он, а я в разговоре возвышала голос.

— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя, что вы лишаетесь переписки с родными?

— Нет. Я не дорожу перепиской. Если б ее дали в первые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через 13 лет, и теперь она причиняет мне только страдание.

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?

— Да, — отвечала я. {{P|196|1}}

По мере того как я говорила, выражение лица допрашивающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами «Будьте здоровы» вышел.

Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо было пробным шаром и, совершенно невинное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов, как и все, имел официально дозволенную переписку.

Солдатик, румяный парень весьма легкомысленного вида, приходил обыкновенно во время прогулки уносить мусор из камер. Попову несколько раз случалось на минуту встречаться с ним наедине и слышать изъявление сочувствия и готовности чем-нибудь услужить.

— Одно удерживает, — говорил он, — попадешь в дисциплинарный. Вот, если бы к вам, политическим, посадили!

По-видимому, нашу жизнь он считал верхом благополучия.

Попов решился воспользоваться готовностью своего приятеля и, написав письмо, попросил опустить в почтовый ящик.

В тот же день не по предательству, а по глупости и неопытности оно оказалось в руках коменданта.

Все дальнейшее понятно

… Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о том, что будет дальше, по-прежнему окутывала нас. Никто не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.

Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов Христом-богом просил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким образом, должна была произойти полная смена администрации. Это как будто показывало, что наше дело признано правым и все кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный ремонт. {{P|197|1}} Все мастерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраивали телефон.

— Веру, наверное, удалят от нас и поселят в старой тюрьме — тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала меня.

Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось, это старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За 20 лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку Бочка.

— Я новый комендант, — рекомендовался он, — а вот новый смотритель, — указал он на Проваторова, который до этого был помощником Гудзя и заведовал мастерскими.

Затем Яковлев прочел бумагу. Этот официальный документ должен был быть внушительным, но содержания в нем, можно сказать, не было никакого. Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то, вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры должны быть освещены, а затем в камерах запрещалось иметь стеклянные пузырьки.

Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не было; но без всякого подтверждения лишение переписки осталось в силе.

Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.

На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег. Но в каком состоянии? За четыре недели я пережила так много, и пережитое было такое жгучее, такое острое. Оставаясь наедине с собой, я укрепляла в себе готовность лицом к лицу встретить свою судьбу: надо было приготовиться, приготовиться умереть или быть заточенной {{P|198|1}} в какой-нибудь каземат в полное одиночество. Надо быть готовой и твердой, твердой как камень, надо быть камнем. Не думать ни о чем, кроме этого. Не надо сожалений и сочувствия товарищей. Не надо допускать ничего трогательного ни в других, ни в себе — заглушить все, что может растрогать и смягчить.

Страшные сновидения, которые мучили в первые годы, теперь возобновились, но были в другом роде: я постоянно видела бунт и беспорядки в тюрьме.

Вот Попов ударил смотрителя. Поднимается страшная возня с жандармами, которые бьют его; воскресает сцена с Мышкиным — день рождества 1884 года, 7 часов вечера. Звон падающей тяжелой оловянной миски, шум, топот и крик: «Не бейте, не бейте! Казните, а не бейте!»

Или вот Лукашевич, милый, кроткий Лукашевич. Ростом гигант, а глаза — прозрачные глаза ребенка. Он прислал мне письмо удивительной нежности, полное преданности и трогательной признательности. И во сне я вижу, что эта мягкая душа воспламенена протестом, протестом за меня. Он с яростью бросается на Гудзя; свора жандармов опрокидывает его на пол, и они топчут его, этого силача и красавца. Я просыпаюсь в ужасе. В правую сторону гортани как будто воткнута острая иголка: трудно дышать, горловая спазма Сергея Иванова, так поразившая воображение, ощущается теперь мною.

Или мне кажется, что я умираю: тяжелая могильная плита давит грудь; холод камня с внешних покровов пробирается внутрь. Я чувствую, как постепенно все глубже и глубже стынут ткани тела и понемногу замерзают внутренности. Я просыпаюсь с криком, и непроизвольные слезы орошают подушку. И так тяжелые дни и мучительные ночи; опять они, эти мучительные ночи.

На прогулке рядом со мной Лукашевич. Не знаю, почему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он — один; с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить: голос исчез, стал тонок и {{P|199|1}} звонок, как в самые тяжелые времена. И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять некрасовское:

Душа умирает для жизни, для скорби…

Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у забора, и мы молчим.

Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не дрогнуть. И это переживание и день и ночь, каждый час в продолжение четырех недель не могло не действовать разрушительно.

Я была рада какой-то особенно злой радостью, что судьба дала мне случай найти себя, найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уже никто из нас не способен на энергичный протест» — теперь не отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способна сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме… от старости — неужели это не ужасно?..

Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что, перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, которой служил и до тюрьмы, все же, все же это пассивное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может проявиться: затаенное, заглушенное, его как будто и нет. Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах и, так как десяток людей, оставшихся у тебя, представляют собой все человечество, скрытое стенами тюрьмы, начинаешь забывать все прекрасное, все высокое, что есть в человечестве, теряешь ощущение великого. Воодушевлению и любви нечем питаться, им выхода нет, они подсечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без конца… до смерти в тюремной постели! Нет. Лучше на эшафоте… Не в пассивности, а в действии, в протесте за друзей, за товарищей… {{P|200|1}}

И что же? Опять вырвали возможность умереть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оставили жить… И трудно, трудно было вернуться к жизни.

…Проходили дни, недели. Казалось, все миновало. Администрацию сменили, инструкция не была восстановлена. В общем все осталось по-старому. Новый комендант хотел было уничтожить решетки заборов, позволявшие разговаривать соседям по прогулке, и заменить досками, но по настоянию товарищей отступил от этого как от общей меры и уничтожил решетки лишь кое-где. Это было самое крупное покушение на наши льготы. Не стоит перечислять его других мероприятий; порой они доходили до карикатурных форм. Так, Бочка распорядился надеть, как мы говорили, намордник на маленькую железную печку, которая отопляла ванну: на бедную печку надели железный фригийский колпачок, чтоб воспрепятствовать узникам ставить на печку чайник. Важно было, что перестали давать газету.

Ремонт старой тюрьмы продолжался и не переставал возбуждать толки и всевозможные догадки. Нет-нет да выплывало снова: «Веру уведут от нас». И было тягостно и неприятно, что нельзя отрицать эту возможность.

Однажды прошел шепот: «На двор старой тюрьмы жандармы носят тес и бревна: там что-то сооружают». И вдруг известие: Фроленко видел из окна, что жандармы тащили туда часть эшафота. Тюрьма переполошилась… «Надо проститься с Верой», — говорил Антонов.

В тюремной мгле все приобретает преувеличенные, искаженные очертания; жизнь полна призраков; у нас она была вся сплошной призрак.

Опять неизвестность. Опять мы «слепцы» без поводыря: бредем ощупью, глаза закрыты, руки вытянуты вперед, и на каждом шагу ноги могут встретить пропасть.

Да, жандармы готовили эшафот, и неизвестно — для кого.

Если эшафот, будет и казнь. Кого же казнят? Для кого эшафот?

Неизвестность кончилась на заре с 3 на 4 мая. {{P|201|1}}

=== Глава двадцать седьмая &lt;br&gt; Казнь (1902 год) ===

'''3''' мая в седьмом часу утра мой сосед Антонов дал тревожный сигнал:

— Смотрите!

Я бросилась к окну.

От крепостных ворот двигалась плотно сбитая толпа людей в шинелях, а в центре — один в нагольном полушубке.

Мы поняли: в крепость привезли узника.

Смешанное чувство горести и вместе радостного ожидания охватило меня: горести за молодую жизнь, которую сейчас похоронят в нашей братской могиле, и возбуждения, похожего на радость, что струя свежего воздуха, воздуха борьбы, происходящей за стенами, ворвется к нам. Но все же острая боль за этого другого была сильнее, чем радость за себя.

Однако узника не ввели в тюрьму — его провели в канцелярию на дворе крепости.

…После обеда Антонов мрачно сказал:

— На дворе священник…

— Так что же? — с недоумением спросила я.

— Будет казнь… — угрюмо объявил Антонов.

С 1884 года на обширном дворе цитадели не раз происходили казни. Казнили Минакова, казнили Мышкина, затем Штромберга и Рогачева, а в 1887 году пять человек по процессу Лукашевича и Новорусского. Но все эти казни совершались секретно; их окружала такая тайна, что никто из нас не мог ни видеть, ни слышать происходящего&lt;ref&gt;С 1884 по 1905 год в Шлиссельбургской крепости было совершено одиннадцать смертных казней: 21 сентября 1884 года казнили Е. Минакова, 10 октября 1884 года — Н. Рогачева и А. Штромберга, 26 января 1885 года — И. Мышкина, 8 мая 1887 года — А. Ульянова, П. Шевырева, В. Осипанова, П. Андреюшкина, В. Генералова, 3 мая 1902 года — С. Балмашева, 10 мая 1905 года — И. Каляева.&lt;/ref&gt;.

Матовые стекла в окнах, толстые стены здания и ранняя утренняя заря, когда кругом все спало, исключали всякую возможность подозревать, что вблизи совершается нечто необычайное.

Теперь было иначе. Стекла в окнах были прозрачные: мы видели, что привезли человека; и на двор {{P|202|1}} цитадели нельзя было провести его иначе как мимо этих окон; мы должны были видеть все шествие.

Какое жуткое чувство ожидать казни, какое-то телесное предчувствие близости точно определенного конца другого человека.

«Его привезли около 7 часов утра, и жить ему оставалось меньше 24 часов… Вот осталось 20… вот 15… 8… 5… С каждым часом нить жизни становится короче, словно перед глазами растянутая эластическая лента постепенно сокращается, укорачивается, превращаясь все в меньший и меньший отрезок. Часы идут, а минуты как будто стоят, тяжелые и тягучие; они такие длинные, эти минуты напряженного внимания и ожидания.

Вот под окнами тюрьмы пробирается вахмистр и тащит веревку, прижимаясь к зданию, чтоб не быть замеченным… Крадучись идет жандарм, закрывая полой шинели пилу и топор. В отдалении звучат последние удары приготовляемого помоста.

Конечно, „его“ проведут мимо нас ночью. Но мы не будем спать, чтобы хоть взором проводить „его“.

Но ловкость жандармов обманули ожидания: через какой ход и в какой час провели узника — никто из нас не видал среди темной ночи.

В 3 часа утра начинало светать. На крепостном дворе виднелись белые дома — жилища администрации — и подле них широкой обнаженной полосой дорожка. По другую сторону ее — белая церковь и деревья черные, еще совсем голые. Пустынно и мертво на этом дворе при едва брезжущем рассвете, бросающем желтоватый колорит на унылое, безлюдное пространство. Но вот один по одному выходят смотритель, его помощник, комендант и начальник гарнизона, врач, священник и жандармы. Шеренгой идут они в ряд по бурой полосе по направлению к воротам тюремного двора. А стороной, как отверженный и прокаженный, с жандармом впереди и жандармом позади — некто плотный, в драповом пальто, с виду мастеровой… палач!

Прошла мимо окна толпа, прошел одинокий — и исчезли в воротах цитадели. Все стало пустынно и мертвенно в желтом полусвете начинающегося дня. Потянулись минуты — последние 40 минут в жизни одного. {{P|203|1}}

…Медленными, усталыми шагами выходит одинокая черная фигура священника, согбенная тем, что он видел, и опускается скорбная на скамью близ церкви.

И снова тишина и безлюдье, в которых таится наступившая смерть.

…Кончено! Появляются комендант, смотритель, жандармы и человек в вицмундире судебного ведомства. И опять стороной, как отверженный и прокаженный, некто плотный в драповом пальто.

И когда вышли из ворот нашего двора, один из тех, кто отвергал палача, не хотел смешиваться с ним, тот, который носил значок судебного ведомства, обернулся лицом к нам, к окнам, в которых не мог не видеть прильнувших побледневших лиц наших. Обернулся лицом широким, хорошо упитанным и улыбнулся… улыбнулся нахально, самодовольно и вызывающе.

…А один из жандармов, по обязанности сопровождавший начальство на место казни, в воротах цитадели, когда надо было переступить порог, схватился за грудь и проговорил:

— Ваше благородие, не могу! Увольте! Не выдержу… не могу… {{P|204|1}}

=== Глава двадцать восьмая &lt;br&gt; Нарушенное слово ===

'''П'''рошло около года после лихорадочных мартовских и апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой поступью ко мне идет судьба, идет, постучит в дверь и скажет: „Выходи“.

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери, щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.

Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с расстановкой произнес:

— Государь император… внемля мольбам матери… высочайше повелел каторгу без срока заменить вам каторгой двадцатилетней.

И, помолчав, прибавил:

— Срок кончается 28 сентября 1904 года.

При словах „государь император“, произнесенных с особо важной интонацией, я подумала: запоздавшая кара за „погоны“, и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.

Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразумение, потому что, зная мои взгляды, мать не могла, не должна была просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:

— Эта общая мера или относится только ко мне?

— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комендант и продолжал: — Теперь можете написать родным.

Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена; первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью. {{P|205|1}}

С ней, любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне столько страданий!

Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз писала матери, а со времени получения письма от нее прошло 12 месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?

Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:

— Пусть родные напишут — я отвечу.

Камеру заперли; я осталась одна.

С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на меня несчастье, потому что несчастьем для меня было помилование.

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твердая, мужественная мать, „молить“ о пощаде для меня?

Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной, не она ли дала мне слово не просить никаких смягчений для меня?

Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала, как на самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжественно перед разлукой данное слово? Что произошло за последние год-полтора?

Мучительные, безответные вопросы…

Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без моего ведома и согласия мать ломала мою жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто же унизил меня? Мать, любимая, глубоко чтимая мать…

Унизила меня, но унизила и себя.

Как больно было слышать утешение товарищей: „Ты же не виновата!“ {{P|206|1}}

Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло случиться с матерью; почему дрогнуло ее материнское сердце? Не узнала ли она, что меня, 18 лет тому назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казни 18 лет тому назад опять приговорят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при прощании?

Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного одиночества, думать, что она изменила себе, изменила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть „Остановись!“, не могла схватить руку, подававшую прошение.

Через три дня объяснение пришло.

Писала мать, писала прощальное письмо: она при смерти… три месяца, как не встает… два раза делали операцию. Операцию рака, прибавляли сестры.

Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим, — и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки, презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?

…Надо было отвечать, и ответ мог быть последним письмом, которое застанет мать в живых.

Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы моей духовной личности: моральная поддержка, которую она оказывала в мучительное время перед арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении с ней в решительные дни суда. Вспоминалось все. Много, много дала она мне. А я, что дала ей я, сначала отрезанная ранним замужеством, а потом революционной деятельностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отношению к родителям, непонимание… резкое слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого задора… Все, все вспоминалось и кололо проснувшуюся память. {{P|207|1}} Ничего, решительно ничего не дала я ей во всю мою жизнь.

Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в раскаянии и в признательности за все, что она для меня сделала, упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить прощения… И я просила.

Ответом были незабываемые слова: „Материнское сердце не помнит огорчений…“ {{P|208|1}}

=== Глава двадцать девятая &lt;br&gt; Страх жизни ===

'''И'''так, через 20 месяцев после 22 лет заключения я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. 20 месяцев для размышления, для обдумывания будущего.

Широкая, как необозримое поле, этическая задача встала передо мной.

Судьба дает тебе редкий случай — вторую жизнь; но ты вступаешь в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не испытавший; не как ребенок, перед которым все возможности; не как юноша, у которого позади ничего, впереди все. У тебя долгое, сложное прошлое; у тебя на плечах тяжелая ноша: краткий раскаленный путь революционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения. И с таким грузом ты выходишь на поле жизни. Тебе 50 лет, и ты можешь прожить еще целых 20. Какое употребление из них сделаешь ты? Чем наполнишь их? Чем осветишь и чем освятишь их? Твои взоры были и должны быть обращены к небу, но лишь за тем, чтобы ловить лучи света для земли. Что же принесешь ты этой земле? Что дашь ей?

И было мучительно и жутко думать об этих вопросах, а неумолчный голос день и ночь задавал их.

Никто не мог помочь в разрешении их: ни книга, ни товарищ, ни друг. Они решались наедине с собою, никому не ведомые, никем не слышимые.

День страшного суда — суда для себя, суда для будущего…

Непрерывное раздумье и полное раздвоение личности: жизнь внешняя вся по-прежнему — обычная работа в мастерской, прогулка, разговор через решетку с товарищами-соседями о чем угодно, видимо, обычном и доступном; и жизнь внутренняя — подводное течение мысли и чувства, непрерывно бегущее в одном и том же направлении. Напряженная внутренняя работа…{{P|209|1}} Загадка, которую нужно разрешить и которой не находишь разрешения. Предстоит жизнь, а кругом нет реальной почвы. Она, эта реальная почва, шаг за шагом в течение 20 лет убегала из-под ног, и вместо нее являлась пустота. Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало? Что?

И ты подобно пустыннику у Лескова, 20 лет простоявшему на столбе, внезапно слышишь голос: „Иди в Дамаск!“ Слышишь голос, призывающий в жизнь, и подобно ему страх жизни охватывает тебя, отрешившегося от жизни не только плотью, но и духом.

Я походила на человека, которому неизбежно приходится плыть, и он не умеет, не знает. Когда-то в прошлом он умел, но забыл и недоумевает: что ему с собой делать? Перед ним, кругом все море да море; под ногами крошечная глыба земли, на которую со всех сторон наступают воды, они наступают, и день за днем кусок земли убывает, размываемый волной. Умеет или не умеет — все равно плыть придется. А он, пока еще есть время, обдумывает, как плыть. Обдумывает телодвижения, как взмахивать руками и двигать ногами; в какую сторону плыть; где земля и какова мера сил его. Он боится и сомневается в себе, в капризах моря… колеблется: что будет делать, как будет действовать? И никто не может помочь ему, чтобы среди водной пустыни представить себе, как вести себя, бросившись в воду…

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда дали; пока был жив, не разрешали. Я принялась за чтение и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: „Нет, больше не могу“.

На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жизни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. „Три сестры“ мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек носит в себе самом, и „сестры“ будут так же бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции. {{P|210|1}}

Вот люди вместо действенной работы во имя лучших форм жизни, вместо борьбы за нее усаживаются на диванчик и говорят: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“. Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней, как будто она может прийти сама собой, без усилия всех и каждого… и эта пассивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для человечества — единственный луч, блещущий в сумерках их существования.

Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь так тускла, бездейственна и мертва? И если {{P|211|1}} она такова, зачем выходить на свободу? Если она такова, какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. Зачем же выходить в таком случае? Зачем тусклую известность менять на тусклую неизвестность?

Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпович. Правда, он был сама бодрость и уверенность, что наша родина переживает знаменательное „накануне“. Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его самосознания и выступлении на политическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу. Он поразил нас цифрами ремесленников Западного края, организованных „Бундом“. Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы оставили такой безмолвной, аморфной и покорной. Прошло двадцатилетие, и Россия была подобна громадному котлу с тяжелой перегретой жидкостью: она уже подрагивает… на ее поверхность со дна всюду пробиваются струйки горячего пара… Вот-вот вся жидкость вздрогнет и закипит… &lt;ref&gt;Информация Карповича, относящаяся к 1901 году, была весьма неполной в соответствии с его эсеровскими симпатиями. Он рассказывает шлиссельбуржцам о «Бунде» — мелкобуржуазной националистической организации, объединявшей в основном полупролетарские слои еврейских ремесленников (основан в 1897 году), умалчивая о несравнимо более крупных и принципиально важных событиях: первом учредительном съезде РСДРП в 1898 году, о выходе (с декабря 1900 года) первой общерусской марксистской газеты, основанной В. И. Лениным, и др.&lt;/ref&gt;

Да, Карпович рассказал нам удивительную, головокружительную повесть, песнь о действенной жизни. Он пророчествовал: „Через пять лет будет революция“.

После рассказа прошло два года; если есть движение, сильное, неудержимое, то за первым вестником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга будет кончена. Но месяцы проходили, а вестники не приходили&lt;ref&gt;В связи с широким развитием массового революционного движения в России 90-х и особенно 900-х годов резко возросло число политических заключенных. Но в Шлиссельбург царские власти заточали главным образом террористов.&lt;/ref&gt;. Краски бледнели, отклики жизни замирали. Тюремный режим обострился; возобновились стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники, из которых последнее время могли улавливать шум наступающего буруна. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя было слышать. {{P|212|1}}

И думалось: правильную ли оценку событий делал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действительность данного момента? Разве Карпович, этот вестник, пришедший в тюрьму окропить живой водой наши мертвые души, не жил в совершенно особой среде, где так сильны горячие упования? Ведь это же маленькая разгоряченная струйка лавы, быть может, на ледяном покрове целой страны. Где крестьянство? Где 85 миллионов крестьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провинции. Карпович рисует революционное движение, жизнь промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах… А Чехов выводит галерею людей, живых человеческих образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека, среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на диван и предлагает: „Поговорим о том, что будет через 200 лет“.

Но мне придется жить даже не в провинции, описанной Чеховым, с врачами-древонасадителями и резонерствующими профессорами, а в настоящей, безнадежной глуши. Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду жить среди бесправного населения уголовных каторжан на проклятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону свирепая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое насилие… Или я буду среди снежных пустынь у Полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом…

Какая же может быть цель такого существования? Неужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?

За этими стенами как жить, чем жить, зачем жить? {{P|213|1}}

=== Глава тридцатая &lt;br&gt; Мать ===

'''В''' четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной медленно умирала мать.

Сестры выхлопотали разрешение посылать мне каждые 3-4 недели краткие бюллетени о ходе ее болезни. До ноября 1903 года, когда мать умерла, в течение целых 10 месяцев изменчивые и противоречивые известия об улучшениях и ухудшениях ее здоровья дергали мои нервы и держали их в непрерывном напряжении. Мысль об умирающей никогда не покидала меня, и вести из Петербурга вместо успокоения, о котором думали сестры, лишь обостряли тревогу.

Казалось, таинственная связь установилась» между моей камерой в крепости и комнатой на одной из улиц Петербурга, в которой лежала мать: когда мое настроение несколько поднималось, я тешила себя мыслью, что матери лучше, а когда тоска охватывала сильнее, я решала — матери хуже, мать умирает.

15 ноября ее не стало.

Заботливые жандармы, «чтобы не расстраивать» меня, как после объяснил смотритель, не передали мне письма, в котором сестры сообщали это известие. Вместо этого смотритель словесно объявил мне о случившемся, причем небрежность была так велика, что он все перепутал и сообщил, что мать похоронили в Петербурге на Волковом кладбище.

Я знала, что Петербург всегда был чужим для матери; ничто, кроме образования детей, не связывало ее с ним. Ей дорог был родной угол в Казанской губернии, село Никифорово, где стоял «старый дом» и все было полно семейных воспоминаний о нашем и ее собственном детстве, о горестных и радостных событиях нашей общей жизни. Там, рядом с отцом и нашей няней, хотела она лежать.

…Увижусь — не увижусь… Не увижусь, нет… Увижусь… — гадала я в течение 10 месяцев, думая о том, {{P|214|1}} доживет ли мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду. Теперь гадание кончилось: мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.

Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстояния в 20 лет, и от ужасной болезни…

…После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; наступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет, слов нет, ничего нет — только непобедимая слабость тела и летаргия души.

…Прошел декабрь, прошел январь, наступил март.

Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на примитивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.

В феврале передали неотданное раньше письмо сестер. Они писали, что всей семьей проводили мать в Никифорово и там схоронили ее, как она того желала.

9 марта я писала ответ:

«Дорогие! Не буду писать вам о мамочке, ни о моем настроении: зачем дергать вам нервы! Печаль и усталость вполне определяют его. Печаль — потому, что ведь в течение 21 года она была центром моих чувств. Усталость — потому, что целый год я стояла перед ее открытой могилой, в постоянной тревоге, волнении и опасениях. Мне утешительна мысль, что вы проводили ее вплоть до крайнего предела, возможного для человека, и что она лежит не в Петербурге, где было бы так холодно и неуютно, а в Никифорове, которое она так любила и которое для всех нас дорого было, а теперь стало еще дороже, еще милее. Я всегда почитала счастьем для человека иметь заветное местечко, с которым связан воспоминаниями детства, где впервые {{P|215|1}} полюбил простор небес и полей, где совершались разные семейные события и где спят близкие умершие.

Часто я думаю о вас и воображаю, как вы ехали в Никифорово, и эти мысли всегда вызывают у меня слезы. И быть может, именно в эту ночь, которую вы напролет ехали, я видела тот сон, который произвел на меня такое глубокое впечатление.

Мне снилось, что мы, сестры, вчетвером едем в санях по совершенно черной, обнаженной от снега земле и проезжаем по селу, то поднимаясь в гору, то спускаясь под гору; мимо идут ряды прекрасных изб, и везде сделаны отлогие каменные спуски для пешеходов и стоят скверы с деревьями, на которых нет зелени, и видны беседки с золотыми крышами. А в середине на холме возвышается белый храм, каменная громада, скорее напоминающая монастырь, с множеством изящных золотых куполов. А когда я посмотрела вверх, то увидела над храмом и над всем холмом висящий над ними на небе хрустальный балдахин, поразивший меня своей красотой и почему-то напомнивший северное сияние. Когда же мы выехали из селения, то перед нами разостлалось безбрежное поле, покрытое молодыми зеленями, и над ними голубое небо и горячее солнце. И не знаю, почему мне вспомнилась когда-то виденная картинка: идут усталые путники, а впереди, вдали, словно висят в облаках, виднеются легкие очертания города, а надпись гласит: „Града господня взыскующие“, и с этой мыслью, в каком-то особенном настроении я проснулась. И теперь, когда 11 февраля я получила ваши письма (от декабря и января) и прочла, как вы ехали, это описание как-то сливается с тем ноябрьским сновидением, и мне хочется верить, что в ту ночь, когда вы провожали мамочку, душа моя сопутствовала вам…

Вы затрагиваете многие темы, но не хочется писать. У меня никаких перемен нет; только время идет и идет. Уже было равноденствие, и солнце палит и слепит мне глаза, когда я на прогулке лежу на сене, на доморощенном chaise longue (попросту ящик с косой доской вместо спинки). Все тянет лежать…» {{P|216|1}}

=== Глава тридцать первая &lt;br&gt; Накануне ===

'''В'''ремя шло, все шло; и все ближе надвигался переворот в жизни — выход из крепости.

И хоть бы раз радостное волнение ввиду этого выхода! Хотя бы один веселый солнечный луч, хоть самый маленький, какой проходит в темную комнату через отверстие в закрытых, непроницаемых ставнях и играет светлым зайчиком на стене. Нет и нет!

— Чувствуете ли вы, — спрашиваю я, обращаясь к товарищу, ожидающему выхода одновременно со мной, — чувствуете ли вы дуновение предстоящей свободы? Чувствуете ли, что стоите на рубеже светлого перелома в жизни?

— Нет, — отвечает он. — Ничего не чувствую — я словно деревянный.

И другой, тоже выходящий, был после 22 лет заключения такой же неподвижный, каменный или деревянный.

Свобода приходила слишком поздно.

Сосед и друг говорил о нестесненном небесном своде, о звездах ночи; говорил, что в общении с природой я буду счастлива.

Ах, не о видимом небе и видимых звездах думала я в это время; о другом небе, о других звездах думала: о целях жизни, о смысле жизни… И что такое небо и звезды, когда не знаешь, что жить и зачем жить?

Как я томилась, как жаждала «свободного» неба и звезд его в первые годы. Но это умерло, томление исчезло. Неба, не стесненного каменной оградой в жалкий лоскут над головой, как будто не было уж жаль, и не было нужно ни звезд, ни лунного света в безмолвную ночь, ни шума, забытого шума леса… Все омертвело, все застыло, и жажды мира, всей красоты вселенной в душе не стало. {{P|217|1}}

Лишь один раз, один-единственный, из каких-то подсознательных глубин вырвалось нечто подавленное и затаенное; вырвалось, взволновало; во всем душевном и физическом организме прошел трепет, неясное предчувствие свободы, трепетание жизни.

Был вечер, часов 10 вечера. Я сидела в камере у стола лицом к окну, спиной, как всегда, к двери, в глазок которой всякую минуту мог заглянуть жандарм. Стоял конец июля, и до выхода из крепости оставалось дней 60. Через откинутую верхнюю часть окна в душную камеру заметно тянул прохладный, влажный воздух. Вдруг с озера послышалось ускоренное шлепанье колес по воде и раздался свисток парохода.

Все дрогнуло во мне. Вечерний сумрак и прохлада, стук пароходного колеса и свисток внезапно воскресили Волгу, пароход на Волге… Вот я стою ночью на палубе большого парохода и смотрю в темноту — хоть глаз выколи, не отличишь, где кончается вода, где начинается берег. Только где-то высоко во тьме блестят мелкие огоньки в окнах изб. Великое множество мелких огоньков, рассыпанных по горе… А потом суетня… громыхают сходни… Бух! Бух!.. Грузят дрова.

Ах, эта темная ночь на Волге, на пароходе! Шум колеса, свисток… и огоньки на прибрежной горе, и громыханье дров… Свобода… жизнь на свободе!..

И проходит трепет — воспоминание прошлого, надежда или предчувствие будущего — той же Волги, парохода, такой же ночи и огоньков, людской толкотни на пристани… Тяга, могучая и властная, на свободу! Желанное… Да, тяга… да, желанное…

Потом все стихло и вовне, и внутри. Как будто ничего не было… Нет и не было.

В июле в последний раз я получила письмо от сестер. Последнее.

«И хоть» последнее, — писала я в ответ, — а все же после него стало, как всегда, грустно и тяжело… Вы пишете, что мое последнее письмо вас огорчило. Но что же делать? Если не писать совсем, вы встревожились бы и стали бы делать официальные запросы. Так {{P|218|1}} уж надо было как-нибудь покончить с этим. Ну, да теперь дело прошлое: я отлежалась на солнцепеке и салазки с сеном давно отвезла в сарайчик, где лежит всякий хлам.

Вы пишете о памятнике в виде часовни. Я толку в этом не знаю, мне как-то более нравится крест и ограда… Но главное украшение, по-моему, растительность, деревья. Зимой ко мне часто смотрит по ночам луна и всегда приводит в особенное настроение, которое можно назвать эхом приятных летних прогулок, когда-то сделанных в деревне на просторе в большой компании. Но в эту зиму все изменилось: луна как будто особенно часто назойливо смотрела ко мне, и мне все представлялось снежное поле и наше никифоровское кладбище: холодный снег блестит и холодный ветер воет, а вверху высоко та же луна, что заглядывает ко мне. И все казалось так пусто, голо и холодно там, и мне становилось так тяжело и неприятно… И потом я думала: хорошо бы обсадить кладбище молодыми елями, которые зеленели бы и лето, и зиму. Тогда там не было бы так уныло и беззащитно и весь общий вид местности изменился бы к лучшему от этого островка, обрамленного деревьями: ели такие стройные и изящные — на них смотреть приятно. Они и неприхотливы, принимаются на скудной почве, а по красоте, по-моему, это лучшее дерево нашей флоры. Я люблю его с детства благодаря красивой аллее из елей, посаженных мамочкой в Христофоровке, по пути в дальнюю беседку (давно разрушенную)…

Мне так понравилось в одной повести, что автор, характеризуя дрянность и никчемность своего героя, как последний укор ставит ему, что он «ни одного деревца не посадил, ни одной травки не вырастил»&lt;ref&gt;В повести А. П. Чехова «Дуэль» Лаевский перед дуэлью думает о ничтожестве своей жизни, о том, что «в родном саду он не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки, а живя среди живых, не спас ни одной мухи, а только разрушал, губил и лгал». ''(А. П. Чехов'', Собр. соч. в двенадцати томах, т. 6, М., 1955, стр. 459.)&lt;/ref&gt;. В этом отношении наша мать стоит высоко: в ней всегда было живое стремление украсить землю, и там, где она жила, она оставляла ее всегда лучшей, чем нашла.

Быть может, вы удивитесь, что накануне важного перелома в жизни я не наполняю письма разговорами {{P|219|1}} о будущем. Но в голове моей и смутно, и тревожно, и все время идет внутренняя работа, которую трудно формулировать на бумаге. Во многих отношениях приходится заново организовать свой психический мир, и я похожа на стоячие воды, в которые брошен камень, и от него во все стороны пошла рябь… Когда находишься вне процесса жизни, тебя охватывает чувство тайны и жизнь кажется загадочной и сложной… Хочется заглянуть вперед, распознать судьбу, вырвать у нее ответы — но все тщетно. Недоуменные вопросы безответны; все окутано туманом и не выдает того, что будет…

Внешняя моя жизнь идет тем же руслом, и я продолжаю заниматься тем же, чем и прежде, но понемножку ликвидирую свои дела и привожу все в порядок.

Я не пишу о ваших семейных обстоятельствах, потому что это бесполезно, да вы и сообщаете о них в последнем письме скупо.

Будьте же здоровы и целую вас всех, больших и малых.

И что будет, то будет!» {{P|220|1}}

=== Глава тридцать вторая &lt;br&gt; Сожженные письма ===

'''Д'''о выхода из крепости остается 4 дня. Я сижу в камере у стола и то плачу, то улыбаюсь сквозь слезы. На столе лежат мои тетради; их с 1887 года накопилось изрядное количество; тут же разрозненные листы исписанной бумаги и кипа больших и малых записок, на которых мелькают то крупные, круглые, то мелкие, нельзя сказать, чтобы красивые, почерки.

Комендант Яковлев только что объявил, что если я хочу взять с собой что-нибудь рукописное, то должна сдать для отправки в департамент полиции.

— В тетрадях не должно быть ничего о Шлиссельбурге, — сказал он. — После просмотра вам возвратят.

Ничего о Шлиссельбурге!.. После просмотра возвратят…

Я пересматриваю рукописи с заметками, с выписками из книг, со стихотворениями, своими и чужими, с датами, почему-нибудь важными для меня, с отдельными фразами, для меня одной понятными, мне одной нужными, с записками в 3—4 строки, переписанными моей рукой, из того времени, когда подлинники нельзя было сохранить. Я действую то пером, то карандашом; зачеркиваю, затушевываю. Быстро работает резинка и стирает дорогие строки записок товарищей, те строки, которые ласкали, трогали и укрепляли. Я больше не увижу их, и мне самой приходится делать гнусное дело — истреблять их. Я разбираю мелкие бумажки, перечитываю с сознанием, что читаю в последний раз, и рву на мелкие кусочки, чтобы сжечь. Мне больно и как-то стыдно это делать, точно я совершаю то, что зовут святотатством.

Записок целая коллекция: серьезные, шутливые, трогательные… В них запечатлены тюремные радости, недоразумения, примирения, изъявления благодарности, {{P|221|1}} разные памятные минуты нашей жизни. Вот красивый круглый, четкий почерк — целый литературный трактат — это Лопатин; вот тут же его шутливое стихотворение, осмеивающее чулок, который, гуляя в огороде, я вяжу для Людмилы:

{{poemx1||
Раз полез я на окошко,
Чтоб проветриться немножко…
И чулок такой-то длинный,
Что нигде, ну ей же богу,
Не могу найти такую ногу…}}

Я смеюсь. Вот Лукашевич, милый Лукашевич! Такой большой и такой добрый, с лучистыми детскими глазами и мелким-мелким почерком, который я отличу среди тысячи. Пометка — 17 сентября; поздравления с приложением великолепного подарка — геологической карты с фауной и флорой в красках. Вот другая записка его же, от марта 1902 года, такая трогательная, так высоко поднимающая меня. Неужели сжечь и ее? На глазах у меня слезы. Записка Похитонова, когда он был еще здоров; Василия Иванова, после того как я обидела его за неуместную шутку, что Лаговского увезли. Опять Лопатин — его рисунок: столбик, на нем мышка (я), внизу лев (Лопатин) и девиз: «Служу, а не прислуживаюсь». О гордый лев, Лопатин! Опять Лукашевич; записка с рисунком пестрой птички. Записки и стихотворения Новорусского. Прекрасный почерк Мити-Кипятка. Записка на английском языке Попова. Нельзя и теперь без смеха читать эту курьезную тарабарщину, странную комбинацию неподходящих слов: он благодарит за варенье из ягод моего сбора. Стихи Морозова, и много, много других. И все, серьезные и шутливые, такие ласковые, такие сердечные.

Я перечитываю и переполняюсь чувством грусти и благодарности за всю любовь, которую товарищи дарили мне. Мне кажется удивительным, как среди обстановки, которая могла только озлобить и зачерствить, они могли сохранить в себе неиссякаемый источник деятельной любви и ласки и с такой неослабевающей энергией и теплотой стремиться к украшению и духовной, {{P|222|1}} и материальной стороны моей жизни. Невольно я сравниваю себя с ними. Невыгодное сравнение: сколько раз мне казалось, что я не люблю никого, решительно никого; и я вздыхаю, что нет во мне той доброты, которая при всех обстоятельствах греет окружающих.

…Все мои драгоценности перечитаны. Они разорваны на мелкие кусочки; спичка горит, и от них остается кучка пепла.

Я что-то потеряла, что-то схоронила; и это что-то — почти что человек, отражение его, частица души его, отданная, доверенная мне. {{P|223|1}}

Прощайте, дорогие строки! Пройдет год-два, и я не буду в состоянии точно воспроизвести вас для себя. Останется лишь слабый след, общее чувство признательности к тем, кто начертал вас. То, что теперь я теряю в вас, я теряю безвозвратно и навсегда.

Прощайте, дорогие, так много давшие; прощайте, запечатлевшие любовь, так щедро награждавшую меня за то малое, что давала сама я. {{P|224|1}}

=== Глава тридцать третья &lt;br&gt; «Полундра» ===

'''28''' сентября 1904 года минуло 20 лет со времени суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна была покинуть Шлиссельбург.

Но вечером накануне местное начальство объявило, что увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.

Между тем в ожидании отъезда я 27-го уже простилась с товарищами: в крепости их оставалось девять человек&lt;ref&gt;В 1904 году в Шлиссельбургской крепости оставалось девять народовольцев: Н. А. Морозов (номер 4-й, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), М. Ф. Фроленко (заключенный номер 2, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), Г. А. Лопатин (заключенный номер 27, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), И. Д. Лукашевич (заключенный номер 26, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. В. Новорусский (заключенный номер 25, прибыл в Шлиссельбург 5 мая 1887 года), М. Р. Попов (заключенный номер 5, прибыл в Шлиссельбург 2 августа 1884 года), С. А. Иванов (заключенный номер 28, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), П. Л. Антонов (заключенный номер 31, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года), Н. П. Стародворский (заключенный номер 29, прибыл в Шлиссельбург 23 июня 1887 года). Мужественные революционеры-народовольцы просидели в одиночных камерах в среднем по 20 лет. Но ни физические, ни нравственные муки не сломили их. Единственным исключением из девяти шлиссельбуржцев-народовольцев оказался Стародворский. Он был осужден по «процессу 21-го» в 1887 году за участие в убийстве жандармского подполковника Судейкина (в декабре 1883 года) и приговорен к смертной казни, замененной затем бессрочной каторгой. Находясь в Шлиссельбургской крепости, Стародворский втайне от товарищей подал прошение о помиловании и разрешении отправиться добровольцем на происходившую тогда русско-японскую войну (товарищам он сообщил лишь о последнем). Дважды Стародворского вызывали из Шлиссельбурга в Петербург, в департамент полиции. Во второй раз, в сентябре 1905 года, он не вернулся в Шлиссельбург, а был переведен в Петропавловскую крепость. Только после Октябрьской революции, когда был открыт доступ к тайным жандармским материалам, вскрылись сношения Стародворского с департаментом полиции, агентом которого он стал. Кроме девяти названных народовольцев в Шлиссельбурге содержались Карпович (с 30 апреля 1901 года), Мельников (с апреля 1904 года), Гершуни (с 31 августа 1904 года), Сикорский (с 24 января 1904 года), Сазонов (с 30 января 1904 года). Гроза 1905 года очистила темницы Шлиссельбурга — заключенные, просидевшие в крепости более 10 лет, были выпущены на свободу, а узники, не отбывшие десятилетней каторги, отправлены на поселение.&lt;/ref&gt;.

Все ласковые слова друг другу были сказаны, все пожелания выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатлены в памяти. И неожиданно отсрочка: целые сутки, которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.

Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать волю чувствам и, расставаясь, чтобы никогда уже не встретиться, показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у другого срывался голос. «Не надо! Нельзя!» — говорила я, отвертываясь, чтобы не расплакаться.

— Вы, верно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга, — говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.

— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать! Разве возможно плакать, оставляя это место!

Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала и рыдала в отчаянии.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против твердыни, которая {{P|225|1}} умерщвляла дух, исчезло, заглушенное скорбью и отчаянием: скорбью за тех, кто остался в крепости без надежды выйти, отчаянием от той ни с чем не соизмеримой утраты, которая обрушилась на меня. Да! Я теряла людей, с которыми при совершенно исключительных условиях провела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение 20 лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отношениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все человечество. Неповторяемые обстоятельства связали нас неповторяемыми узами. И теперь эти узы разрывались при условиях, исключительно тяжелых для одной из сторон.

Было что оплакивать, о чем в отчаянии рыдать.

«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может умереть в ней, а я — я, словно до нитки душевно ограбленная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться освобождением, воскресением, но как запоздалая и однобокая радость звучала иронией и насмешкой.

29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание…

Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, — рубеж, {{P|226|1}} на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.

Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни — возвращение в «мир»…

Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.

— Я не могу идти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу идти — стена двигается!

Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.

— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вахмистр.

Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.

Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: «Прощайте! Прощайте!»

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.

— Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? — спрашивает комендант.

Хороша эта «Вера Николаевна»!

В продолжение 20 лет для меня не было имени «у них». 20 лет я была для них только номером: номер 11-й — постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м… А теперь вдруг стала Верой Николаевной.

Нет! Не хочу я их любезности. {{P|227|1}}

Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.

— Пожалуйте, — произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.

Несколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.

За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.

Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.

Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю. {{P|228|1}}

Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!

Темная полоса облаков протянулась на запад. «Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? — размышляю я и определяю: — Neutral Tinte». Вглядываюсь в целое — в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в «Ниве»&lt;ref&gt;«Нива» — популярный иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни либерально-буржуазного направления. Издавался еженедельно в Петербурге А. Ф. Марксом с 1870 по декабрь 1917 года. Был одним из самых распространенных журналов в дореволюционной России. К 1900 году тираж его достигал 235 тысяч. Большим тиражом выходили «Приложения» к «Ниве» — недорогие издания русских и иностранных классиков. В журнале печатались произведения Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, А. А. Фета, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, В. И. Немировича-Данченко.&lt;/ref&gt; воспроизводит этот ландшафт?..

В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.

«Полундра», — читаю и запоминаю я его название.

«„Полундра“ на жаргоне матросов означает „берегись“», — объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.

Сколько раз потом это слово «полундра» сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое «Берегись!»…

Хотела ли она предостеречь: «Не питай иллюзий!» Хотела ли сказать: «Мало! Будет тебе и еще!»

И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.

На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.

Смотритель отвечал:

— Вчера ваших двух товарищей я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.

Сердце сжалось: опять крепость!

…Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда около 10 часов вечера «Полундра» остановилась у Петропавловской крепости.

— Сходите, — говорит жандарм, указывая место, где обыкновенно кладут сходни.

Но я ничего не видела и не двигалась с места.

— Что же вы нейдете? — понуждал смотритель.

Но я была слепа.

— Тут ничего нет, — отвечала я.

— Как нет!.. Тут сходни, идите же! {{P|229|1}}

— Да нет, тут вода. Куда тут идти?! — настаивала я.

Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где нас ждала карета.

…Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в сером халате с тузом на спине.

Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним я проходила каждые две недели на 20-минутное свидание с матерью и сестрой.

Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти 2 года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере, в другом коридоре.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего керосина она освещается электрической лампочкой.

Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала собраться с мыслями, щелкнул замок, и быстрыми шагами вошел пожилой, высокий человек в офицерской тужурке. Лицо худое, бесцветное; неприятные серые выпуклые глаза.

— У нас вам будет хорошо, — рекомендует он мое новое жилице и обводит камеру широким жестом руки. — Не то, что прежде: электричество и все удобства, — говорит он, указывая на лампу и на WC без крышки, снятой, как я потом узнала, чтобы при протестах заключенные не могли производить шум, хлопая крышками.

Что такое? — встревожилась я. По-видимому, этот господин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его гостеприимством? Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он» начинает забрасывать меня вопросами о Шлиссельбурге: как я жила? имела ли книги? давали ли мне свидания с родными?

В довершение всего он бесцеремонно, без спроса усаживается на койку рядом со мной, подобрав одну ногу под себя. Тут уж я не выдерживаю. В тюрьме я {{P|230|1}} одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назойливый человек, усевшийся на мою койку, поджав ногу.

— Уйдите! Уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я к нему и поднимаюсь с места. {{P|231|1}}

Смотритель, по-видимому, никак не ожидавший такого приема, соскакивает с койки и мгновенно исчезает.

Наконец-то я одна, но не могу утишить волнения; столько было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как я увижусь с родными? Мать умерла, не дождалась меня! Это лучше. Какое это было бы свидание! Она на одре смерти; меня привезли бы к ней на дом с жандармами… Что могли бы сказать друг другу умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи… И жандармы стояли бы тут же у дверей…

…Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить свои!

Я стучу в дверь:

— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать: на новом месте я не засну.

— Не знаю, — отвечает жандарм. — Библиотека закрыта, но спрошу.

Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер с красивым, интеллигентным лицом подает мне книгу, и в тот же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о чудо! — предо мной прелестный портрет Надсона…

Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает мою силу.

Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уже ничего не случится, а завтра — о завтра не надо думать!

Я ставлю портрет перед собой на стол, прислонив его к кружке: со мною друг, я не одна.

Куранты Петропавловской крепости поют, поют то самое, что пели 20 лет назад… Я засыпаю.

Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «Полундра», бежит и уносит в неизвестное. Но я еще не знаю, что «полундра» значит «берегись». {{P|232|1}}

=== Глава тридцать четвертая &lt;br&gt; Первое свидание ===

'''П'''рошло три дня, и мне все еще не давали свидания.

— Вы будете иметь свидание с родными в тот день, когда и другим дают его, — сказал смотритель.

Это было бездушно и было мудро.

Ожидание, как бы трепетно ни было оно, не может длиться бесконечно. Утомленное напряжение падает, и на четвертые сутки я почти перестала волноваться и ждать. Я углубилась в чтение, взяв Карлейля «Герои и героическое»&lt;ref&gt;Карлейль Томас (1795—1881) — английский критик, философ, историк, публицист. В своей широко известной книге «О героях, культе героев и героическом в истории» (1840, русский перевод — 1891) Карлейль проповедует исключительную, сверхъестественную роль великих личностей и отрицает по существу роль народных масс — истинных творцов истории. «Всемирная история, — писал он, — есть в сущности история великих людей». Политико-исторические и философские взгляды Карлейля оказали большое влияние на развитие английской общественной мысли. Книга Карлейля «О героях» пользовалась большой популярностью и среди русских народников, поддерживавших в основном теорию «героев и толпы».&lt;/ref&gt;.

Наконец на четвертые сутки около часа вошел смотритель.

— Приготовьтесь, — сказал он. — Брат и сестры пришли к вам, сейчас вас поведут на свидание.

И, увидав побледневшее, испуганное лицо, он прибавил:

— Я сказал им, чтоб они вели себя так, будто ничего не было.

Будто ничего не было!

Это было бездушно и было мудро. Это была целая программа, программа не только для них, для брата и сестер, но и для меня, а у меня ведь никакой программы не было!

Программа говорила: притворитесь; разыграйте вместо драмы пьесу «Как будто ничего не было!»; не бросайтесь наземь, не колотитесь головой о пол, не рыдайте в судороге души и тела; наденьте маску, потушите в душе все огни!

…Меня повели по коридорам, лестницам и незнакомым переходам, и опять шаги были неуверенные, и рука искала опоры, цепляясь за стену. Дверь отворилась.

Сидел брат, сидели сестры.

Сидел плотный, солидных лет, красивый инженер, проложивший себе в жизни широкую дорогу, — мой {{P|233|1}} брат, которого я знала и помнила румяным, безбородым юношей.

Сидели полные, солидные дамы, матери семейств, изведавшие десятилетия житейских перипетий, — мои сестры, которых я знала и помнила нежными, молодыми девушками.

И стояла я, как в романе Диккенса стояла безумная старуха в лохмотьях подвенечного платья, остановившая много лет назад часы на цифре XII, в тот день, когда в условный для обряда час она узнала, что вероломно обманута — жених не явится&lt;ref&gt;В романе Ч. Диккенса «Большие надежды» мисс Хэвишем, обманутая женихом, который в день свадьбы отказался от женитьбы, остановила все часы в доме на без двадцати девять (Вера Николаевна ошибочно указывает двенадцать часов) — времени получения письма от жениха — и замкнулась в своем доме на всю жизнь.&lt;/ref&gt;.

Моя жизнь остановилась 20 лет тому назад, и я жила в безумной иллюзии, что часы жизни все показывают полдень.

Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего, румяного, безбородого Петю. Брошенной в измененное, чужое и чуждое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое, родное. Мало-помалу сквозь густой флер настоящего проступали нежные очертания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали среди тумана смешения, хаоса и неясности я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом…

…О чем говорили мы? Не помню. Были слова, пустые звуки, тусклые и неверные, как будто падали и звучали одна за другой фальшивые монеты, которые бросают на мраморный стол. Потушили огни, играли пьесу «Как будто ничего не было».

— Кончайте свидание! — возгласил смотритель, вставая.

…В эту ночь, часто просыпаясь, я чувствовала себя на границе безумия: в голове стремительно и безудержно неслись слова, целый каскад разнообразных пестрых слов, бессмысленных, ничем между собой не {{P|235|1}} связанных слов. Кажется, это были одни только имена существительные. Они сыпались, как из вытрясаемого мешка сыплются белые скомканные бумажки, и падали, как падают искры из глаз после сильного удара кулаком. И в то же время сознание, как посторонний наблюдатель, ужасалось и спрашивало: что это такое? Неужели это останется, и я схожу с ума?.. {{P|236|1}}

=== Приложения ===

==== К главе второй («Первые годы») ====
У меня сказано — «часов не было». На это Новорусский заметил мне, а другие товарищи подтвердили, что на крепостном дворе солдаты ходили звонить на колокольню. Но я не слыхала: первые годы жандармы открывали нам форточку только во время прогулки, а моя камера находилась на стороне, противоположной церкви.

==== К главе двадцать первой («Посещение сановников») ====

==== Княжна М. М. Дондукова-корсакова&lt;ref&gt;Очерки о М. М. Дондуковой-Корсаковой и митрополите Антонии были написаны в конце 1912 года за границей в период работы над воспоминаниями о шлиссельбургском заточении. Два очерка о Дондуковой-Корсаковой (один о приезде ее в Шлиссельбург, другой о пребывании в Неноксе, Архангельской губернии, месте ссылки В. Н. Фигнер) впервые были опубликованы в газете «Русские ведомости» (№ 290 и 294) в том же году. Очерк о митрополите Антонии напечатан там же (№ 6) в начале 1913 года. В соответствии с тематикой второго тома «Запечатленного труда» Фигнер поместила в приложениях к нему (вероятно, по литературно-композиционным соображениям) лишь первый из очерков о Дондуковой-Корсаковой и очерк о митрополите Антонии, рассказывающие о посещении ими Шлиссельбургской крепости. Пребывание Дондуковой-Корсаковой в Неноксе описано в третьем томе воспоминаний Фигнер — «После Шлиссельбурга».&lt;/ref&gt; ====
Шлиссельбургская крепость была словно заколдованный замок в сказке: ни туда, ни оттуда — все пути, все дороги заказаны.

По отношению к узникам: «Отсюда не выходят, а выносят».

По отношению к тем, кто за стенами крепости: «Сюда входят, но не выходят», — заявляли сановники.

Между нами ходила легенда, будто великий писатель земли русской Толстой хотел проникнуть в наше заколдованное царство. Но ворота для него не отворились — заклятие не было снято. Говорят, гр. Толстой писал в то время свое «Воскресение» и думал почерпнуть в стенах Шлиссельбурга живой материал для художественного воспроизведения.

Откуда проник этот слух, была ли то правда или неправда, но два изречения — «Отсюда выносят, а не выходят» и «Сюда входят, но отсюда не выходят» — эти два изречения как нельзя лучше формулировали безнадежность и полную отрешенность от мира для тех, кто попал на «Остров мертвых» в истоках Невы.

О том, что многих действительно вынесли, я уже говорила; говорила также и о том, что несколько человек срочных и амнистированных вышли.

Но войти в крепость к нам, войти и выйти, посетить нас — это было неслыханно. И все-таки через 20 лет после открытия тюрьмы нашлись волшебники, разрушившие чары заколдованного замка. Они пришли к нам не по долгу службы, не в качестве официальных должностных лиц. Они пришли к нам как к людям и в качестве людей, во имя братства и любви.

То были Мария Михайловна Дондукова-Корсакова и петербургский митрополит Антоний. {{P|241|1}}

В один из июньских дней 1904 года ко мне вошел комендант Яковлев и, отпустив сверх обыкновения всех жандармов, сказал :

— В Петербурге есть очень добрая старушка, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она имеет большие связи в Петербурге и при дворе. Она может много сделать для тюрьмы, например относительно книг и журналов… Она хотела бы видеть вас… Примете ли вы ее?

В то время мне оставалось до выхода из Шлиссельбурга всего три месяца, и так как какой бы то ни было своекорыстный мотив у меня отсутствовал и за короткий срок пребывания в крепости я могла не опасаться религиозного натиска, возможного со стороны лиц, получающих столь необычайное полномочие посещать государственных пленников, то я и ответила:

— Отчего же нет, раз она этого желает?

Подобный же разговор произошел у коменданта и с моими товарищами. Один только Лопатин ответил в юмористическом тоне.

— На что мне эта старушка?! — сказал он. — Но, если придет, я под кровать не спрячусь…

Комендант сердито хлопнул дверью, правильно приняв слова Лопатина за отказ.

Как все необычайное, весть о предстоящем посещении всколыхнула нас. Невольная тревога охватила и меня.

И вот по прошествии нескольких дней моя дверь неожиданно отворилась.

На пороге стояла довольно высокая, полная дама. Красивые седые волосы обрамляли старое, с правильными чертами, породистое лицо цвета светло-желтого воска. Две вытянутые руки простирались ко мне, и грудной, задыхающийся, старческий голос произносил:

— Вера Николаевна! Вера Николаевна! Сколько раз я стремилась к вам…

Это было словно видение, жуткое, страшное… Совершенно безумная мысль, что это — моя мать, которую я не видала уже 20 лет и которая уже умерла, не дождавшись моего выхода, заставила трепетать все фибры моей души и тела. И когда теплые руки Марии Михайловны прижали мою голову к ее груди, я вне себя разрыдалась.

Почему она напомнила мне мать, потеря которой еще так болезненно владела мной? Мать могла походить на нее — этого было достаточно… Я не могла успокоиться… Мария Михайловна только гладила мои волосы, а я плакала и могла только лепетать:

— Как могли вы прийти к нам? Как могли вы пробраться к нам? Сюда входят, но не выходят!.. {{P|242|1}}

А Мария Михайловна со светлой улыбкой на прозрачно-желтом лице, ласково блестя выразительными серыми глазами, растроганным голосом говорила:

— Я хочу со всеми вами делить одну долю — вашу долю; я хочу жить вместе с вами в тюрьме и подчиняться всему тому, чему вы подчиняетесь… Я просила дать мне камеру и еще буду просить об этом… А пока мне предлагают поселиться в крепости у коменданта: он такой добрый, славный!

О, милая Мария Михайловна! Как трогательно было это заявление, ее желание делить нашу долю! Какое детски-чистое, наивное представление о возможном и невозможном! Она была вся тут: с ее верой в доброту людей, верой, что если совершается зло и на свете есть жестокость, то лишь бессознательные, по неведению, а стоит только объяснить, рассказать кому следует, — и все будет по-хорошему, по-божески.

Но не у коменданта поселилась Мария Михайловна, а в городе. Трогательно было слышать от нее, этой аристократки по рождению и положению в обществе, что она сняла какую-то комнатушку у женщины, ничего не умеющей делать, что ей при ее слабом здоровье и 76-летнем возрасте приходится питаться плитками шоколада и сухим печеньем и что на воскресенье она уезжает в Петербург к сестре, чтобы немножко откормиться.

Услыхав об этом, мы стали при посещениях Марии Михайловны приносить ей произведения наших огородов: огурцы и всевозможные ягоды с кустов, разведенных нами. Эти маленькие приношения всегда принимались с самой привлекательной благодарностью не ради них самих, а как выражение нашего внимания и ласки. В огороде Фроленко росла прекрасная вишня, посаженная им. Каждую весну она стояла, вся облитая белым цветом, и Фроленко с гордостью истинного садовода звал всех по очереди посмотреть на чудное дерево.

— Стоит, как невеста, — говорил он.

Но надежды на плоды год за годом оказывались тщетными, цветы оказывались пустоцветом. Наконец в 1904 году на дереве оказалось 16 вишен! Как берег их Фроленко! Хотел сшить мешочки из марли, чтобы укрыть от воробьев. Все 16 дозрели; 13 из них Фроленко роздал каждому из нас по одной, а три остальных я должна была торжественно преподнести Марии Михайловне. Такова была тюремная идиллия…

В ветер, дождь и бурю на лодке она переправлялась из города на наш остров и, посетив того или другого из нас (обыкновенно двоих), в сумерки возвращалась домой одна, проходя по пустынным улицам захолустного уездного городишки.

В этой старости, старости тела и молодости души, игнорирующей физическую усталость и материальные неудобства во имя луча теплой любви, который она хотела принести нам, было так много умилительного и человечно прекрасного, что чаровало нас в нашем застывшем, окоченелом существовании.

С первых же встреч было ясно, что княжна — человек совершенно не от мира сего. Не только в практической жизни она была совершенным ребенком, не умеющим различать полфунта {{P|243|1}} от фунта и едва ли знающим счет деньгам, она совершенно не разбиралась в общественных делах и находилась в полном неведении политики и каких бы то ни было социальных идей и теорий. И напрасно, совершенно напрасно комендант Яковлев дежурил у приотворенной двери камеры, когда Мария Михайловна беседовала с кем-нибудь из нас. Напрасно прислушивался он, не сорвется ли с ее уст какая-нибудь новость о том, что делается на миру. Мария Михайловна была вполне безопасна в этом отношении, и Яковлеву ни разу не пришлось ворваться вихрем, чтобы прекратить беседу. Высшее начальство знало, кого оно пускало. Религиозная идея одна безраздельно царила в уме княжны. По ее рассказам, еще в детстве она задумывалась над участью заключенных в тюрьму и строила планы об облегчении их участи. Тяжкая болезнь, приковавшая ее к постели в период, когда формируется женщина, кажется, положила первое начало ее религиозной экзальтации. Молодая девушка решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь делам любви и милосердия. Она отказалась от наследства, выговорив лично для себя крошечную годовую ренту в 600 рублей и отдав остальное в пользу общины сестер милосердия, основанной ею в Порховском уезде, с больницей для сифилитиков. Мария Михайловна рассказывала мне, что она посещала уголовных преступников, убийц и безвестных бродяг в Литовском замке и проституток в Калинкинской больнице. Ей приходилось выслушивать порою площадную брань, богохульство и выносить потоки грязи… Но лаской и теплым обращением, любезным вниманием к нуждам озлобленных людей, поносивших ее, она в конце концов покоряла сердца. С энтузиазмом ревнителя Армии спасения она рассказывала о превращениях, которые ей приходилось наблюдать. Под ее влиянием закоренелая жестокость смягчалась, и не один человек, измученный жизнью и преследованиями, умирал, как она говорила, в мире с богом, с людьми и с собой…

Мне неловко было расспрашивать, и я знаю только мельком из слов Марии Михайловны, что она пережила период религиозных исканий. Было время, когда она отпала от православия и, находясь в Англии, примкнула к так называемой апостолической церкви, к тем, кто у нас в России называется «пашковцами». Но впоследствии вернулась в лоно православия.

— Я нашла, что человек должен умереть в той вере, в какой родился, — говорила она.

Но в разговоре все-таки проскальзывали отклики прошлого отступления от ортодоксального церковного учения, как, например, отрицание постов, икон. Наряду с этим она излагала теорию, что человек состоит из трех элементов: тела, души и духа; причем только дух нематериален и бессмертен, а душа, тесно связанная с телом и зависимая от него, столь же материальна и {{P|244|1}} смертна, как и само тело. Затем непоколебимое убеждение, что раз человек крещен, то, хотя бы потом и стал совершенно неверующим, все же никогда не лишится благодати божьей…

Мария Михайловна по своему уму, благородству и силе характера, с громадной выдержанностью, которую могло дать только воспитание в утонченной аристократической среде, была превосходным типом человека, все интересы которого сосредоточены в области религии. Можно было не разделять ее религиозных убеждений, но нельзя было не чувствовать уважения к ее искренности и не остановиться с почтением перед поглощением в ней решительно всех интересов личности сферой жизни духовной. Как характер, как личность Мария Михайловна была обворожительна. Способность жить ради одной идеи, всецело отдаваться ей не может не производить впечатления, не привлекать тех, кто приходит в соприкосновение с обладателями такой способности. Именно эту последнюю я и оценила всего более в этой необыкновенной женщине, которая заслуживала бы обширной и всеисчерпывающей биографии.

Невозможно было скрыть от себя: в лице княжны Дондуковой-Корсаковой, с одной стороны, и нами — с другой, сталкивались два непримиримых миросозерцания. Она — невеста Христова, витающая в небесах и думающая лишь о спасении души ближнего своего для царствия небесного… Мы — дети земли, дети скорбей и страданий земных, душу отдающие за то, чтобы на грешной земле жилось лучше… Она — глашатай мира, враг насилия, отступающая в ужасе пред пролитием крови, будет ли это на уличной баррикаде или в единоличной схватке террориста с врагом, будет ли это, наконец, на эшафоте. И мы — бунтари-революционеры, не останавливающиеся перед поднятием меча, — мы, находившие моральное оправдание себе в том, что бросаем палачу и свою голову… Полная противоположность: вера в личного бога, в чудо, религиозная экзальтация, чующая ночью подле себя, среди обыденной прозы присутствие Христа и наступление дня катастрофы страшного суда… и мы — позитивисты, рационалисты, видящие бога в идее добра или всюду распространенного начала жизни.

Положение выходило деликатное и щекотливое: ценить и дорожить личностью и быть настороже независимости своего собственного миросозерцания. Из прошлого мы знали, что к подсудимым по «процессу 193-х» в дом предварительного заключения ходили и даже брали некоторых на поруки последователи секты Пашкова; и нечего было закрывать глаза, что кроме гуманных стремлений у чрезвычайно умной и энергичной Дондуковой-Корсаковой была намеченная цель — уловление наших душ и возвращение их в лоно православия. Как всякий фанатик, она верила в возможность этого и страстно желала успеха своей миссии. Впоследствии она сама рассказала мне, как она получила через Плеве доступ к узникам Шлиссельбурга.

— Еще никто и никогда не обращался к ним со словом любви… — говорила она Плеве. — Допустите меня к ним; быть может, сердца их смягчатся и они обратятся к богу. {{P|245|1}}

Министр молчал, размышляя, а потом, посмотрев вдаль, промолвил:

— Возможно, что вы и правы…

Разрешение посещать Шлиссельбург было дано.

«Добрая старушка», как ее простодушно характеризовал Яковлев, совершенно не отвечала такому эпитету. Это была величавая, крупная фигура, вооруженная умом, силой воли, религиозная энтузиастка, жаждущая подвигов прозелитизма и пленительная в своем обращении.

Облако тотчас же бросало полутень на наше взаимное отношение.

Однажды Мария Михайловна принесла мне немецкую книгу — произведение какого-то немецкого пастора. Расхвалив автора, она просила меня заняться ее переводом. Когда я познакомилась с содержанием, то увидела, что это была сплошная нелепица, в которой события «Ветхого завета» толковались как прообразы того, что происходит теперь. Так, эпизоды из истории пребывания Авраама и Сарры в Египте связывались с Kulturkampf’ом, предпринятым Бисмарком в Германской империи, причем Сарра являлась прообразом церкви, а Бисмарк — фараоном.

При следующем визите Марии Михайловны я резко раскритиковала автора, сказав, что невозможно пускать в печать подобную вещь, но что для личного удовольствия ее я готова перевести ей несколько глав из этого удивительного произведения.

Мария Михайловна не могла скрыть своего разочарования и наотрез отказалась от того, что она справедливо сочла за вынужденную любезность. Тут внезапно визиты Марии Михайловны оборвались. Позднее я узнала, что причиной было убийство Плеве&lt;ref&gt;В. К. Плеве (1846—1904) — известный своей безграничной жестокостью министр внутренних дел и шеф жандармов, был убит 15 июля 1904 года эсером Е. С. Сазоновым.&lt;/ref&gt;: он дал разрешение, и с его смертью оно отпало.

Однако Мария Михайловна была не из тех, кто отступает. С неутомимым рвением она предприняла новые хлопоты и с высочайшего разрешения через известный промежуток времени появилась снова на нашем горизонте.

При визитах Марии Михайловны, от которой уже никоим образом нельзя было ждать ни книг, ни журналов, ни каких-либо вестей, так как все это было вне сферы ее интересов, стремлений и, быть может, даже возможностей, при ее визитах, говорю я, приходилось быть постоянно начеку. Надо было напряженно следить за тем, чтобы разговор не перешел на религиозную тему; надо было осторожно направлять его в какую-нибудь иную сторону. В противном случае собеседница быстро подхватывала нить, и начиналась какая-то сбивчивая, мистического содержания речь, которую неделикатно было прерывать и вместе с тем неудобно выслушивать без возражений: ведь молчание так легко было принять за одобрение или согласие… Боязнь оскорбить религиозное чувство искренне верующего человека и опасение поступиться чем-нибудь своим создавали напряженную атмосферу, действующую на нервы. Являлось недовольство либо собеседницей, либо собой, и неловкость положения так тяготила, что нередко перевешивала восхищение человеком. {{P|246|1}}

Думается, что это испытывала не одна я, но и товарищи, и Лопатин в сущности выбрал самую удобную и спокойную позицию.

Не всех одинаково часто посещала Мария Михайловна; кроме меня и Морозова особенное внимание она уделяла Новорусскому, Стародворскому и Попову. Эти трое принадлежали к духовному сословию, и в отношениях Марии Михайловны к ним был как бы расчет, что семейные традиции, воспоминания детства и условия воспитания через духовное училище, семинарию и вплоть до духовной академии, как это было с Новорусским, — все это сулит наиболее подходящую почву для возврата к прежним верованиям.

После моего отъезда из Шлиссельбурга дело дошло уже до построения тюремной церкви, от чего мы упорно отказывались, когда в прежние годы с нами заговаривали на этот счет. Но на этот раз Мария Михайловна так усердно хлопотала, что после моего отъезда постройка началась. Предполагали, что хоть пением, да привлекут туда товарищей.

&lt;center&gt;____________&lt;/center&gt;

Узы хороших отношений между мной и Марией Михайловной оказались так крепки, что после моего выхода из Шлиссельбурга она не только посетила меня в Петропавловской крепости, но и отправилась, несмотря на свои 76 лет, ко мне в ссылку в посад Неноксу, Архангельской губернии, преследуя все ту же цель уловить мою душу. Но о ее жизни со мной в этой книге говорить я не буду.&lt;br&gt;

==== Митрополит Антоний ==== 
Когда и при каких обстоятельствах возникли дружеские отношения между высшим иерархом русской церкви митрополитом Антонием и выдающейся по уму и энергии аристократкой, княжной Марией Михайловной Дондуковой-Корсаковой, все душевные силы которой были сосредоточены в области религиозной мистики, — я не знаю.

Но Мария Михайловна с самого начала знакомства с нами выражала глубокое почтение к своему другу-митрополиту и свое настоятельное желание, чтобы мы увиделись с ним. Она подготовила и уровняла ему путь в крепость, и он явился.

Он вошел к нам после обычного опроса каждого из нас комендантом :

— Желаете ли принять петербургского митрополита?

Отказался один только Лопатин.

Среди торжественной обстановки, в приподнятом настроении обеих сторон митрополит вошел, высокий, статный, в белом клобуке, еще увеличивавшем рост, — в клобуке, где на белом поле красиво сверкал большой бриллиантовый крест. Белый клобук прекрасно оттенял здоровый, умеренный румянец лица с чисто русскими, немного расплывшимися от возраста чертами. А блеск {{P|247|1}} бриллиантов как будто мягко отражался в серо-голубых приветливых глазах. Наружный вид был в высшей степени привлекательный и приятный.

Просто, не ожидая, что я подойду под благословение, он протянул мне руку для пожатия.

— Вы, кажется, давно в заключении? — начал он своим ласковым, серьезным голосом.

— Скоро будет 22 года.

— Ах, как долго! Верно, уже привыкли и, как Бонивар в Шильоне, пожалуй, будете жалеть, выйдя из тюрьмы.

— Ну, что вы? Возможно ли жалеть о тюрьме, в которой пережито так много тяжелого, — с живостью возразила я.

— Вы ведь не верите в личного бога… Но неужели никогда в трудные минуты ваша мысль не обращалась к небу и вы не искали утешения в религии?

Я ответила правдиво. Я сказала, что вера, которая была привита мне в детстве матерью, очень религиозной женщиной, рассеялась во мне без особой борьбы и колебаний уже в 17-летнем возрасте. Был период, когда с юношеским задором и насмешкой я относилась к мнимым христианам, которые вместо самоотвержения и любви к человечеству все свое христианство полагают в постах, молитвах и исполнении обрядов. Социалисты по своим высоким требованиям к личности казались мне гораздо более близкими духу Христа, чем эти люди с их формализмом, нетерпимостью и связью с полицейской государственностью.

Позже благодаря серьезному отпору со стороны матери, на которую я распространила свои остроты, я стала сдержаннее, когда однажды за обедом мать, евшая постное, не поднимая глаз от тарелки, твердо и проникновенно сказала мне:

— Надо уважать чужие мнения: я никогда не смеюсь над твоими.

Этот простой урок, простые, с чувством сказанные слова я никогда не могла забыть.

Когда, же в трудные первые годы заточения мне казалось, что на земле для меня ничто уже не существует, что я отрезана от всего и всех и брошена в безнадежное, безбрежное одиночество, в котором ни одна человеческая душа не услышит моего голоса и не скажет слова сочувствия, — в эти трудные первые годы я с тоской думала о том, зачем я потеряла веру! Зачем для меня не существует некто, который все видит и всех слышит? Мне страстно хотелось, чтобы этот некто, этот всеведующий ведал то, что переживает моя душа; чтобы он, этот вездесущий, присутствовал и здесь, в моем одиночестве… Если никто не слышит, не может слышать, пусть услышит он.

— Но что же в таком случае поддерживало вас во все эти долгие годы? — спросил митрополит.

— Как что? Меня поддерживало то самое, что двигало и на свободе. Я стремилась к общественному благу, как его понимала. В мою деятельность я вкладывала все силы и шла без страха на все последствия, которыми грозит закон, охраняющий суще{{P|248|1}}ствующий строй… Когда же наступила расплата, то искренность моих убеждений я могла доказать только твердым принятием и перенесением всей возложенной на меня кары…

Митрополит казался тронутым. Он поднял кверху мягко блестевшие голубые глаза и с чувством тихо проговорил:

— Как знать! Быть может, те, кто верует, как вы, а не другие спасутся!

Он поднялся с своего места.

— Вы скоро покидаете эти стены? Чего пожелать вам?

— Пожелайте найти плодотворное дело, к которому я могла бы прилепиться, — сказала я.

— А вы не исполните ли мою просьбу? Осените себя крестным знамением…

Стоя перед ним, я с удивлением посмотрела ему в глаза…

— Нет! Это было бы лицемерием, — сказала я.

— Так позвольте мне перекрестить вас?

Твердо и сурово я повторила:

— Нет.

Высокий иерарх поклонился, и белый клобук исчез за дверью.

Последняя сцена сильно взволновала меня. Зачем он предложил мне эти вопросы? Ведь я не могла ответить иначе! Разумеется, я произвела на него самое неприятное, жесткое впечатление, а между тем он мне так понравился… Но разве могло быть иначе? Боярыня Морозова пошла в ссылку и на голодную смерть из-за двуперстного знамения, а теперь, хотя дело не шло об исповедании веры, неужели я могла покривить душой и играть комедию из боязни не понравиться духовной особе?..

Быстро-быстро ходила я по своей камере, митрополит обходил других товарищей. Везде было одно и то же: в детстве верил, а потом веру утратил. Один, как Антонов, — потому, что не совершилось чуда, которого он жаждал и ждал; или потому, что нравственный уровень священнослужителей не отвечал высоте проповедуемого ими учения. Другой, как Морозов, — под влиянием естественноисторического мировоззрения, того пантеизма, который признает высшим началом начало жизни, разлитой во всем существующем в природе…

— Не странно ли, — сказал митрополит у Карповича, — что хорошие русские люди, уходя из детства, утрачивают религию?

Посещение митрополита Антония внесло большую пертурбацию в наш застывший микрокосм: каждый спешил поделиться впечатлениями. Рассказы, то трогательные, то вызывающие улыбку, сменялись один другим.

Так, у Попова, поговорив о Ростове-на-Дону, по которому собеседники оказались земляками, митрополит спросил:

— Благодаря чему переносите вы свое четвертьвековое заключение?

— Я знал одну старуху, — отвечал Попов, — все ее дети умерли от нищеты и болезни; родственники выбросили ее, как ненужную ветошь, на улицу, и жила она мирским подаянием… Когда ее спросили, каким образом она может переносить свою {{P|249|1}} жизнь, старуха отвечала: «Господь бог, царь небесный, в милосердии своем создал для несчастных терпение…» То же скажу вам и я…

…В первых числах октября 1904 года, когда я была уже в Петропавловской крепости, митрополит Антоний сверх ожидания пожелал снова увидеться со мной.

Меня вызвали в приемную при квартире смотрителя Петропавловской крепости Веревкина, сослуживца погибшего в Шлиссельбурге артиллерийского офицера Похитонова, вместе с которым он сражался под Плевной. Уж не было той торжественности, того парада и необычайности, которые в Шлиссельбургской крепости так приподнимали нервы. Скромная гостиная с тусклой мебелью, и митрополит Антоний, сидящий на диване… Он снял обременявший, но весьма украшавший его клобук, и предо мной оказался простой деревенский священник с обнаженным теменем…

Разговор коснулся моих товарищей, оставшихся в Шлиссельбурге, девяти вечников.

От родных я узнала, что вышел манифест по поводу рождения давно ожидаемого наследника. Мне было важно знать, изменит ли это участь моих товарищей в Шлиссельбурге. Я спросила митрополита, не знает ли он чего-нибудь об этом, не было ли у него разговора об этом с министром внутренних дел Святополк-Мирским, когда он просил свидания со мной.

Нет, не знает.

В таком случае, не может ли еще побывать у него и узнать, распространяется ли манифест на шлиссельбуржцев или они будут «разъяснены», как это не раз было в прошлом.

Узнать мнение Святополк-Мирского было потому важно, что толкование манифестов, составленных обыкновенно в общих выражениях, зависело от усмотрения министров: хотят — распространят, хотят — нет…

Я спросила у него при этом, какое впечатление произвела на него наша тюрьма.

— Мне кажется, им не так плохо, и, быть может, выйди они на свободу, им стало бы хуже…

Я была возмущена. Было очевидно, что мой собеседник совершенно лишен воображения и не может реально представить себе, что значит лишение свободы, одиночное заключение, каторга без срока… Было ясно, что всего прошлого Шлиссельбургской тюрьмы он не знает и судит по тому, что видел теперь, когда режим после 20 лет смягчился. Мук отрезанности от жизни, деятельности и друзей он не понимает, и так как видел оставшихся в живых: узников твердыми и несломленными, то считал, что им хорошо. О мертвых, покончивших с собой и сошедших с ума он не слыхал.

Я стала говорить. Я рассказала сжато и в сильных выражениях внутреннюю историю нашей каторги. Рассказала о Минакове, Мышкине и Грачевском, этих протестантах против нестерпимого режима, ценой жизни купивших облегчение для других. {{P|250|1}} Я указала ему, что угроза возврата к прошлому никогда не переставала висеть над нами, и еще недавно, спустя 20 лет от начала нашего скорбного пути, нас снова хотели сжать в железные тиски, подчинив первоначальной жестокой инструкции. Я рассказала о том, что было всего два года назад, 2 марта 1902 года, как за ничтожное нарушение дисциплины ночью один товарищ был связан в сумасшедшую рубашку и чуть было не задушен в незримом бессильном присутствии всех нас… Рассказала и о том, как протестовала я против этого насилия, сорвав погоны со смотрителя тюрьмы, за что должна была предстать перед военным судом и быть подвергнута единственному наказанию за «оскорбление действием» — смертной казни.

Митрополит словно прозрел. Он был взволнован, потрясен. Он заразился тем внутренним волнением, от которого трепетала я, и, прощаясь, сказал, что непременно побывает у Святополк-Мирского и никогда не забудет впечатления, произведенного нашей встречей… Не забыла его и я, не забыла его терпимости, его отзывчивости…

==== К главе двадцать седьмой («Казнь») ====
Мы были в полном неведении, по какому поводу произведена казнь 4 мая. Разъяснение пришло неожиданно и совершенно чудесным образом.

Прошло несколько дней, когда за ужином жандарм нестроевой роты, помогавший дежурному при раздаче, подал Морозову пару яиц в бумажке. Морозов развернул и увидал, что это был обрывок газеты — как раз то место, где сообщалось об убийстве министра внутренних дел Сипягина.

Чтоб в разговорах на прогулке не скомпрометировать как-нибудь жандарма, Морозов, передавая нам эту новость, говорил всем, что, гуляя в огороде, нашел кусок газеты, который, вероятно, откуда-нибудь занес ветер.

Так мы узнали, что министром внутренних дел был Сипягин; до этого же перемены в министерстве сохранялись от нас в тайне. Обыкновенно мы не знали даже, кто стоит во главе департамента полиции, в специальном ведении которого мы находились.

О том, что министром стал Плеве, мы узнали случайно, когда получили том энциклопедического словаря на букву «П».

Нечего и говорить, что о войне с Японией мы не должны были и подозревать. Первый намек на нее мы нашли в английском журнале «Knowledge», в котором сообщалось, что в дальневосточных водах кит наткнулся на минные заграждения. «Значит, происходит война с Японией», — заключили наши проницательные читатели. А о ходе военных действий и о русских неудачах мы судили по лицам жандармов: если они шушукались между собой и ходили, повесив голову, мы тотчас догадывались о несчастьях русской армии. Мы все были уверены, что война кон{{P|251|1}}чится победой Японии, и предугадывали будущее. Морозов с первого же момента объявил: «Микадо Мутцу Хито освободит нас!» За разгромом должны были следовать реформы и амнистия.

==== К главе двадцать восьмой («Нарушенное слово») ====

Когда вышла эта книга, между прочим, я имела одно особенное удовлетворение. Прочитав главу «Нарушенное слово», содержание которой и теперь волнует меня, Александра Ивановна Мороз мне написала, что «со слезами умоляла» мою мать не подавать прошения (о моем помиловании)…

Итак, был же на свободе человек, который понимал меня до дна! {{P|252|1}}

=== Предисловие к первому изданию ===

Через три дня после появления в декабре 1921 года моей книги «Запечатленный труд», том первый, в отдельном издании я получила рукописи, оставленные мной в 1915 году за границей.

Большая часть их относилась к вышеназванной книге и осталась вследствие 7-летней задержки неиспользованной; зато запоздалое получение приготовленного материала дало мне возможность уже в мае сдать в типографию текст выпускаемой теперь книги о Шлиссельбурге, том второй, «Когда часы жизни остановились».

В полученных рукописях заключались главы, которые по своей важности казались мне центральными и вместе с тем в психологическом отношении были наиболее трудными и, может быть, даже невозможными для восстановления при тех потрясениях, которые вызвала революция, коренным образом изменившая как условия нашей жизни, так и наши настроения.

Этими главами, написанными за границей, была прежде всего глава, открывающая эту книгу, «День первый» — тот первый день безнадежного, бесправного состояния, когда из Петропавловской крепости я была переведена в Шлиссельбург. Эта глава вылилась у меня сразу, без всяких поправок в 1910 году и положила начало всему труду. Только через два года, весной 1913 года, я вернулась к дальнейшему описанию переживаний в Шлиссельбургской крепости в главах: «Голодовка», «Погоны», «Под угрозой», «Нарушенное слово», «Страх жизни», «Мать» и «Накануне», причем последние пять были первоначально объединены под общим заглавием «Свобода», которое теперь я нашла неудачным.

За границей же была написана обширная глава «Через 18 лет», из которой теперь я выделила «Мастерские и огороды», «Книги и журналы» и «Чатокуа».

По возвращении из-за границы в начале 1915 года только летом 16-го года я приступила к работе, когда жила у моих друзей, сестер С. Н. и М. Н. Володиных, в их имении «Воронец» (Елецкого уезда), где я была окружена такой заботливостью, покоем и удобствами, что могла вполне отдаться своей теме, и написала, как говорят, одни из лучших глав моей книги: «Материнское благословение», «Полундра» и «Первое свидание», которое заканчивает эту книгу.

Было бы скучно перечислять, когда и где было написано все остальное. Скажу одно: в то время как глава II («Первые годы») {{P|253|1}} относится к февралю 21-го года, «Сожженные письма» написаны в июне 22-го.

Таким образом, написание этой книги шло на протяжении 12 лет — срок очень большой; и в течение всего этого времени содержание ее не переставало тяготеть над моей душой.

Теперь я могу вздохнуть свободно: что написано, то отрезано и дает простор моей мысли и настроениям.

«Довлеет дневи злоба его»: новое время — новые песни, а моя книга — песнь о том, что было, кончилось и не вернется.

Но если она и говорит о прошлом и не вносит ничего в практическую жизнь настоящей революционной минуты, то во всяком случае наступит время, когда она будет нужна. Если не воскресают мертвые, то книги воскресают. Разве «Мои темницы» Сильвио Пеллико, книга Де Костера «Уленшпигель», которую зовут библией Нидерландов, не живут для нас, хотя написаны одна сто лет назад, а другая описывает события борьбы XVI столетия?

«Пишите, — говорила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе. — Пишите: вы должны писать; ваш опыт не должен пропасть».

Так пусть же мой опыт из того времени, «когда, часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества.

{{right|''Вера Фигнер'' {{P|254|1}}}}

{{---}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>oozgcjyhp7uo1qp7eviqkbswr6q1l43</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Михаил Федорович Фроленко (Фигнер)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025496</id>
    <revision>
      <id>5728454</id>
      <parentid>5661871</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:48:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление, описание, категоризация</comment>
      <origin>5728454</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="39862" sha1="3prypq6zwm9w4mlrw6hgx9i49bxmmxi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Михаил Федорович Фроленко
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор =  |часть = |заглавие = Галлерея Шлиссельбургскихъ узниковъ. Часть I. Съ 29 портретами |оригинал =  |ссылка         =  |ответственный  = Подъ редакціею: [[Автор:Николай Фёдорович Анненский|Н. Ѳ. Анненскаго]], [[Автор:Василий Яковлевич Богучарский-Яковлев|В. Я. Богучарскаго]], [[Автор:Василий Иванович Семевский|В. И. Семевскаго]] и [[Автор:Пётр Филиппович Якубович|П. Ф. Якубовича]] |место = С.-Петербургъ |издательство   = Типографія М. М. Стасюлевича |год  = 1907 }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_1907_frolenko_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;center&gt;''Весь чистый доходъ предназначается въ пользу бывшихъ шлиссельбургскихъ узниковъ.''&lt;/center&gt;

== Михаилъ Федоровичъ Фроленко. ==

[[File:figner_w_n_text_1907_frolenko_oldorfo_01.jpg|200px|center]]

Михаилъ Федоровичъ Фроленко вышелъ изъ бѣдной семьи, видѣвшей много нужды и горя. Когда въ Шлиссельбургѣ онъ писалъ свою семейную хронику, то далъ ей названіе: «Семейство Горевыхъ», намекая этимъ на горькую жизнь своихъ родныхъ. Его отецъ былъ отставнымъ фельдфебелемъ и служилъ смотрителемъ каменноугольныхъ копей въ Кубанской области въ 10 верстахъ отъ небольшого укрѣпленія Хумара, а мать, рано оставшись вдовой, билась вмѣстѣ сь дочерью всю жизнь изъ-за куска хлѣба и умерла въ богадѣльнѣ, къ великому огорченію сына, безсильнаго помочь ей въ стѣнахь Шлиссельбургской крѣпости. Тщетно просилъ онъ департаментъ полиціи разрѣшить ему посылать матери тотъ небольшой заработокъ, который могъ бы сколотить физическимъ трудомъ въ тюрьмѣ. Въ этомъ ему было отказано, но самъ департаменть рѣшилъ послать ей изъ казенныхъ суммъ 50 рублей; однако, вскорѣ извѣстилъ, что Тифлисская полиція возвратила деньги обратно, такъ какъ измученная старуха уже умерла. Эта гордая, любившая независимость женщина, всегда жившая своимъ трудомъ, никогда никому не обязывавшаяся и ненавидѣвшая современныя формы филантропіи, умерла, униженная, какъ разъ въ одномъ изъ ненавистныхъ ей учрежденій, заставивъ преданнаго ей сына страдать невыразимо.

На грошевыя деньги, которыя мать съ трудомъ собирала поденщиной и швейной работой, Михаилъ Федоровичъ учился сначала въ жандармскихъ казармахъ у писаря (въ Ставрополѣ Кавказскомъ, гдѣ онъ и родился), а потомъ у отставного чиновннка, забулдыги и пьяницы, обремененнаго громадной семьей и съ трудомъ прокармливавшаго себя и дѣтей рублевыми взносами, которые его ученики дѣлали ежемѣсячно. Инспекторъ училищъ, при посѣщеніи этой частной школы, обратилъ вниманіе на мальчика и принялъ его въ уѣздное училище, гдѣ тотъ и пробылъ 5 лѣть. Учился Михаилъ Федоровичъ хорошо. Въ послѣдній годъ на экзаменѣ по географіи онъ возбудилъ интересъ въ самомъ губернаторѣ, присутствовавшемъ при этомъ. Изъ всѣхъ учениковъ онъ одинъ хорошо рисовалъ географическія карты. Къ ужасу учителя, его превосходительство задалъ нарисовать Волгу, чего ученики по курсу не проходили. Но Михаилъ Федоровичъ вышелъ съ честью изь этого искуса. Губернаторъ ласково разспросилъ его и, узнавъ, что по бѣдности онъ не можетъ поступить въ гимназію, сказалъ: «Приходи ко мнѣ, я устрою это»… Осенью, сь дѣтской довѣрчивостью, мальчикъ отправился во дворецъ губернатора, который, какъ и слѣдовало ожидать, и не подумалъ вспомнить о немъ: его просто не приняли тамъ. Однако, сь помощью добрыхъ людей Михалъ Федоровичъ все же поступилъ въ Ставропольскую гимназію и въ свое время кончилъ ее. Вмѣстѣ съ однокурсниками, такими же бѣдняками, онъ добрался до Петербурга съ тѣмъ, чтобы поступить въ Константиновское военное училище. Но это не удалось, и послѣ многихъ мытарствъ по разнымъ высшимъ учебнымъ заведеніямъ, онъ поступилъ, наконецъ, въ Технологическій Институтъ. Это было въ 71 году, въ годъ процесса нечаевцевъ (Успенскій, Ткачевь, Кузнецовъ, Прыжевъ и др.). Михаилъ Федоровичь живо помнитъ интересъ, съ которымъ учащаяся молодежь относилась къ этому громкому дѣлу. Вмѣстѣ, съ другими студентами онъ старался проникнуть на засѣданія суда, не это не удалось. Опредѣленнаго плана насчеть будущаго у него тогда еще не было, и на слѣдующій годъ онь переѣхалъ въ Москву и поступилъ въ Петровско-Разумовскую Земледѣльческую Академію, гдѣ еще была свѣжа память объ убійствѣ Иванова: молодежь этого заведенія первымъ долгомъ отыскивала мѣсто трагическаго происшествія, тотъ гротъ, гдѣ совершено было это печальное дѣло…

Въ Петровско-Разумовскомъ Фроленко жилъ уроками и получалъ маленькую стипендію, воспоминаніе о которой, какъ о безполезной тратѣ общественныхъ денегъ, тяготило его чуткую душу даже въ стѣнахъ Шлиссельбурга, такъ какъ студентомъ, въ тѣсномъ смыслѣ слова, М. Ф. былъ, по правдѣ сказать, плохимъ и занимался больше сходками, студенческими дѣлами, чтеніемъ и дебатами. Его матеріальное положеніе было изъ рукъ вонъ плохо. По временамъ случалось буквально голодать, и въ Шлиссельбургѣ онъ чрезвычайно мило разсказывалъ, какъ въ одинъ весьма критическій въ этомъ отношеніи день, перебравъ всѣ рессурсы и источники займовъ и денежныхъ оборотовъ, онъ рѣшилъ, что ему ничего не остается, какъ только искать чего-нибудь на улицѣ. «Я былъ увѣренъ, говорилъ онъ, что въ такомъ большомъ городѣ, какъ Москва, ежедневно происходятъ потери, и не можетъ быть, чтобы въ этотъ день кто-нибудь чего-нибудь не потерялъ». Съ этой увѣренностью онъ пошелъ бродить по улицамъ, упорно глядя себѣ подъ ноги и ища глазами по землѣ… Онъ исколесилъ такимъ образомъ много улицъ и переулковъ… Всѣ поиски были напрасны… Но вотъ онъ видитъ небольшой буроватый комочекъ… поднимаетъ, развертываетъ… и, о радость! оказывается, что это двѣ смятыя рубленыя бумажки… Нечего и говорить, что въ этотъ вечеръ на столѣ его мансарды были хлѣбъ и колбаса, чай и сахаръ.

Среди этого полуголоднаго существованія, подрывавшаго силы молодого организма, одна мысль тревожила и занимала М. Ф.: какъ надо жить? Что долженъ человѣкъ дѣлать? И, такъ какъ жить для себя — невозможно, то какого рода пользу приносить обществу? Какъ служить народу?..

Вмѣстѣ съ другимъ петровцемъ — Аносовымъ, состоявшимъ въ московскомъ кружкѣ чайковцевъ, онъ началъ первые практическіе шаги на почвѣ альтруистической дѣятельности. Они подобрали молодыхъ рабочихъ и стали обучать ихъ грамотѣ, ариѳметикѣ и другимъ предметамъ въ размѣрѣ низшей школы. Но идеаломъ обучаемыхъ юношей было занятіе торговлей, и меркантильные инстинкты этихъ учениковъ внушали отвращеніе безкорыстнымъ подвижникамъ — учителямъ…

Бросивъ эту затѣю, весной и лѣтомъ 1874 г. Михаилъ Федоровичъ совершилъ вмѣстѣ съ тѣмъ же Аносовымъ путешествіе на Уралъ, съ наивно-простодушной вѣрой найти тамъ квинтъ-эссенцію русскаго революціоннаго духа. Носителями его предполагались «бѣглые» изъ Сибири и сектанты-«бѣгуны». По представленію путешественниковъ, Уралъ долженъ былъ кишѣть этими бунтарями и протестантами противъ существующаго строя, и соціалистамъ-пропагандистамъ стоило лишь войти съ ними въ соприкосновеніе, чтобы безъ особеннаго труда завербовать эти энергичные элементы въ революціонную армію. Совершивъ большое путешествіе на пароходѣ, но большею частью пѣшкомъ, неопытные, неумѣлые и всегда голодные, переодѣтые въ крестьянское платье, путники основались кое-какъ на одномъ плохонькомъ заводѣ и, потерявъ мѣсяца три, возвратились во-свояси, не видавъ въ глаза ни одного сектанта, ни одного бѣглаго.

По прибытіи въ Москву оказалось, что М. Ф. долженъ сдѣлаться нелегальнымъ, потому что тамъ до ухода въ Пермскую губернію на его имя была открыта столярная мастерская, гдѣ интеллигенты обучались ремеслу. Одинъ юноша, посланецъ Войнаральскаго, скомирометировалъ этотъ адресъ, а въ то время малѣйшее подозрѣніе, пустая записка или оговоръ были достаточны, чтобы поплатиться нѣсколькими годами предварительнаго заключенія. Нежеланіе ни за что, ни про что сѣсть въ тюрьму разъ навсегда оторвало М. Ф. отъ всѣхъ узъ и благъ легальнаго и буржуазнаго существованія. Во время процесса 193-хъ онъ числился привлеченнымъ, но не разысканнымъ. Такъ съ 74 г. онъ жилъ жизнью революціонной богемы, безъ постояннаго имени и пристанища, среди ряда странныхъ метаморфозъ и чудесныхъ приключеній, герой и бродяга, не знающій, кѣмъ и чѣмъ онъ будетъ завтра, гдѣ и какъ кончить свое сегодня. Долго не попадая въ руки искавшей его полиціи, онъ велъ это фантастическое и безпокойное существованіе до 17-го марта 1881 года, когда былъ схваченъ въ Петербургѣ близъ квартиры Кибальчича, гдѣ была устроена западня. За этотъ періодъ 74—81 гг. его жизнь полна скитаній и героическихъ дѣлъ. Необычайная искренность, простота и отвращеніе къ фразѣ и къ теоріи были его характерными чертами въ тотъ періодъ. Онъ не любилъ говорить и относился съ нескрываемымъ пренебреженіемъ ко всякимъ отвлеченнымъ спорамъ и разглагольствіямъ. Если бы въ организаціи такого взгляда придерживались всѣ — это было бы большое зло: революціонная партія должна имѣть своихъ теоретиковъ и своихъ ораторовъ, которые не только умѣютъ, но и любятъ поговорить… Но если бы она состояла исключителмю изъ послѣднихъ, — дѣло было бы еще хуже…

Разсудительный и хладнокровный, человѣкъ практики, какимъ онъ былъ, Фроленко имѣлъ громадный вѣсъ въ организаціи. Ни одно серьезное дѣло не обходилось безъ того, чтобъ «Михайло», какъ его звали товарищи, не былъ призванъ для совѣта или участія. Психологія революціонера еще ждетъ своего изслѣдователя и художника, но великое «исканіе» души неукладывающеися въ нормы существующаго, есть одна изъ характернѣйшихъ чертъ этой психологіи. Просматривая жизнь Михаила Федоровича, какъ нельзя болѣе убѣждаешься въ этомъ. На свободѣ — онъ искалъ путей и средствъ, какъ перестроить жизнь и передѣлать самихъ людей. Сначала студентъ-технологъ, студентъ-агрономъ, затѣмъ — членъ кружка чайковцевъ, учитель-нропагандистъ; потомъ, на ютъ, вмѣстѣ съ Дебагоріо-Мокріевичемъ и М. Ковалевской, — бунтарь, прислушивающійся къ народному броженію, чтобы поднять массовое возстаніе… Позднѣе — участникъ Липецкаго и Воронежскаго съѣздовъ, членъ партіи Народной Воли и агентъ Исполнительнаго Комитета… Что это, какъ не духъ мятежника, который смотритъ на жизнь, какъ на зданіе, въ которомъ тѣсно жить и которое, такъ или иначе, надо перестроить? Въ той или иной фазѣ своей пестрой карьеры онъ всегда былъ подобенъ человѣку, который ходитъ въ темномъ русскомъ царствѣ, словно въ подземельѣ, и тяжелымъ молотомъ нащупываетъ слабое мѣсто: &quot;Сезамъ! Отворись!.. Свѣтъ и свобода — придите! Простой, необыкновенно скромный, безъ всякой мишуры и блеска, онъ принадлежитъ къ людямъ, которые ничего не теряютъ отъ того, что стоишь къ нимъ близко. Напротивъ, чѣмъ больше узнаешь его, тѣмъ больше любишь. Если героизмъ состоитъ въ томъ, чтобы становиться въ положенія огромнаго риска, хладнокровно и отважно совершать самыя опасныя дѣла, относясь при томъ къ совершенію ихъ, какъ къ самому обыденному поступку, то Фроленко, несомнѣнно, истинный геній! Освобожденіе въ 77 г. Костюрина изъ тюрьмы въ Одессѣ, еще болѣе чудесное освобожденіе въ 78-мъ г. трехъ товарищей изъ Кіевской тюрьмы (Стефановича, Бохановскаго и Дейча), — эти дѣла, осуществленныя единоличными силами съ громаднымъ рискомъ для себя и безъ малѣйшаго риска чужой жизнью, не могутъ не внушить восхищенія къ ихъ исполнителю и навсегда останутся одною изъ самыхъ блестящихъ страницъ нашей революціонной исторіи. Въ Херсонскомъ банкѣ, безкровно, черезъ подкопъ добывающій средства на дѣло революціи; въ желѣзнодорожной сторожкѣ на 10-й верстѣ подъ Одессой караулящій царскій поѣздъ; роющій минную галлерею на Малой Садовой, — онъ вездѣ одинъ и тотъ же: спокойный, невозмутимый, самоотверженный и великій…

Осужденный въ февралѣ 1882 года по процессу 20-ти, онъ вмѣсто казни былъ заключенъ сначала въ Алексѣевскій равелинъ Петропавловской крѣпости, а потомъ, въ 84 г., перевезенъ въ Шлиссельбургъ.

Болѣе, чѣмъ кто-нибудь испыталъ онъ на себѣ страшныя послѣдствія заключенія въ этихъ казематахъ. Онъ страдалъ цынгою, ревматизмомъ и чѣмъ-то въ родѣ остеоміэлита, такъ что долгое время не владѣлъ рукой и былъ совершенно глухъ, — и, кажется, ни одна система органовъ не осталась у него не пораженной какимъ-нибудь недугомъ.

Въ тюрьмѣ его умъ усиленно работалъ, и насколько въ жизни онъ былъ практикомъ, презиравшимъ всякую отвлеченности настолько же въ заключеніи сталъ метафизикомъ. Онъ пересмотрѣлъ всѣ свои убѣжденія, начиная съ религіозныхъ… Вопросъ о бытіи личнаго Бога долго занималъ его, тѣмъ болѣе, что первымъ товарищемъ его по гулянію (въ Шлиссельбургѣ) былъ Исаевъ, въ тюрьмѣ увѣровавшій въ милосерднаго Бога и страстно прильнувшій къ религіи, утѣшавшей его въ скорбяхъ. Преодолѣвъ, наконецъ, свои сомнѣнія, М. Ф. съ сожалѣніемъ говорилъ потомъ, что богъ безличный, богъ отвлеченный, богъ — въ смыслѣ Идеи истины и добра, міровой души и т. п. — не даетъ ему удовлетворенія, что онъ хотѣлъ бы Бога, какъ его рисуютъ наивные иконостасы деревенскихъ храмовъ: Бога, — въ видѣ сѣдого, какъ лунь, старца, сидящаго на облакахъ и благосклонно взирающаго оттуда на весь міръ…

Въ области экономики онъ подвергъ критикѣ трудовую теорію стоимости Маркса и сталъ ея противникомъ въ духѣ Бема-Баверка, какъ потомъ оказалось. Въ области политики, забывая за тюремными стѣнами жизнь, какъ она есть, съ ея вынужденной кровавой борьбой и невозможностью широкой культурной дѣятельности въ рамкахъ полицейскаго государства, онъ все время мечталъ о школахъ и народныхъ университетахъ, библіотекахъ и артеляхъ…

Даже сама наука не избѣжала его анализа. Вопреки Ньютону и всей честной компаніи, онъ трактовалъ силу тяжести на свой особый ладъ, и самъ Дарвинъ не остался въ его глазахъ незыблемымъ авторитетомъ, такъ какъ въ дружескихъ бесѣдахъ онъ развивалъ какую-то свою собственную теорію происхожденія организмовъ на землѣ… Вообще, худо ли, хорошо ли, но Фроленко ни въ какихъ своихъ взглядахъ не подчиняется существующимъ ученіямъ и теоріямъ, прививаемымъ съ дѣтства и въ юности въ средней и высшей школахъ, и ко всѣмъ явленіямъ относится своеобразно и не по шаблону. Спорить съ нимъ въ этихъ областяхъ невозможно, но нельзя отрицать, что въ мірѣ, гдѣ все приглажено и подчищено, гдѣ всѣ похожи другъ на друга, такой человѣкъ имѣетъ своеобразную привлекательность: онъ рѣшительно не похожъ на другихъ, и на всемъ бѣломъ свѣтѣ есть только одинъ, а не нѣсколько Фроленко… Другого подобнаго — нѣтъ!

Въ 1904 г. М. Ю. Ашенбреннеръ, ближайшій другъ его, съ которымъ послѣдніе годы онъ короталъ время на гуляньи въ безконечныхъ бесѣдахъ или чтеніи вслухъ, вздумалъ просвѣтить его насчетъ философіи. Самъ — великій любитель и даже знатокъ ея, Атненбреннеръ прежде всего хотѣлъ убѣдить друга въ необходимости и полезности философіи. Онъ прочелъ ему цѣлый рядъ лекцій, гдѣ были Спиноза, Кантъ и Гегель, Вундтъ и Риль… Михаилъ Федоровичъ слушалъ все терпѣливо и внимательно, воспринимая съ небольшими возраженіями всевозможныя философемы. Ашенбреннеръ былъ въ восторгѣ и на сторонѣ хвалился своими успѣхами. Наконецъ, курсъ кончился, и философскіе трактаты были сложены на полку.

Каково же было негодованіе учителя, когда дня три спустя послѣ этого ученикъ поднялъ форменный бунтъ: онъ заявилъ, что существованіе философіи, какъ отдѣльной дисциплины, безцѣльно, безполезно и нелѣпо; что она ничего не даетъ, ничему не учитъ и не помогаетъ, и что въ концѣ концовъ всѣхъ философовъ отъ Канта и до Риля онъ посылаетъ къ чорту! М. Ю. Ашенбреннеръ былъ оскорбленъ въ своихъ лучшихъ чувствахъ…

Однако, дружба осталась между ними нерушимой.

Родившись на Кавказѣ, Михаилъ Федоровичъ страстно любить югъ съ его тепломъ и солнцемъ. Тоска по солнцу, котораго въ тюрьмѣ такъ мало, проходитъ красной нитью въ его тюремныхъ настроеніяхъ.

Въ этомъ отношеніи характерно стихотвореніе, составленное имъ въ головѣ, въ Алексѣевскомъ равелинѣ, и записанное только въ 1887 г., когда въ ІІІлиссельбургѣ дали письменныя принадлежности.

По формѣ — это, быть можетъ, и не настоящіе стихи, но всякій, у кого есть душа, я думаю, будетъ тронутъ безъискусственными нотами тоски, которая звучитъ въ нихъ.

{{poemx1||
Въ камерѣ грязной, сырой и холодной
Лѣтомъ хоть солнце, порой, веселитъ:
Грѣетъ привѣтливо,
Свѣтитъ такъ весело,
Съ лаской въ окошко глядитъ…
Грѣясь въ окошкѣ и сидя на солнышкѣ,
Меньше тоскуетъ бѣдняга-душа 
Холоду, сырости больше не слышитъ…
Время скорѣе бѣжитъ…
Въ осень ненастную, въ зиму холодную
Прячется солнышко… Гдѣ-то оно?
Холоду лютаго, дня ли короткаго
Точно боится оно…
Дни — время малое — кажутся годами
Долгими, длинными… тянутся скучные…
Бродитъ бѣдняга по камерѣ сумрачной…
Мается, руки скрестивши свои…
Всюду такъ сыро… такъ холодно!..
Даже желанія выйти на волюшку
Меньше, какъ будто, въ тѣ дни…
Нѣту порывовъ, нѣту стремленія —
Замерли вдругъ всѣ они…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но, вотъ, въ окошко опять заглянулъ
Солнца весенняго свѣтъ…
Радостно встрѣтили было его!
День лишь короткій оно прогостило —
Спряталось въ тучи опять.
Но ужъ оттаяли стекла замерзшія,
Въ камерѣ стало свѣтлѣй…
Зато на душѣ потемнѣло
Стало несноснѣй, скучнѣй!
Стали являться желанья невольныя,
Стала томиться душа,
Стала проситься на волюшку вольную —
Выйти скорѣе туда,
Гдѣ много воздуха, бѣлаго свѣта,
Жизни привольной, труда…
Много работы, но много и радостей,
Много заботы, — да все-жъ не тюрьма!}}

Отличаясь съ виду, пожалуй, хохлацкой флегматичностью, М. Ф. обладаетъ натурой чрезвычайно дѣятельной. Полная праздность въ первые годы заключенія была для него крайне тягостна. Потомъ, когда устроили огороды и завели мастерскія, онъ сталъ усердно работать и прошелъ цѣлый циклъ увлеченій. Первымъ было огородничество, въ которомъ онъ хотѣлъ примѣнять самые интенсивные способы обработки. Множество анекдотовъ ходило объ его опытахъ въ этой сферѣ; тутъ фигурировали: сахаръ, лимонъ и даже зубной порошокъ, испытываемые въ качествѣ удобрительныхъ туковъ. Стѣсненный въ размѣрахъ землевладѣнія, онъ не меньше коренного русскаго крестьянина вздыхалъ о томъ, гдѣ бы раздобыть землицы… И мало-по-малу, вмѣстѣ съ М. Р. Поповымъ, отвоевалъ у тюремнаго начальства сначала такъ называемый «большой» дворъ — передъ старой тюрьмою, а потомъ и «малый» — за нею. Истощивъ всѣ огородныя затѣи и доведя овощи до возможнаго совершенства, М. Ф. подошелъ къ плодоводству. Онъ работалъ въ столяркой, какъ волъ, чтобы сколотить капиталецъ рублей въ десять для покупки ягодныхъ кустовъ и фруктовыхъ деревьевъ. Многочисленныя яблони, красующіяся еще и теперь въ предѣлахъ Шлиссельбургской тюремной ограды и разбросанныя всюду, гдѣ только было возможно ихъ сунуть, посажены, главнымъ образомъ, его руками. Нельзя было доставить ^ну большаго удовольствія, какъ обѣщать: «Фролъ! я тебѣ дамъ мѣстечко для яблони!» — и невозможно было огорчить сильнѣе, сломавъ какъ-нибудь нечаянно вѣточку одной изъ его любимицъ… Когда, однажды, такая бѣда стряслась со мной, то, держа несчастную вѣтку за спиной, я рѣшилась предъявить ее и покаяться не иначе, какъ вырвавъ предварительно обѣщаніе не гнѣваться… Его труды и заботливость увѣнчались успѣхомъ: его суслейперъ, «императоръ Александръ III», апортъ, антоновка и шпалерныя яблони плодоносили прекрасно и были источникомъ многихъ мелкихъ радостей, какъ для самого садовода, такъ и для его товарищей, любовавшихся осенью на деревья, чрезвычайно красиво, словно рождественская елка, разукрашенныя крупными румяными плодами, число которыхъ въ урожайный годъ доходило до 1200.

Всего трогательнѣе было то, что цѣлью насажденіи были, собственно, не яблоки, а мысль, что товарищи, которые явятся въ Шлиссельбургѣ послѣ насъ, найдутъ не безплодный пустырь, песокъ и камень, а прекрасно обработанную землю, деревья и плоды…

Весной, когда яблони и вишни стояли въ полномъ цвѣту, Фроленко приглашалъ товарищей взглянуть на бѣлоснѣжный уборъ ихъ.

Стоя передъ деревомъ, съ блаженной улыбкой на лицѣ, онъ указывалъ на это изящное подобіе подвѣнечнаго fleurs d’orange и говорилъ: «Настоящая невѣста!»

Даже безплодная вишня, капризно требовавшая побольше солнечнаго свѣта и изъ года въ годъ обманывавшая общія надежды, подъ конецъ смилостивилась и въ 1904 г. дала 16 штукъ вишенъ, которыя послѣ многихъ заботъ объ ихъ сохранности (предлагали даже сшить мѣшечки изъ марли, чтобы предохранить отъ птицъ) были братски раздѣлены между всѣмъ товариществомъ…

Третьимъ и послѣднимъ увлеченіемъ М. Ф. было куроводство, которое началось съ безсонныхъ, тревожныхъ ночей надъ инкубаторомъ (работы М. В. Новорусскаго), а закончилось катастрофой, сопровождавшейся смертью одной курицы и вынужденной аукціонной распродажей жандармамъ всѣхъ остальныхъ…

Простота и доброта дѣлали Михаила Федоровича однимъ изъ любимѣйшихъ товарищей, какъ на свободѣ, такъ и въ заточеніи. Какъ общественный дѣятель и высоко-нравственная личность, онъ всегда имѣлъ самую высокую цѣнность въ революціонномъ мірѣ въ глазахъ всѣхъ, кто его зналъ, и память о немъ запечатлѣется, конечно, въ умахъ всѣхъ, кто будетъ знать его жизнь, его дѣла и страданія…

Одинъ товарищъ какъ-то выразился о немъ: «это алмазъ, не получившій полировки»… И это правда: Фроленко, дѣйствительно, — алмазъ!

{{right|''В. Н. Фигнеръ.''}}

[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1907 года]]
[[Категория:Михаил Фёдорович Фроленко]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>3prypq6zwm9w4mlrw6hgx9i49bxmmxi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Иосиф Дементьевич Лукашевич (Фигнер)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025497</id>
    <revision>
      <id>5728369</id>
      <parentid>5507356</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:12:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>описание, оформление, убрала категорию sup и импорт az</comment>
      <origin>5728369</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="42899" sha1="bd1x36os6gbdgh0sjie5o6qe70aar7b" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Иосиф Дементьевич Лукашевич
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор =  |часть = |заглавие = Галлерея Шлиссельбургскихъ узниковъ. Часть I. Съ 29 портретами |оригинал =  |ссылка         =  |ответственный  = Подъ редакціею: Н. Ѳ. Анненскаго, В. Я. Богучарскаго, В. И. Семевскаго и П. Ф. Якубовича |место = С.-Петербургъ |издательство   = Типографія М. М. Стасюлевича |год  = 1907 }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_1907_lukashevich_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;center&gt;''Весь чистый доходъ предназначается въ пользу бывшихъ шлиссельбургскихъ узниковъ.''&lt;/center&gt;

== Іосифъ Дементьевичъ Лукашевичъ. ==

[[Файл:figner_w_n_text_1907_lukashevich_oldorfo_01.jpg|200px|center]]

Іосифъ Дементьевичъ Лукашевичъ родился въ годъ польскаго возстанія, 1 декабря 1863 г. Его отецъ, польскій помѣщикъ Виленской губерніи&lt;ref&gt;Имѣнье Быковка, гдѣ Іосифъ Дементьевичъ и нынѣ живетъ съ сестрами.&lt;/ref&gt;, хотя и не принималъ активнаго участія въ возстаніи, однако настолько былъ разоренъ военными реквицизіями, что не могъ дать старшему сыну (нынѣ уже умершему) даже средняго образованія: содержаніе въ гимназіи было не по силамъ семьѣ. Когда подросъ Іосифъ, обстоятельства нѣсколько улучшились, но все-таки уже съ V класса виленской классической гимназіи, въ которую онъ поступилъ въ 1875 г., и далѣе, во все время студенчества, Іосифъ Дементьевичъ содержалъ себя самъ — репетиторствомъ. Ранняя необходимость и привычка стоять на собственныхъ ногахъ имѣла громадное воспитательное значеніе для всей духовной личности I. Д. Она создала изъ него то, что англичане зовутъ self-made man: человѣка самостоятельнаго, самодѣятельнаго, трудолюбиваго и съ громадной работоспособностью. Въ дѣтствѣ I. Д. былъ окруженъ условіями, способствовавшими развитію въ немъ любви къ естествознанію. Онъ жилъ въ деревнѣ, вблизи природы; его отецъ былъ любителемъ садоводства и цвѣтовъ, и отъ него I. Д., ребенкомъ, пріобрѣлъ знакомство со множествомъ растеній и отчасти овладѣлъ ихъ номенклатурой; его кузенъ умѣлъ набивать чучела птицъ и передалъ это искусство и I. Д.; тогда же зародились въ немъ — интересъ къ жизни животныхъ и любовь къ нимъ. Въ III-мъ классѣ гимназіи старая технологія, взятая въ библіотекѣ, возбудила въ его любознательномъ умѣ рядъ вопросовъ по химіи, и въ этомъ отношеніи пріобрѣтеніе въ IV классѣ у букиниста маленькой химіи Роско составило для его умственнаго развитія цѣлую эпоху, раскрывъ совершенно новый міръ, касающійся строенія простыхъ и сложныхъ тѣлъ природы. Съ тѣхъ поръ и навсегда химія стала для I. Д. одной изъ самыхъ любимыхъ наукъ. По его собственному признанію, никакая книга не доставила ему «столько радости», сколько дала эта маленькая книжка, пріобрѣтенная въ дѣтствѣ. Возбуждая мысль и давая теорію, она предлагала опытъ для провѣрки того или другого положенія, и вотъ потребовалась своя маленькая лабораторія, чтобы продѣлать всевозможныя реакціи. Товарищъ Іосифа Дементьевича по гимназіи — Соболевскій, который и теперь остается его другомъ, помогъ ему въ осуществленіи этого плана ч научилъ владѣть паяльной трубкой, послѣ чего I. Д. съ жаромъ принялся за опыты по химіи и пиротехникѣ. На ряду съ этимъ, постепенно, онъ купилъ микроскопъ, электрическую машину, волшебный фонарь и т. п. Все это составило практическую школу, гдѣ среди удачъ и неудачъ пріобрѣталось умѣнье обращаться съ инструментами и развивалась способность изобрѣтать и приспособлять средства для эксперимента. Въ этой школѣ I. Д. учился самодѣятельности, умѣнью оріентироваться при затрудненіяхъ и впервые получалъ техническіе навыки, столь необходимые для натуралиста и въ полномъ блескѣ развитые имъ впослѣдствіи въ Шлиссельбургѣ.

Рядомъ съ практической дѣятельностью шли и теоретическія занятія, и, будучи еще гимназистомъ, I. Д. прочелъ много хорошихъ книгъ, какъ по естествознанію, такъ и по наукамъ общественнымъ (Фогтъ, Бюхнеръ, Леббокъ, Джевонсъ, Д. С. Милль и др.), такъ что ко времени поступленія въ университетъ имѣлъ уже вполнѣ достаточную подготовку.

Въ 83 г. I. Д. кончилъ гимназію и уѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ и поступилъ на естественный факультетъ. Онъ проходилъ курсъ за курсомъ съ блестящимъ успѣхомъ, такъ какъ обладалъ превосходными способностями и никогда не ограничивался однѣми лекціями. Черпая знаніе, по возможности, изъ первоисточниковъ и прекрасно овладѣвъ методами научнаго изслѣдованія, онъ обращалъ на себя вниманіе профессоровъ, и, повидимому, ему предстояла блестящая научная карьера.

Но въ мартѣ 1887 года, когда до окончанія университетскаго образованія оставалось всего нѣсколько мѣсяцевъ, онъ былъ арестованъ, судимъ и въ маѣ того же года заключенъ въ Шлиссельбургскую крѣпость на каторгу безъ срока.

Политическая карьера человѣка, въ 23 года попавшаго въ Шлиссельбургъ, не могла быть продолжительной и сложной. Еще въ VIII классѣ гимназіи Лукашевичъ познакомился съ нелегальной литературой, польской и русской. Она произвела на него глубокое и рѣшающее впечатлѣніе. Почву для этого приготовила сама жизнь. Воспоминанія дѣтства и семейныя традиціи послѣ 63-го года; недовольство и обида у самаго семейнаго очага; общее броженіе и ожесточеніе въ Польшѣ и Литвѣ, придавленныхъ русскимъ сапогомъ со шпорой; преслѣдованіе польской рѣчи въ гимназіи, принудительныя молитвы на русскомъ языкѣ и вынужденное посѣщеніе православныхъ храмовъ въ праздникъ; безсмысленные и безтактные обыски на общихъ квартирахъ учениковъ такого возраста, что сыщики-педагоги могли находить у нихъ только дѣтскія игрушки… Развѣ всего этого не было достаточно, чтобъ возрастить оскорбленное чувство патріота и горячее сердце революціонера?..

Поступивъ въ петербургскій университетъ, I. Д. тотчасъ же попалъ въ студенческій кружокъ самообразованія, занимавшійся изученіемъ политической экономіи и конституціоннаго строя западно-европейскихъ государствъ и С. Америки, а потомъ — въ землячество, въ которомъ состоялъ кассиромъ. Въ этотъ періодъ его жизнь не выходила изъ рамокъ дѣятельности выдающагося студента, сочувствующаго революціоннымъ идеямъ и горячо относящагося ко всѣмъ студенческимъ дѣламъ. Но въ 1885 году онъ познакомился и близко сошелся съ студентомъ Шевыревымъ, который впослѣдствіи былъ казненъ. Этотъ выдающійся человѣкъ, который раньше былъ въ Харьковѣ и о которомъ, къ сожалѣнію, очень мало извѣстно въ революціонномъ мірѣ, былъ энергичнымъ агитаторомъ и организаторомъ.

Университетская молодежь, пылкая и увлекающаяся, представляла, какъ всегда, широкую арену для заведенія многочисленныхъ знакомствъ и связей. И вотъ, Шевыревъ соединившись съ Лукашевичемъ, мобилизировалъ студенчество на разнаго рода кружкахъ и организаціяхъ съ тѣмъ, чтобы потомъ объединить всѣ годные элементы на чисто революціонномъ дѣлѣ.

Въ это время партія Народной Воли настолько потеряла свои главныя силы, что, по свидѣтельству Іосифа Дементьевича, революціонной молодежи университета не къ чему было приставать, и организація, задуманная Шевыревымъ въ 86—87 году, должна была начинать дѣло совершенно самостоятельно, на собственный рискъ и страхъ. Эта организація, во главѣ которой стали Шевыревъ, Лукашевичъ и третій, замѣчательный по уму и способностямъ, студентъ — Ульяновъ, считала, какъ и Народная Воля, достиженіе политической свободы первой задачей революціонной партіи, а средствомъ признавала политическій терроръ, для чего предполагалось организовать цѣлый рядъ боевыхъ группъ — для каждаго террористическаго акта отдѣльную.

Мало-по-малу къ задуманной организаціи стали. стекаться матеріальныя средства и молодыя силы, предлагавшія свое содѣйствіе и услуги. Была устроена типографія, паспортный столъ и динамитная мастерская; организована первая боевая группа изъ 6 человѣкъ, съ Осипановымъ во главѣ, и намѣчены вторая и третья. Организація предполагала повторить 1-ое марта и приготовила бомбы новаго образца, отступавшаго отъ завѣщаннаго Кибальчичемъ и Исаевымъ. Члены первой боевой группы, — три метальщика и три сигнальщика, — были разставлены по опредѣленному плану на Невскомъ проспектѣ 1-го марта 1887 года, въ ожиданіи проѣзда Александра III-го и… на мѣстѣ задуманнаго дѣйствія — всѣ шестеро арестованы… Оказалось, что сыщики выслѣдили заговорщиковъ, благодаря надзору за Андреюшкинымъ, который былъ одиымъ изъ дѣйствующихъ въ этотъ день лицъ.

Сигнальщикъ Канчеръ, впослѣдствіи на Сахалинѣ покончившій съ собой, выдалъ послѣ ареста все, что зналъ, указавъ, между прочимъ, и на Іосифа Дементьевича, какъ на участника въ подготовленіи покушенія. Немного спустя назначенъ былъ судъ надъ 15-ью лицами; изъ нихъ семь человѣкъ были приговорены къ смертной казни. Перевезенные въ Шлиссельбургъ, Шевыревъ, Ульиновъ, Андреюшкинъ, Осипановъ и Генераловъ были тамъ повѣшены, а для Лукашевича и Новорусскаго началась каторга безъ срока…

Наши революціонныя партіи только въ новѣйшее время пріобрѣли широкое основаніе въ народныхъ массахъ. До конца 80-хъ годовъ движеніе охватывало, сравнительно небольшой слой интеллигенціи, вышедшей изъ среды небогатаго дворянства и буржуазіи, да отдѣльные кружки рабочихъ. Идеологія упреждала жизнь: люди съ пробудившимся сознаніемъ, одушевленные альтруистическими идеалами и потребностью къ свободѣ, боролись одинъ на одинъ за лучшее будущее… Остальное населеніе, молча, наблюдало, апплодировало или, задавленное нуждой, жило своей жизнью и было даже плохо освѣдомлено о томъ, во имя чего вверху происходитъ битва… Итакъ, среди гробового молчанія сошла со сцены «Народная Воля», а попытка Шевырева и Лукашевича была послѣдней зарницей, завершившей опредѣленный періодъ въ эволюціи революціоннаго движенія, послѣ чего оно сошло, такъ сказать, на дно, чтобы, совершивъ тамъ громадную революціонно-культурную работу и пользуясь пріобрѣтеніями, которыя приносило само время, разлиться бурнымъ потокомъ въ наши дни…

Въ Шлиссельбургѣ Іосифъ Дементьевичъ пробылъ 18½ лѣтъ, которыя посвятилъ, главнымъ образомъ, умственному труду.

«Когда меня привезли въ Шлиссельбургъ, — пишетъ онъ, — настроеніе у меня было угнетенное отъ всего пережитаго мной… На первыхъ порахъ я не имѣлъ книгъ, и меня даже не выводили на прогулку… Тогда я занялся однимъ вопросомъ, относящимся къ кубатурѣ тѣлъ. Я зналъ, что существуетъ замѣчательная зависимость между поверхностями и объемами, съ одной стороны, и положеніемъ центра тяжести вращающихся линій и площадей — съ другой.

«Но на какомъ основаніи существуетъ такая зависимость, мнѣ было неизвѣстно, и потому я взялся доказать эту зависимость для всякихъ фигуръ и линій, а также разыскать центры тяжести различныхъ линій, напр., дуги круга, что и сдѣлалъ при помощи элементарной математики. Позднѣе мнѣ пришлось дѣлать изысканія въ области молярной энергіи. Я еще не зналъ, насколько здѣсь приложимо ученіе о потенціалѣ, а также не зналъ, какіе результаты долженъ получить въ данной области. Словомъ, мнѣ приходилось самому выводить рядъ положеній и формулъ относительно потенціала. Когда впослѣдствіи мнѣ удалось добыть „Теорію потенціальной функціи“ Шиллера, то, свѣривъ результаты, полученные мной, съ данными, приведенными у Шиллера, я увидѣлъ, что они тождественны. Это укрѣпило во мнѣ довѣріе къ своимъ силамъ».

Таковы были первые шаги… Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ въ тюрьму въ различное время и изъ различныхъ источниковъ, безъ всякой послѣдовательности и системы, притекали учебники и научныя книги, запасъ знаній Іосифа Дементьевича расширялся все больше. Но, по мѣрѣ того, какъ эти знанія накоплялись, все сильнѣе чувствовалась потребность въ ихъ систематизаціи, и вопросы объединенія знанія, сведенія положеній отдѣльныхъ наукъ въ цѣльную систему (т.-е. научная философія) все больше и больше поглощали его вниманіе.

«По складу своего ума, — пишетъ онъ, — я менѣе всего могъ удовлетвориться изученіемъ и усвоеніемъ какой-либо изъ существующихъ философскихъ системъ, такъ какъ разладъ между имѣющимися у меня свѣдѣніями и готовыми положеніями той или другой философемы необходимо заставляли работать мою мысль надъ тѣмъ, какъ избѣжать противорѣчій и непослѣдовательности въ своемъ міровоззрѣніи. Чѣмъ шире становился мой кругозоръ, тѣмъ яснѣе обрисовывалась невозможность уложить мои свѣдѣнія въ рамки какой-либо изъ существующихъ философемъ, и вслѣдствіе этого у меня постепенно созрѣвала мысль попытаться самому синтезировать знаніе, тѣмъ болѣе, что въ переживаемое время философская мысль въ передовыхъ странахъ направлена по преимуществу на разработку исторіи философіи и критику, а не на синтетическую работу. Это и побудило меня написать курсъ научной философіи (въ 7 томахъ), и значительная часть этой работы уже выполнена. Общій планъ моего сочиненія (по духу наиболѣе близкій къ системамъ Спенсера и Огюста Конта) таковъ: Томъ I. Общія начала философіи. Томъ II. Общій обзоръ точныхъ наукъ (математика, геометрія, механика, физика, химія, астрономія). Томъ III. Неорганическая жизнь земли (совокупность процессовъ, имѣющихъ мѣсто въ неодушевленной природѣ). Томъ IV. Органическая жизнь земли (біологія). Томъ V. Отправленія нервной системы (психологія). Томъ VI. Ученіе объ организованной дѣятельности. Томъ VII. Ученіе объ обществѣ (соціологія)».

Если чрезъ все сочиненіе проводится единая точка зрѣнія, то, съ другой стороны, каждый томъ представляетъ самостоятельное цѣлое и можетъ служить введеніемъ въ отдѣльную область знанія. Но это не простое механическое объединеніе уже готовыхъ знаній: напротивъ, каждый томъ заключаетъ извѣстный элементы новизны, такъ какъ объединеніе требуетъ новыхъ гипотезъ и новыхъ положеній.

Такъ, во П-мъ томѣ Іосифъ Дементьевичъ объясняетъ лучистую энергію, не прибѣгая къ содѣйствію гипотетическаго эфира, и показываетъ, какимъ образомъ и безъ конкретнаго существованія послѣдняго можно вывести прямолинейное распространеніе свѣтовыхъ, тепловыхъ и другихъ лучей, ихъ отраженіе, преломленіе, поляризацію, интерференцію и т. д.

Въ III-мъ томѣ разработанъ генезисъ горныхъ породъ въ зависимости отъ ихъ положенія въ земной корѣ. Въ IV-мъ удѣлено много вниманія механизму происхожденія цѣлесообразныхъ организацій — безъ участія естественнаго подбора (напр., отчего появились клапаны въ сердцѣ и венахъ); выясняются характерныя особенности жизненной энергіи и т. д.

V томъ достигъ, по словамъ I. Д., «очень крупныхъ размѣровъ, во-1-хъ, потому, что психологія имѣетъ особенно важное значеніе для философіи и, во-2-хъ, потому, что широко распространено ошибочное мнѣніе, будто анатомія и физіологія мозга ничего существеннаго не могутъ дать психологіи, и будто между психическими и нервными процессами лежитъ непроходимая пропасть». «Я показываю, продолжаетъ онъ, что господствующее параллелистическое ученіе въ психологіи не состоятельно; что между субъективными сознательными процессами и нервными имѣются плавные переходы чрезъ безсознательныя психическія явленія; что субъективныя сознательныя явленія по своимъ основнымъ свойствамъ (какъ единство сознанія, память и воспоминаніе, самодѣятельность воли etc.) тождественны не только съ нервными процессами, но и съ жизненными вообще (отличаясь отъ нихъ не качественно, а количественно); что жизненная энергія имѣетъ такую же самостоятельность, какъ и другіе виды энергіи — теплота, электростатическая энергія, кинетическая, молярная etc., и показываю, какъ количественно измѣрить ее въ абсолютныхъ единицахъ. Однимъ словомъ, провожу мысль, что психическіе процессы представляютъ только своеобразную часть нервныхъ процессовъ вообще, и потому изучать ихъ совершенно отдѣльно отъ послѣднихъ не приходится. Далѣе указываю, что знаніе анатоміи и физіологіи нервной системы не только существенно необходимо для психолога, но что оно даетъ цѣнныя данныя для теоріи познанія. Указанная точка зрѣнія объясняетъ, почему я подвожу психическія явленія подъ отправленія нервной системы».

«Томъ VI заключаетъ въ себѣ ученіе объ организованной дѣятельности (безпорядочная дѣятельность и дѣятельность по опредѣленнымъ правиламъ или организованная — наслѣдственная и традиціонная; инстинкты, нравы, обычаи; борьба, хищничество, паразитизмъ, симбіозъ и т. д.). Этотъ томъ потребовалъ очень много синтетической работы, такъ какъ ученіе о структурныхъ дѣятельностяхъ вовсе не разработано, а безъ знанія происхожденія, развитія, поддержанія и угасанія структурныхъ дѣятельностей нѣтъ возможности построить соціологію на научныхъ основаніяхъ. Для соціолога человѣкъ не простѣйшая единица, съ которою ему приходится имѣть дѣло, а комплексъ структурныхъ дѣятельностей. Кромѣ выясненія того, что такое общество и общественная организація, каковы типы общественныхъ организацій, я удѣляю много мѣста фактической исторіи развитія общества и государства».

Изъ перечисленныхъ томовъ «Элементарныхъ началъ научной философіи» готовы: III, IV, 1-ая часть V-го тома и большая часть VII-го. По остальнымъ написаны части и отдѣлы, поскольку было возможно въ Шлиссельбургѣ, и подготовленъ матеріалъ для завершенія труда.

Да! поскольку было возможно въ Шлиссельбургѣ… А теперь, когда Лукашевичъ вышелъ оттуда и могъ бы свободно отдаться научной работѣ и, поселившись гдѣ-нибудь въ центрѣ умственной жизни, въ Россіи или за границей, войти въ общеніе со свѣтилами науки, посѣщать лучшіе университеты, библіотеки и музеи, — теперь онъ прикованъ къ жалкой деревушкѣ виленскаго уѣзда безъ права выѣзда оттуда.... Ему дана свобода — безъ свободы, отвлеченная возможность работать на научномъ поприщѣ — безъ возможности фактически осуществить это… Тщетно петербургская Академія Наукъ, на основаніи отзыва Овсянникова и Карпинскаго о V-мъ томѣ сочиненія Лукашевича («Отправленія нервной системы»), хлопотала въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ, чтобы ему разрѣшили жить въ Петербургѣ для продолженія научныхъ работъ, а Литературный Фондъ и Шлиссельбургскій Комитетъ обезпечили стипендію на случай поѣздки за границу для той же цѣли.... Онъ остается и понынѣ въ глуши, гдѣ условія для занятій наукою почти тѣ же, что и въ Шлиссельбургѣ....

А, между тѣмъ, Іосифъ Дементьевичъ еще находится въ полномъ расцвѣтѣ физическихъ и умственныхъ силъ. 18-лѣтнее суровое заточеніе не сломило его могучаго организма. Грандіозная по росту и тѣлосложенію фигура съ красивой головой способна возбудить вниманіе во всякомъ собраніи людей, и не даромъ существовалъ разсказъ, будто одинъ изъ комендантовъ шлиссельбургской крѣпости (Обуховъ) нарочно заходилъ въ камеру Лукашевича, чтобы полюбоваться на него. Крупныя, правильныя черты, здоровый нѣжный румянецъ и доброе, мягкое выраженіе характеризуютъ лицо I. Д., а его каріе глаза отличаются необычайной, почти дѣтской нрозрачностью, что хорошо гармонируетъ съ застѣнчивостью и скромностью, которыя встрѣчаешь при первомъ знакомствѣ съ нимъ. Ровнаго характера, всегда здоровый и бодрый, живой, веселый, онъ въ Шлиссельбургѣ поражалъ своею жизнерадостностью, вынесенной черезъ всѣ испытанія тюремной жизни.... По своимъ манерамъ и пріемамъ, учтивости и услужливости — онъ истинный джентльменъ, неспособный ни на какую грубость. Дружная, культурная семья дала ему эти дары. Въ области науки I. Д. осмотрителенъ и принимаетъ все лишь послѣ тщательной критики, взвѣсивъ всѣ «за» и «противъ»: его умъ холоденъ, какъ и слѣдуетъ для ученаго. Но въ его душѣ таятся искры пылкой ненависти и революціонной страсти. Въ политикѣ — онъ боецъ и полемистъ, увлекающійся, агрессивный, упрямый и не желающій сдаться… Трудно найти большій контрастъ между нимъ, какъ ученымъ, сидящимъ надъ грудой книгъ, и членомъ партіи, сыномъ своего народа — въ бурномъ спорѣ за политическія убѣжденія. Но этотъ огонь таится въ глубинѣ, и нужны особенныя условія, чтобы пламя вырвалось наружу.

Научныя знанія Іосифа Дементьевича поражаютъ своею точностью и опредѣленностью. Въ области усвоеннаго у него нѣтъ колебаній, которыя такъ непріятны въ диллетантѣ: то, что онъ знаетъ, онъ знаетъ вполнѣ, и такъ какъ его свѣдѣнія обнимаютъ всю область естествознанія и точныхъ наукъ, то повседневное общеніе съ нимъ чрезвычайно пріятно и плодотворно: чего ни коснись — отъ него всегда получишь добросовѣстный и точный отвѣтъ. Въ концѣ концовъ — это чаруетъ. Большинство богачей — скупы, но I. Д., будучи богачемъ по своимъ талантамъ и знаніямъ, отличается увлекательнымъ, широкимъ альтруизмомъ. Въ теченіе многихъ лѣтъ въ Шлиссельбургѣ онъ былъ неистощимъ и неутомимъ въ помощи товарищамъ на поприщѣ пріобрѣтенія всевозможныхъ знаній. Ранняя педагогическая дѣятельность, когда ему, еще гимназисту, а потомъ студенту, приходилось одновременно и самому учиться, и другихъ учить, выработала изъ него превосходнаго преподавателя. Когда, — то въ одномъ, то въ другомъ дворикѣ Шлиссельбургской крѣпости, — онъ читалъ среди маленькой аудиторіи лекціи по ботаникѣ и зоологіи, кристаллографіи и кристаллоптикѣ, или съ кѣмъ-нибудь занимался аналитической химіей, гистологіей, психологіей, философіей, — нельзя было не думать съ горечью ''о'' томъ, что его мѣсто — на профессорской каѳедрѣ, гдѣ его ясное и сжатое краснорѣчіе, простота и наглядность изложенія, искусство экспериментатора — всѣ дары чуднаго лектора — сдѣлали бы его кумиромъ студенчества. Обреченный на тѣсное заключеніе, онъ использовалъ въ немъ съ изумительнымъ трудолюбіемъ все, что только попадалось въ руки узниковъ изъ научнаго матеріала, и то, что пріобрѣталъ, щедрой рукой и съ самой милой товарищеской любезностью отдавалъ и предлагалъ другимъ, не жалѣя ни труда, ни времени.

Разносторонность Іосифа Дементьевича феноменальна. Въ дѣтствѣ, отъ отца, который былъ любителемъ-живописцемъ, онъ научился владѣть кистью, и въ Шлиссельбургѣ было занимательно и забавно наблюдать, какъ иногда на прогулкѣ, стоя у рѣшетки забора, онъ училъ рисовать масляными красками (на картонѣ и на стеклѣ), акварелью и пастелью, и подъ его искусной рукой выходили то типичный портретъ бюрократа съ бакенами котлеткой, то хорошенькая головка молодой дѣвушки, то красивый полевой цвѣтокъ или птичка… Изъ дерева, для занятій съ товарищами, онъ приготовлялъ кристаллографическія модели, а изъ воска — модели человѣческаго мозга, изящныя фигуры морской звѣзды, сальпы и т. п.; дѣлалъ остроумные приборы и приспособленія по электричеству, оптикѣ, а каждую осень и весну набивалъ цѣлые десятки чучелъ птицъ. Очень много времени отнимало у него опредѣленіе насѣкомыхъ и растеній, особенно изъ тайнобрачныхъ (грибы, водоросли, лишайники, Мхи). Его коллекціи по энтомологіи и споровымъ растеніямъ облегчали коллектированіе и изученіе ихъ другими, и для товарищей его дружеская помощь, какъ знатока въ области естествознанія, была неоцѣненна и навсегда останется памятна, такъ какъ въ этого рода альтруистической дѣятельности пальма первенства принадлежитъ ему по справедливости и безъ спора.

{{right|''В. Фигнеръ.''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1907 года]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1907 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>bd1x36os6gbdgh0sjie5o6qe70aar7b</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728448</id>
      <parentid>5728369</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:32:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>ссылки на редакторов</comment>
      <origin>5728448</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="43182" sha1="hz82rtfjn2bs16c0lxjgkxpo602tl1c" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Иосиф Дементьевич Лукашевич
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор =  |часть = |заглавие = Галлерея Шлиссельбургскихъ узниковъ. Часть I. Съ 29 портретами |оригинал =  |ссылка         =  |ответственный  = Подъ редакціею: [[Автор:Николай Фёдорович Анненский|Н. Ѳ. Анненскаго]], [[Автор:Василий Яковлевич Богучарский-Яковлев|В. Я. Богучарскаго]], [[Автор:Василий Иванович Семевский|В. И. Семевскаго]] и [[Автор:Пётр Филиппович Якубович|П. Ф. Якубовича]] |место = С.-Петербургъ |издательство   = Типографія М. М. Стасюлевича |год  = 1907 }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_1907_lukashevich_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;center&gt;''Весь чистый доходъ предназначается въ пользу бывшихъ шлиссельбургскихъ узниковъ.''&lt;/center&gt;

== Іосифъ Дементьевичъ Лукашевичъ. ==

[[Файл:figner_w_n_text_1907_lukashevich_oldorfo_01.jpg|200px|center]]

Іосифъ Дементьевичъ Лукашевичъ родился въ годъ польскаго возстанія, 1 декабря 1863 г. Его отецъ, польскій помѣщикъ Виленской губерніи&lt;ref&gt;Имѣнье Быковка, гдѣ Іосифъ Дементьевичъ и нынѣ живетъ съ сестрами.&lt;/ref&gt;, хотя и не принималъ активнаго участія въ возстаніи, однако настолько былъ разоренъ военными реквицизіями, что не могъ дать старшему сыну (нынѣ уже умершему) даже средняго образованія: содержаніе въ гимназіи было не по силамъ семьѣ. Когда подросъ Іосифъ, обстоятельства нѣсколько улучшились, но все-таки уже съ V класса виленской классической гимназіи, въ которую онъ поступилъ въ 1875 г., и далѣе, во все время студенчества, Іосифъ Дементьевичъ содержалъ себя самъ — репетиторствомъ. Ранняя необходимость и привычка стоять на собственныхъ ногахъ имѣла громадное воспитательное значеніе для всей духовной личности I. Д. Она создала изъ него то, что англичане зовутъ self-made man: человѣка самостоятельнаго, самодѣятельнаго, трудолюбиваго и съ громадной работоспособностью. Въ дѣтствѣ I. Д. былъ окруженъ условіями, способствовавшими развитію въ немъ любви къ естествознанію. Онъ жилъ въ деревнѣ, вблизи природы; его отецъ былъ любителемъ садоводства и цвѣтовъ, и отъ него I. Д., ребенкомъ, пріобрѣлъ знакомство со множествомъ растеній и отчасти овладѣлъ ихъ номенклатурой; его кузенъ умѣлъ набивать чучела птицъ и передалъ это искусство и I. Д.; тогда же зародились въ немъ — интересъ къ жизни животныхъ и любовь къ нимъ. Въ III-мъ классѣ гимназіи старая технологія, взятая въ библіотекѣ, возбудила въ его любознательномъ умѣ рядъ вопросовъ по химіи, и въ этомъ отношеніи пріобрѣтеніе въ IV классѣ у букиниста маленькой химіи Роско составило для его умственнаго развитія цѣлую эпоху, раскрывъ совершенно новый міръ, касающійся строенія простыхъ и сложныхъ тѣлъ природы. Съ тѣхъ поръ и навсегда химія стала для I. Д. одной изъ самыхъ любимыхъ наукъ. По его собственному признанію, никакая книга не доставила ему «столько радости», сколько дала эта маленькая книжка, пріобрѣтенная въ дѣтствѣ. Возбуждая мысль и давая теорію, она предлагала опытъ для провѣрки того или другого положенія, и вотъ потребовалась своя маленькая лабораторія, чтобы продѣлать всевозможныя реакціи. Товарищъ Іосифа Дементьевича по гимназіи — Соболевскій, который и теперь остается его другомъ, помогъ ему въ осуществленіи этого плана ч научилъ владѣть паяльной трубкой, послѣ чего I. Д. съ жаромъ принялся за опыты по химіи и пиротехникѣ. На ряду съ этимъ, постепенно, онъ купилъ микроскопъ, электрическую машину, волшебный фонарь и т. п. Все это составило практическую школу, гдѣ среди удачъ и неудачъ пріобрѣталось умѣнье обращаться съ инструментами и развивалась способность изобрѣтать и приспособлять средства для эксперимента. Въ этой школѣ I. Д. учился самодѣятельности, умѣнью оріентироваться при затрудненіяхъ и впервые получалъ техническіе навыки, столь необходимые для натуралиста и въ полномъ блескѣ развитые имъ впослѣдствіи въ Шлиссельбургѣ.

Рядомъ съ практической дѣятельностью шли и теоретическія занятія, и, будучи еще гимназистомъ, I. Д. прочелъ много хорошихъ книгъ, какъ по естествознанію, такъ и по наукамъ общественнымъ (Фогтъ, Бюхнеръ, Леббокъ, Джевонсъ, Д. С. Милль и др.), такъ что ко времени поступленія въ университетъ имѣлъ уже вполнѣ достаточную подготовку.

Въ 83 г. I. Д. кончилъ гимназію и уѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ и поступилъ на естественный факультетъ. Онъ проходилъ курсъ за курсомъ съ блестящимъ успѣхомъ, такъ какъ обладалъ превосходными способностями и никогда не ограничивался однѣми лекціями. Черпая знаніе, по возможности, изъ первоисточниковъ и прекрасно овладѣвъ методами научнаго изслѣдованія, онъ обращалъ на себя вниманіе профессоровъ, и, повидимому, ему предстояла блестящая научная карьера.

Но въ мартѣ 1887 года, когда до окончанія университетскаго образованія оставалось всего нѣсколько мѣсяцевъ, онъ былъ арестованъ, судимъ и въ маѣ того же года заключенъ въ Шлиссельбургскую крѣпость на каторгу безъ срока.

Политическая карьера человѣка, въ 23 года попавшаго въ Шлиссельбургъ, не могла быть продолжительной и сложной. Еще въ VIII классѣ гимназіи Лукашевичъ познакомился съ нелегальной литературой, польской и русской. Она произвела на него глубокое и рѣшающее впечатлѣніе. Почву для этого приготовила сама жизнь. Воспоминанія дѣтства и семейныя традиціи послѣ 63-го года; недовольство и обида у самаго семейнаго очага; общее броженіе и ожесточеніе въ Польшѣ и Литвѣ, придавленныхъ русскимъ сапогомъ со шпорой; преслѣдованіе польской рѣчи въ гимназіи, принудительныя молитвы на русскомъ языкѣ и вынужденное посѣщеніе православныхъ храмовъ въ праздникъ; безсмысленные и безтактные обыски на общихъ квартирахъ учениковъ такого возраста, что сыщики-педагоги могли находить у нихъ только дѣтскія игрушки… Развѣ всего этого не было достаточно, чтобъ возрастить оскорбленное чувство патріота и горячее сердце революціонера?..

Поступивъ въ петербургскій университетъ, I. Д. тотчасъ же попалъ въ студенческій кружокъ самообразованія, занимавшійся изученіемъ политической экономіи и конституціоннаго строя западно-европейскихъ государствъ и С. Америки, а потомъ — въ землячество, въ которомъ состоялъ кассиромъ. Въ этотъ періодъ его жизнь не выходила изъ рамокъ дѣятельности выдающагося студента, сочувствующаго революціоннымъ идеямъ и горячо относящагося ко всѣмъ студенческимъ дѣламъ. Но въ 1885 году онъ познакомился и близко сошелся съ студентомъ Шевыревымъ, который впослѣдствіи былъ казненъ. Этотъ выдающійся человѣкъ, который раньше былъ въ Харьковѣ и о которомъ, къ сожалѣнію, очень мало извѣстно въ революціонномъ мірѣ, былъ энергичнымъ агитаторомъ и организаторомъ.

Университетская молодежь, пылкая и увлекающаяся, представляла, какъ всегда, широкую арену для заведенія многочисленныхъ знакомствъ и связей. И вотъ, Шевыревъ соединившись съ Лукашевичемъ, мобилизировалъ студенчество на разнаго рода кружкахъ и организаціяхъ съ тѣмъ, чтобы потомъ объединить всѣ годные элементы на чисто революціонномъ дѣлѣ.

Въ это время партія Народной Воли настолько потеряла свои главныя силы, что, по свидѣтельству Іосифа Дементьевича, революціонной молодежи университета не къ чему было приставать, и организація, задуманная Шевыревымъ въ 86—87 году, должна была начинать дѣло совершенно самостоятельно, на собственный рискъ и страхъ. Эта организація, во главѣ которой стали Шевыревъ, Лукашевичъ и третій, замѣчательный по уму и способностямъ, студентъ — Ульяновъ, считала, какъ и Народная Воля, достиженіе политической свободы первой задачей революціонной партіи, а средствомъ признавала политическій терроръ, для чего предполагалось организовать цѣлый рядъ боевыхъ группъ — для каждаго террористическаго акта отдѣльную.

Мало-по-малу къ задуманной организаціи стали. стекаться матеріальныя средства и молодыя силы, предлагавшія свое содѣйствіе и услуги. Была устроена типографія, паспортный столъ и динамитная мастерская; организована первая боевая группа изъ 6 человѣкъ, съ Осипановымъ во главѣ, и намѣчены вторая и третья. Организація предполагала повторить 1-ое марта и приготовила бомбы новаго образца, отступавшаго отъ завѣщаннаго Кибальчичемъ и Исаевымъ. Члены первой боевой группы, — три метальщика и три сигнальщика, — были разставлены по опредѣленному плану на Невскомъ проспектѣ 1-го марта 1887 года, въ ожиданіи проѣзда Александра III-го и… на мѣстѣ задуманнаго дѣйствія — всѣ шестеро арестованы… Оказалось, что сыщики выслѣдили заговорщиковъ, благодаря надзору за Андреюшкинымъ, который былъ одиымъ изъ дѣйствующихъ въ этотъ день лицъ.

Сигнальщикъ Канчеръ, впослѣдствіи на Сахалинѣ покончившій съ собой, выдалъ послѣ ареста все, что зналъ, указавъ, между прочимъ, и на Іосифа Дементьевича, какъ на участника въ подготовленіи покушенія. Немного спустя назначенъ былъ судъ надъ 15-ью лицами; изъ нихъ семь человѣкъ были приговорены къ смертной казни. Перевезенные въ Шлиссельбургъ, Шевыревъ, Ульиновъ, Андреюшкинъ, Осипановъ и Генераловъ были тамъ повѣшены, а для Лукашевича и Новорусскаго началась каторга безъ срока…

Наши революціонныя партіи только въ новѣйшее время пріобрѣли широкое основаніе въ народныхъ массахъ. До конца 80-хъ годовъ движеніе охватывало, сравнительно небольшой слой интеллигенціи, вышедшей изъ среды небогатаго дворянства и буржуазіи, да отдѣльные кружки рабочихъ. Идеологія упреждала жизнь: люди съ пробудившимся сознаніемъ, одушевленные альтруистическими идеалами и потребностью къ свободѣ, боролись одинъ на одинъ за лучшее будущее… Остальное населеніе, молча, наблюдало, апплодировало или, задавленное нуждой, жило своей жизнью и было даже плохо освѣдомлено о томъ, во имя чего вверху происходитъ битва… Итакъ, среди гробового молчанія сошла со сцены «Народная Воля», а попытка Шевырева и Лукашевича была послѣдней зарницей, завершившей опредѣленный періодъ въ эволюціи революціоннаго движенія, послѣ чего оно сошло, такъ сказать, на дно, чтобы, совершивъ тамъ громадную революціонно-культурную работу и пользуясь пріобрѣтеніями, которыя приносило само время, разлиться бурнымъ потокомъ въ наши дни…

Въ Шлиссельбургѣ Іосифъ Дементьевичъ пробылъ 18½ лѣтъ, которыя посвятилъ, главнымъ образомъ, умственному труду.

«Когда меня привезли въ Шлиссельбургъ, — пишетъ онъ, — настроеніе у меня было угнетенное отъ всего пережитаго мной… На первыхъ порахъ я не имѣлъ книгъ, и меня даже не выводили на прогулку… Тогда я занялся однимъ вопросомъ, относящимся къ кубатурѣ тѣлъ. Я зналъ, что существуетъ замѣчательная зависимость между поверхностями и объемами, съ одной стороны, и положеніемъ центра тяжести вращающихся линій и площадей — съ другой.

«Но на какомъ основаніи существуетъ такая зависимость, мнѣ было неизвѣстно, и потому я взялся доказать эту зависимость для всякихъ фигуръ и линій, а также разыскать центры тяжести различныхъ линій, напр., дуги круга, что и сдѣлалъ при помощи элементарной математики. Позднѣе мнѣ пришлось дѣлать изысканія въ области молярной энергіи. Я еще не зналъ, насколько здѣсь приложимо ученіе о потенціалѣ, а также не зналъ, какіе результаты долженъ получить въ данной области. Словомъ, мнѣ приходилось самому выводить рядъ положеній и формулъ относительно потенціала. Когда впослѣдствіи мнѣ удалось добыть „Теорію потенціальной функціи“ Шиллера, то, свѣривъ результаты, полученные мной, съ данными, приведенными у Шиллера, я увидѣлъ, что они тождественны. Это укрѣпило во мнѣ довѣріе къ своимъ силамъ».

Таковы были первые шаги… Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ въ тюрьму въ различное время и изъ различныхъ источниковъ, безъ всякой послѣдовательности и системы, притекали учебники и научныя книги, запасъ знаній Іосифа Дементьевича расширялся все больше. Но, по мѣрѣ того, какъ эти знанія накоплялись, все сильнѣе чувствовалась потребность въ ихъ систематизаціи, и вопросы объединенія знанія, сведенія положеній отдѣльныхъ наукъ въ цѣльную систему (т.-е. научная философія) все больше и больше поглощали его вниманіе.

«По складу своего ума, — пишетъ онъ, — я менѣе всего могъ удовлетвориться изученіемъ и усвоеніемъ какой-либо изъ существующихъ философскихъ системъ, такъ какъ разладъ между имѣющимися у меня свѣдѣніями и готовыми положеніями той или другой философемы необходимо заставляли работать мою мысль надъ тѣмъ, какъ избѣжать противорѣчій и непослѣдовательности въ своемъ міровоззрѣніи. Чѣмъ шире становился мой кругозоръ, тѣмъ яснѣе обрисовывалась невозможность уложить мои свѣдѣнія въ рамки какой-либо изъ существующихъ философемъ, и вслѣдствіе этого у меня постепенно созрѣвала мысль попытаться самому синтезировать знаніе, тѣмъ болѣе, что въ переживаемое время философская мысль въ передовыхъ странахъ направлена по преимуществу на разработку исторіи философіи и критику, а не на синтетическую работу. Это и побудило меня написать курсъ научной философіи (въ 7 томахъ), и значительная часть этой работы уже выполнена. Общій планъ моего сочиненія (по духу наиболѣе близкій къ системамъ Спенсера и Огюста Конта) таковъ: Томъ I. Общія начала философіи. Томъ II. Общій обзоръ точныхъ наукъ (математика, геометрія, механика, физика, химія, астрономія). Томъ III. Неорганическая жизнь земли (совокупность процессовъ, имѣющихъ мѣсто въ неодушевленной природѣ). Томъ IV. Органическая жизнь земли (біологія). Томъ V. Отправленія нервной системы (психологія). Томъ VI. Ученіе объ организованной дѣятельности. Томъ VII. Ученіе объ обществѣ (соціологія)».

Если чрезъ все сочиненіе проводится единая точка зрѣнія, то, съ другой стороны, каждый томъ представляетъ самостоятельное цѣлое и можетъ служить введеніемъ въ отдѣльную область знанія. Но это не простое механическое объединеніе уже готовыхъ знаній: напротивъ, каждый томъ заключаетъ извѣстный элементы новизны, такъ какъ объединеніе требуетъ новыхъ гипотезъ и новыхъ положеній.

Такъ, во П-мъ томѣ Іосифъ Дементьевичъ объясняетъ лучистую энергію, не прибѣгая къ содѣйствію гипотетическаго эфира, и показываетъ, какимъ образомъ и безъ конкретнаго существованія послѣдняго можно вывести прямолинейное распространеніе свѣтовыхъ, тепловыхъ и другихъ лучей, ихъ отраженіе, преломленіе, поляризацію, интерференцію и т. д.

Въ III-мъ томѣ разработанъ генезисъ горныхъ породъ въ зависимости отъ ихъ положенія въ земной корѣ. Въ IV-мъ удѣлено много вниманія механизму происхожденія цѣлесообразныхъ организацій — безъ участія естественнаго подбора (напр., отчего появились клапаны въ сердцѣ и венахъ); выясняются характерныя особенности жизненной энергіи и т. д.

V томъ достигъ, по словамъ I. Д., «очень крупныхъ размѣровъ, во-1-хъ, потому, что психологія имѣетъ особенно важное значеніе для философіи и, во-2-хъ, потому, что широко распространено ошибочное мнѣніе, будто анатомія и физіологія мозга ничего существеннаго не могутъ дать психологіи, и будто между психическими и нервными процессами лежитъ непроходимая пропасть». «Я показываю, продолжаетъ онъ, что господствующее параллелистическое ученіе въ психологіи не состоятельно; что между субъективными сознательными процессами и нервными имѣются плавные переходы чрезъ безсознательныя психическія явленія; что субъективныя сознательныя явленія по своимъ основнымъ свойствамъ (какъ единство сознанія, память и воспоминаніе, самодѣятельность воли etc.) тождественны не только съ нервными процессами, но и съ жизненными вообще (отличаясь отъ нихъ не качественно, а количественно); что жизненная энергія имѣетъ такую же самостоятельность, какъ и другіе виды энергіи — теплота, электростатическая энергія, кинетическая, молярная etc., и показываю, какъ количественно измѣрить ее въ абсолютныхъ единицахъ. Однимъ словомъ, провожу мысль, что психическіе процессы представляютъ только своеобразную часть нервныхъ процессовъ вообще, и потому изучать ихъ совершенно отдѣльно отъ послѣднихъ не приходится. Далѣе указываю, что знаніе анатоміи и физіологіи нервной системы не только существенно необходимо для психолога, но что оно даетъ цѣнныя данныя для теоріи познанія. Указанная точка зрѣнія объясняетъ, почему я подвожу психическія явленія подъ отправленія нервной системы».

«Томъ VI заключаетъ въ себѣ ученіе объ организованной дѣятельности (безпорядочная дѣятельность и дѣятельность по опредѣленнымъ правиламъ или организованная — наслѣдственная и традиціонная; инстинкты, нравы, обычаи; борьба, хищничество, паразитизмъ, симбіозъ и т. д.). Этотъ томъ потребовалъ очень много синтетической работы, такъ какъ ученіе о структурныхъ дѣятельностяхъ вовсе не разработано, а безъ знанія происхожденія, развитія, поддержанія и угасанія структурныхъ дѣятельностей нѣтъ возможности построить соціологію на научныхъ основаніяхъ. Для соціолога человѣкъ не простѣйшая единица, съ которою ему приходится имѣть дѣло, а комплексъ структурныхъ дѣятельностей. Кромѣ выясненія того, что такое общество и общественная организація, каковы типы общественныхъ организацій, я удѣляю много мѣста фактической исторіи развитія общества и государства».

Изъ перечисленныхъ томовъ «Элементарныхъ началъ научной философіи» готовы: III, IV, 1-ая часть V-го тома и большая часть VII-го. По остальнымъ написаны части и отдѣлы, поскольку было возможно въ Шлиссельбургѣ, и подготовленъ матеріалъ для завершенія труда.

Да! поскольку было возможно въ Шлиссельбургѣ… А теперь, когда Лукашевичъ вышелъ оттуда и могъ бы свободно отдаться научной работѣ и, поселившись гдѣ-нибудь въ центрѣ умственной жизни, въ Россіи или за границей, войти въ общеніе со свѣтилами науки, посѣщать лучшіе университеты, библіотеки и музеи, — теперь онъ прикованъ къ жалкой деревушкѣ виленскаго уѣзда безъ права выѣзда оттуда.... Ему дана свобода — безъ свободы, отвлеченная возможность работать на научномъ поприщѣ — безъ возможности фактически осуществить это… Тщетно петербургская Академія Наукъ, на основаніи отзыва Овсянникова и Карпинскаго о V-мъ томѣ сочиненія Лукашевича («Отправленія нервной системы»), хлопотала въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ, чтобы ему разрѣшили жить въ Петербургѣ для продолженія научныхъ работъ, а Литературный Фондъ и Шлиссельбургскій Комитетъ обезпечили стипендію на случай поѣздки за границу для той же цѣли.... Онъ остается и понынѣ въ глуши, гдѣ условія для занятій наукою почти тѣ же, что и въ Шлиссельбургѣ....

А, между тѣмъ, Іосифъ Дементьевичъ еще находится въ полномъ расцвѣтѣ физическихъ и умственныхъ силъ. 18-лѣтнее суровое заточеніе не сломило его могучаго организма. Грандіозная по росту и тѣлосложенію фигура съ красивой головой способна возбудить вниманіе во всякомъ собраніи людей, и не даромъ существовалъ разсказъ, будто одинъ изъ комендантовъ шлиссельбургской крѣпости (Обуховъ) нарочно заходилъ въ камеру Лукашевича, чтобы полюбоваться на него. Крупныя, правильныя черты, здоровый нѣжный румянецъ и доброе, мягкое выраженіе характеризуютъ лицо I. Д., а его каріе глаза отличаются необычайной, почти дѣтской нрозрачностью, что хорошо гармонируетъ съ застѣнчивостью и скромностью, которыя встрѣчаешь при первомъ знакомствѣ съ нимъ. Ровнаго характера, всегда здоровый и бодрый, живой, веселый, онъ въ Шлиссельбургѣ поражалъ своею жизнерадостностью, вынесенной черезъ всѣ испытанія тюремной жизни.... По своимъ манерамъ и пріемамъ, учтивости и услужливости — онъ истинный джентльменъ, неспособный ни на какую грубость. Дружная, культурная семья дала ему эти дары. Въ области науки I. Д. осмотрителенъ и принимаетъ все лишь послѣ тщательной критики, взвѣсивъ всѣ «за» и «противъ»: его умъ холоденъ, какъ и слѣдуетъ для ученаго. Но въ его душѣ таятся искры пылкой ненависти и революціонной страсти. Въ политикѣ — онъ боецъ и полемистъ, увлекающійся, агрессивный, упрямый и не желающій сдаться… Трудно найти большій контрастъ между нимъ, какъ ученымъ, сидящимъ надъ грудой книгъ, и членомъ партіи, сыномъ своего народа — въ бурномъ спорѣ за политическія убѣжденія. Но этотъ огонь таится въ глубинѣ, и нужны особенныя условія, чтобы пламя вырвалось наружу.

Научныя знанія Іосифа Дементьевича поражаютъ своею точностью и опредѣленностью. Въ области усвоеннаго у него нѣтъ колебаній, которыя такъ непріятны въ диллетантѣ: то, что онъ знаетъ, онъ знаетъ вполнѣ, и такъ какъ его свѣдѣнія обнимаютъ всю область естествознанія и точныхъ наукъ, то повседневное общеніе съ нимъ чрезвычайно пріятно и плодотворно: чего ни коснись — отъ него всегда получишь добросовѣстный и точный отвѣтъ. Въ концѣ концовъ — это чаруетъ. Большинство богачей — скупы, но I. Д., будучи богачемъ по своимъ талантамъ и знаніямъ, отличается увлекательнымъ, широкимъ альтруизмомъ. Въ теченіе многихъ лѣтъ въ Шлиссельбургѣ онъ былъ неистощимъ и неутомимъ въ помощи товарищамъ на поприщѣ пріобрѣтенія всевозможныхъ знаній. Ранняя педагогическая дѣятельность, когда ему, еще гимназисту, а потомъ студенту, приходилось одновременно и самому учиться, и другихъ учить, выработала изъ него превосходнаго преподавателя. Когда, — то въ одномъ, то въ другомъ дворикѣ Шлиссельбургской крѣпости, — онъ читалъ среди маленькой аудиторіи лекціи по ботаникѣ и зоологіи, кристаллографіи и кристаллоптикѣ, или съ кѣмъ-нибудь занимался аналитической химіей, гистологіей, психологіей, философіей, — нельзя было не думать съ горечью ''о'' томъ, что его мѣсто — на профессорской каѳедрѣ, гдѣ его ясное и сжатое краснорѣчіе, простота и наглядность изложенія, искусство экспериментатора — всѣ дары чуднаго лектора — сдѣлали бы его кумиромъ студенчества. Обреченный на тѣсное заключеніе, онъ использовалъ въ немъ съ изумительнымъ трудолюбіемъ все, что только попадалось въ руки узниковъ изъ научнаго матеріала, и то, что пріобрѣталъ, щедрой рукой и съ самой милой товарищеской любезностью отдавалъ и предлагалъ другимъ, не жалѣя ни труда, ни времени.

Разносторонность Іосифа Дементьевича феноменальна. Въ дѣтствѣ, отъ отца, который былъ любителемъ-живописцемъ, онъ научился владѣть кистью, и въ Шлиссельбургѣ было занимательно и забавно наблюдать, какъ иногда на прогулкѣ, стоя у рѣшетки забора, онъ училъ рисовать масляными красками (на картонѣ и на стеклѣ), акварелью и пастелью, и подъ его искусной рукой выходили то типичный портретъ бюрократа съ бакенами котлеткой, то хорошенькая головка молодой дѣвушки, то красивый полевой цвѣтокъ или птичка… Изъ дерева, для занятій съ товарищами, онъ приготовлялъ кристаллографическія модели, а изъ воска — модели человѣческаго мозга, изящныя фигуры морской звѣзды, сальпы и т. п.; дѣлалъ остроумные приборы и приспособленія по электричеству, оптикѣ, а каждую осень и весну набивалъ цѣлые десятки чучелъ птицъ. Очень много времени отнимало у него опредѣленіе насѣкомыхъ и растеній, особенно изъ тайнобрачныхъ (грибы, водоросли, лишайники, Мхи). Его коллекціи по энтомологіи и споровымъ растеніямъ облегчали коллектированіе и изученіе ихъ другими, и для товарищей его дружеская помощь, какъ знатока въ области естествознанія, была неоцѣненна и навсегда останется памятна, такъ какъ въ этого рода альтруистической дѣятельности пальма первенства принадлежитъ ему по справедливости и безъ спора.

{{right|''В. Фигнеръ.''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1907 года]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1907 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>hz82rtfjn2bs16c0lxjgkxpo602tl1c</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Михаил Васильевич Новорусский (Фигнер)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025499</id>
    <revision>
      <id>5728449</id>
      <parentid>5602487</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:38:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>описание, оформление, убрала категорию импорт az</comment>
      <origin>5728449</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="24592" sha1="9xw0rumnh1utd5nos3p9sqxu1mbk2sk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Михаил Васильевич Новорусский
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор =  |часть = |заглавие = Галлерея Шлиссельбургскихъ узниковъ. Часть I. Съ 29 портретами |оригинал =  |ссылка         =  |ответственный  = Подъ редакціею: [[Автор:Николай Фёдорович Анненский|Н. Ѳ. Анненскаго]], [[Автор:Василий Яковлевич Богучарский-Яковлев|В. Я. Богучарскаго]], [[Автор:Василий Иванович Семевский|В. И. Семевскаго]] и [[Автор:Пётр Филиппович Якубович|П. Ф. Якубовича]] |место = С.-Петербургъ |издательство   = Типографія М. М. Стасюлевича |год  = 1907 }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_1907_novorussky_odorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;center&gt;''Весь чистый доходъ предназначается въ пользу бывшихъ шлиссельбургскихъ узниковъ.''&lt;/center&gt;

== Михаилъ Васильевичъ Новорусскій. ==

[[File:figner_w_n_text_1907_novorussky_odorfo_01.jpg|200px|center]]

Михаилъ Васильевичъ Новорусскій вышелъ изъ среды того низшаго сельскаго духовенства, жизнь котораго по матеріальнымъ и моральнымъ условіямъ мало чѣмъ отличается отъ жизни нашего крестьянства.

Его отецъ былъ псаломщикомъ въ селѣ Новой Руссѣ демянскаго уѣзда Новгородской губ.; тамъ въ сентябрѣ 1861 г. и родился М. В. Вся домашняя обстановка была чисто крестьянская, съ обиліемъ нужды и всякихъ горестей. Дѣтей было 13 человѣкъ (изъ нихъ отъ болѣзней умерло семеро); М. В. былъ не изъ старшихъ, но, какъ и во всякой крестьянской семьѣ, ребенкомъ ему приходилось няньчить младшихъ братишекъ и сестру. Порой это такъ досаждало ему, что у него осталось воспоминаніе, какъ отъ всей дѣтской души онъ желалъ смерти одному изъ своихъ питомцевъ, и какъ горько потомъ плакалъ и упрекалъ себя за злыя пожеланія, когда смерть дѣйствительно унесла докучливаго братишку, мѣшавшаго ему играть на улицѣ. Нужда, при обиліи дѣтскихъ ртовъ, была такъ велика, что каждый кусокъ былъ на счету, и старая ворчливая бабушка, присматривавшая въ избѣ во время работъ родителей въ полѣ, отравляла жизкь вѣчно голоднымъ ребятамъ своей воркотней и попреками за неутолимый аппетитъ.

Первоначальное воспитаніе М. В. получилъ, какъ всѣ деревенскія дѣти, — на улицѣ. Съ цѣлой ватагой сверстниковъ онъ рыскалъ но нолямъ и болотамъ, проводя цѣлые дни въ лѣсу или на рѣкѣ, и, вообще, велъ жизнь «естественнаго» человѣка, какъ ведутъ заброшенныя дѣти нашихъ селъ и весей. Эта нищета и вѣчная забота о завтрашнемъ днѣ, царившія дома, жизнь въ тѣснотѣ и удушьи. исполненномъ мелкихъ хозяйственныхъ дрязгъ, рано раскрыли передъ М. В. всю оборотную сторону человѣческаго существованія, — и онъ вышелъ закаленнымъ противъ всякихъ матеріальныхъ невзгодъ и глубокимъ реалистомъ, для котораго иллюзій, кажется, не существуетъ. Кромѣ того, изъ него вышелъ человѣкъ труда, не знающій ни устали, ни апатіи, ни даже передышки. Побратимство или, лучше сказать, полное сліяніе въ дѣтствѣ съ окружающей средой тоже наложили на М. В. свою печать, давъ ему полное знаніе народа. Но съ виду, пожалуй, холодное и критическое отношеніе къ деревенскому люду, вынесенное изъ блмзкаго сношенія съ обнаженнымъ отъ всякихъ прикрасъ мужикомъ, скрываетъ въ немъ глубокую сдержанную любовь къ этимъ пасынкамъ жизни. Выйдя изъ духовнаго сословія, М. В. прекрасно знаетъ и эту среду, въ которой тѣни едва ли не больше, чѣмъ во всякомъ другомъ сословіи, но всѣ недостатки и темныя стороны и до сихъ поръ не погасили въ немъ любовнаго отношенія къ этому своеобразному мірку. Самаго поверхностнаго знакомства съ М. В. достаточно, чтобъ открыть это подводное теченіе въ душѣ его.

Подготовленный старшими братьями, онъ былъ свезенъ на савраскѣ въ старорусское духовное училище со скуднымъ запасомъ необходимой одежды и небольшимъ гостинцемъ для ублаженія ближайшаго начальства. Оттуда, какъ потомъ и изъ семинаріи, онъ возвращался домой на каникулы пѣшимъ ходомъ, чтобы снова окунуться въ домашнюю тѣсноту и деревенскій просторъ.

Оттого его связь съ деревней, съ ея жителями, бывшими товарищами игры, уцѣлѣла и до сихъ поръ, и по выходѣ изъ Шлиссельбурга, при посѣщеніи родныхъ мѣстъ, деревня встрѣтила его трогательнымъ привѣтомъ, какъ плоть отъ плоти своей. Его бывшіе товарищи устроили ему встрѣчу, ясно показавшую, что память о немъ все время сохранялась, и загадка о его судьбѣ не осталась ими неразгаданной.

Дальше я скажу словами самого М. В.

«По обычаю своихъ предковъ, я проходилъ всю духовную школу, но всѣмъ тремъ этажамъ — духовное училище, семинарію и академію. При этомъ съ 17 лѣтъ учился и содержался на казенный счетъ и, такимъ образомъ, въ общей сложности около 28 лѣтъ&lt;ref&gt;Считая и содержаніе въ тюрьмѣ въ теченіе 18½ лѣтъ.&lt;/ref&gt; состояніе государственнымъ пансіонеромъ… Мальчикъ я былъ способный и шаловливый; но послѣднее свойство вытравила школа, а первое — направила на свойственную ей схоластическую дорогу. Одинъ мой либеральный товарищъ по семинаріи даже прозвалъ меня «Ортодоксіей», а нѣкоторые, сверхъ того, звали «мистикомъ».

«Въ такомъ званіи я и былъ отправленъ въ 1882 г. на казенный счетъ въ академію (въ Петербургъ). халъ я туда съ тайнымъ намѣреніемъ принять «иноческій санъ», но встрѣтилъ тамъ духъ, мало подходящій для осуществленія такого намѣренія, и хотя вскорѣ этотъ духъ перемѣнился, но для меня уже было поздно, ибо червь сомнѣнія и критики прочно внѣдрился въ меня съ перваго же года.

«Тѣмъ не менѣе, до 1885 г. я учился, какъ самый заправскій студентъ академіи, не имѣя вовсе знакомыхъ въ столицѣ. Лишь съ этого года я выступилъ на сцену общественной жизни, сначала какъ одинъ изъ организаторовъ разсыпавшагося новгородскаго землячества. Въ 1886 г. организовался въ Петербургѣ союзъ землячествъ, въ которомъ я состоялъ въ качествѣ депутата отъ своего землячества. Но чѣмъ-либо серьезнымъ этотъ «союзъ» себя не проявилъ, если не считать панихиды по Добролюбовѣ въ 25-ю годовщину его смерти 17 ноября 86 г., когда передъ Волковымъ кладбищемъ собралось до тысячи человѣкъ учащейся молодежи. Въ полицейскихъ кругахъ этой демонстраціи (панихида не была допущена) приписывали какое-то особое значеніе, судя по тому, что еи отводилось мѣсто даже въ нашемъ обвинительномъ актѣ.

«Въ 1886 г. я кончилъ академію въ званіи кандидата и, какъ одинъ изъ наиболѣе преуспѣвшихъ, былъ оставленъ при ней въ качествѣ «профессорскаго стипендіата» для приготовленія къ занятію каѳедры. Въ этихъ видахъ я писалъ магистерскую диссертацію, на каковой и засталъ меня арестъ 3-го марта 87 г.

«На союзныхъ земляческихъ собраніяхъ я познакомился съ А. И. Ульяновымъ, но никакихъ конспиративныхъ дѣлъ съ нимъ не имѣлъ вплоть до 7 февраля 1887 г., когда онъ обратился ко мнѣ съ просьбой — позволить ему приготовить въ моей квартирѣ недостающіе три фунта динамита. Подробностей организаціи этого дѣла излагать здѣсь не буду, скажу только, что динамитъ былъ приготовленъ, а лабораторія осталась у меня и была арестована вмѣстѣ со мной по указанію Канчера, судившагося вмѣстѣ съ нами и выдавшаго моихъ товарищей.

«Какъ видите, никакой роли въ жизни я сыграть не успѣлъ — ни общественной, ни революціонной. И хотя сидѣлъ 18½ лѣтъ подъ знаменемъ борьбы за торжество освободительныхъ и прочихъ идеаловъ, но всегда конфужусь, когда вижу свое имя на ряду съ настоящими борцами…

«Политическое воспитаніе я успѣлъ получить только въ Шлиссельбургѣ, благодаря необыкновенной любезности П. Н. Дурново, ковавшаго тогда карьеру на нашихъ спинахъ и отправившаго меня туда дозрѣть и сформироваться.

„Мои экономическія понятія не шли дальше безпочвенныхъ симпатій къ мужику и трудящемуся люду вообще, симпатіи, частію унаслѣдованныхъ съ дѣтства, частью вынесенныхъ изъ народнической литературы. На долю послѣдней, въ частности, нужно отнести идеализацію общины, какъ особаго уклада русской народной жизни, могущаго послужить базисомъ для реорганизаціи всего экономическаго строя на трудовыхъ началахъ. Объ этой реорганизаціи мы не мало мечтали въ своемъ кружкѣ въ академіи, не уходя, впрочемъ, дальше утопическаго прекраснодушія“.

Дѣло, по которому судили М. В., состояло въ приготовленіи покушенія на жизнь императора Александра III. Главные участники, съ бомбами въ рукахъ, были 1-го марта 87 г. взяты на улицѣ. Одинъ изъ арестованныхъ сигнальщиковъ — Канчеръ выдалъ все и всѣхъ и помогъ создать процессъ 15-ти революціонеровъ, которые всѣ и были приговорены въ на+» того же года къ смертной казни. Но изъ нихъ восьмерымъ судъ ходатайствовалъ замѣнить смертную казнь другими видами наказанія. Въ числѣ ихъ не былъ М. В. Изъ остальныхъ семи казнили — Андреюшкина, Ульянова, Генералова, Шевырева и Осинанова, а Новорусскаго и Лукашевича заключили безсрочно въ ІІІлиссельбургскую крѣпость, гдѣ они и оставались до 23 октября 1905 г.

М. В., дѣйствительно, прибылъ въ Шлиссельбургъ, какъ онъ самъ справедливо говоритъ, человѣкомъ не сформировавшимся и совсѣмъ не подготовленнымъ къ участи, которая обрушилась на него, подобно лавинѣ. Какъ еще лишь о немногихъ узникахъ Шлиссельбурга, о немъ можно сказать, что вполнѣ образовался и развился онъ въ стѣнахъ этой крѣпости. Онъ прекрасно и всесторонне, насколько допускали возможныя въ тюрьмѣ образовательныя средства, воспользовался тюремнымъ досугомъ и пополнилъ свое крайне узкое семинарское и академическое образованіе. Не разъ впослѣдствіи онъ удивлялся собственному полнѣйшему невѣдѣнію, хотя бы во всей обширной области естествознанія, а также и соціологіи. Зато теперь ни одна научная отрасль, кромѣ развѣ высшей математики, не чужда ему. Изъ наукъ, кромѣ естественныхъ (ботаники, зоологіи, минералогіи, физіологіи и психологіи, геологіи и палеонтологіи), М. В. не мало времени отдавалъ статистикѣ и не разъ писалъ очень удачныя, хотя и не лишенныя парадоксовъ, статьи по тому или другому общественному вопросу, иллюстрируя его статистическими данными… Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ тюрьмѣ его мысль расширилась и окрѣпла, и изъ неопредѣленнаго расплывчатаго міросозерцанія у него выработалась цѣльная продуманная система. Быть можетъ, она и нѣсколько одностороння, но въ этомъ ужъ виноваты ненормальныя условія тюрьмы, гдѣ вліянія жизни не смягчаютъ увлеченія доктриной: М. В. — убѣжденный экономическій матеріалистъ, часто впадающій въ крайности, отъ которыхъ люди той же школы, жившіе на свободѣ, кажется, уже отказались.

Въ нашемъ крошечномъ тюремномъ міркѣ, гдѣ все человѣчество воплощалось въ послѣднее десятилѣтіе въ 12-13 сотоварищахъ, М. В. былъ чуть ли не самымъ неутомимымъ и продуктивнымъ работникомъ по всевозможнымъ отраслямъ.

Ремесла (столярное, токарное, переплетное) онъ изучилъ превосходно, и его трудоспособность въ нихъ была изумительна. По временамъ онъ давалъ мнѣ списокъ вещей, сдѣланныхъ въ теченіе полугода. Просматривая этотъ перечень, я могла только восклицать: «у васъ, М. В., золотыя руки!» — такое множество вещей созидалъ онъ, и притомъ всегда въ возможной степени совершенства. Какъ коллекціонеру (по ботаникѣ, энтомологіи, минералогіи), ему въ нашей тюрьмѣ, по всей справедливости, принадлежитъ пальма первенства. Когда мы одно время работали на подвижной музей, никто не могъ превзойти этого несравненнаго труженика по обилію собраннаго и обработаннаго имъ матеріала, по его неистощимой и неоскудѣвающей энергіи!..

Прекрасныя коллекціи, вывезенныя имъ изъ Шлиссельбурга, будутъ когда-нибудь извѣстны широкой публикѣ, такъ какъ украсятъ музей народнаго университета, для котораго М. В. ихъ предназначаетъ. Наша тюрьма единогласно удивлялась самодѣятельности, настойчивости и предпріимчивости М. В. по части разныхъ техническихъ производствъ. Онъ чинилъ часы, органчики, физическіе приборы и всевозможные предметы, повидимому, совсѣмъ погибшіе, но которые несли къ нему разные служащіе, — и онъ дѣлалъ надъ ними чудеса, возвращая все въ наилучшемъ видѣ. Не разъ онъ смѣшилъ насъ своими предпріятіями, воздѣлывая картофельную муку для киселя и приготовляя патоку изъ нея, выращивая цикорій и производя удивительныя ягодныя вина (изъ вишни, малины, черной смородины); разъ сдѣлалъ даже изюмъ въ вентиляторѣ изъ кисти винограда, попавшей какъ-то къ намъ на пасхѣ, и, вообще, былъ настоящимъ Колумбомъ при нашемъ скудномъ бюджетѣ. Собирался заняться шелководствомъ и хотѣлъ для этого засѣять огородъ скорцонерой, чтобы кормить ею шелковичнаго червя вмѣсто листьевъ тутоваго дерева, но температура тюрьмы, годная для насъ, оказалась невыносимой для этого нѣжнаго созданья, и проектъ остался неосуществленнымъ.

Новорусскій провелъ всѣ 18½ лѣтъ заключенія, усиленно работая головой и руками, гармонически сочетая умственный и физическій трудъ. Кажется, у него не пропадала безплодно ни одна минута тюремной жизни… И этотъ трудъ помогъ ему не только жить въ тюрьмѣ, но и выйти изъ нея человѣкомъ въ полномъ обладаніи духовныхъ и физическихъ силъ.

{{right|''В. Фигнеръ.''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1907 года]]
[[Категория:Михаил Васильевич Новорусский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>9xw0rumnh1utd5nos3p9sqxu1mbk2sk</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728451</id>
      <parentid>5728449</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:40:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>убрала категорию импорт (попытка №2)</comment>
      <origin>5728451</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="24503" sha1="fbyb1kynawt5bu4oww50dogjbpxam5z" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Михаил Васильевич Новорусский
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор =  |часть = |заглавие = Галлерея Шлиссельбургскихъ узниковъ. Часть I. Съ 29 портретами |оригинал =  |ссылка         =  |ответственный  = Подъ редакціею: [[Автор:Николай Фёдорович Анненский|Н. Ѳ. Анненскаго]], [[Автор:Василий Яковлевич Богучарский-Яковлев|В. Я. Богучарскаго]], [[Автор:Василий Иванович Семевский|В. И. Семевскаго]] и [[Автор:Пётр Филиппович Якубович|П. Ф. Якубовича]] |место = С.-Петербургъ |издательство   = Типографія М. М. Стасюлевича |год  = 1907 }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_1907_novorussky_odorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;center&gt;''Весь чистый доходъ предназначается въ пользу бывшихъ шлиссельбургскихъ узниковъ.''&lt;/center&gt;

== Михаилъ Васильевичъ Новорусскій. ==

[[File:figner_w_n_text_1907_novorussky_odorfo_01.jpg|200px|center]]

Михаилъ Васильевичъ Новорусскій вышелъ изъ среды того низшаго сельскаго духовенства, жизнь котораго по матеріальнымъ и моральнымъ условіямъ мало чѣмъ отличается отъ жизни нашего крестьянства.

Его отецъ былъ псаломщикомъ въ селѣ Новой Руссѣ демянскаго уѣзда Новгородской губ.; тамъ въ сентябрѣ 1861 г. и родился М. В. Вся домашняя обстановка была чисто крестьянская, съ обиліемъ нужды и всякихъ горестей. Дѣтей было 13 человѣкъ (изъ нихъ отъ болѣзней умерло семеро); М. В. былъ не изъ старшихъ, но, какъ и во всякой крестьянской семьѣ, ребенкомъ ему приходилось няньчить младшихъ братишекъ и сестру. Порой это такъ досаждало ему, что у него осталось воспоминаніе, какъ отъ всей дѣтской души онъ желалъ смерти одному изъ своихъ питомцевъ, и какъ горько потомъ плакалъ и упрекалъ себя за злыя пожеланія, когда смерть дѣйствительно унесла докучливаго братишку, мѣшавшаго ему играть на улицѣ. Нужда, при обиліи дѣтскихъ ртовъ, была такъ велика, что каждый кусокъ былъ на счету, и старая ворчливая бабушка, присматривавшая въ избѣ во время работъ родителей въ полѣ, отравляла жизкь вѣчно голоднымъ ребятамъ своей воркотней и попреками за неутолимый аппетитъ.

Первоначальное воспитаніе М. В. получилъ, какъ всѣ деревенскія дѣти, — на улицѣ. Съ цѣлой ватагой сверстниковъ онъ рыскалъ но нолямъ и болотамъ, проводя цѣлые дни въ лѣсу или на рѣкѣ, и, вообще, велъ жизнь «естественнаго» человѣка, какъ ведутъ заброшенныя дѣти нашихъ селъ и весей. Эта нищета и вѣчная забота о завтрашнемъ днѣ, царившія дома, жизнь въ тѣснотѣ и удушьи. исполненномъ мелкихъ хозяйственныхъ дрязгъ, рано раскрыли передъ М. В. всю оборотную сторону человѣческаго существованія, — и онъ вышелъ закаленнымъ противъ всякихъ матеріальныхъ невзгодъ и глубокимъ реалистомъ, для котораго иллюзій, кажется, не существуетъ. Кромѣ того, изъ него вышелъ человѣкъ труда, не знающій ни устали, ни апатіи, ни даже передышки. Побратимство или, лучше сказать, полное сліяніе въ дѣтствѣ съ окружающей средой тоже наложили на М. В. свою печать, давъ ему полное знаніе народа. Но съ виду, пожалуй, холодное и критическое отношеніе къ деревенскому люду, вынесенное изъ блмзкаго сношенія съ обнаженнымъ отъ всякихъ прикрасъ мужикомъ, скрываетъ въ немъ глубокую сдержанную любовь къ этимъ пасынкамъ жизни. Выйдя изъ духовнаго сословія, М. В. прекрасно знаетъ и эту среду, въ которой тѣни едва ли не больше, чѣмъ во всякомъ другомъ сословіи, но всѣ недостатки и темныя стороны и до сихъ поръ не погасили въ немъ любовнаго отношенія къ этому своеобразному мірку. Самаго поверхностнаго знакомства съ М. В. достаточно, чтобъ открыть это подводное теченіе въ душѣ его.

Подготовленный старшими братьями, онъ былъ свезенъ на савраскѣ въ старорусское духовное училище со скуднымъ запасомъ необходимой одежды и небольшимъ гостинцемъ для ублаженія ближайшаго начальства. Оттуда, какъ потомъ и изъ семинаріи, онъ возвращался домой на каникулы пѣшимъ ходомъ, чтобы снова окунуться въ домашнюю тѣсноту и деревенскій просторъ.

Оттого его связь съ деревней, съ ея жителями, бывшими товарищами игры, уцѣлѣла и до сихъ поръ, и по выходѣ изъ Шлиссельбурга, при посѣщеніи родныхъ мѣстъ, деревня встрѣтила его трогательнымъ привѣтомъ, какъ плоть отъ плоти своей. Его бывшіе товарищи устроили ему встрѣчу, ясно показавшую, что память о немъ все время сохранялась, и загадка о его судьбѣ не осталась ими неразгаданной.

Дальше я скажу словами самого М. В.

«По обычаю своихъ предковъ, я проходилъ всю духовную школу, но всѣмъ тремъ этажамъ — духовное училище, семинарію и академію. При этомъ съ 17 лѣтъ учился и содержался на казенный счетъ и, такимъ образомъ, въ общей сложности около 28 лѣтъ&lt;ref&gt;Считая и содержаніе въ тюрьмѣ въ теченіе 18½ лѣтъ.&lt;/ref&gt; состояніе государственнымъ пансіонеромъ… Мальчикъ я былъ способный и шаловливый; но послѣднее свойство вытравила школа, а первое — направила на свойственную ей схоластическую дорогу. Одинъ мой либеральный товарищъ по семинаріи даже прозвалъ меня «Ортодоксіей», а нѣкоторые, сверхъ того, звали «мистикомъ».

«Въ такомъ званіи я и былъ отправленъ въ 1882 г. на казенный счетъ въ академію (въ Петербургъ). халъ я туда съ тайнымъ намѣреніемъ принять «иноческій санъ», но встрѣтилъ тамъ духъ, мало подходящій для осуществленія такого намѣренія, и хотя вскорѣ этотъ духъ перемѣнился, но для меня уже было поздно, ибо червь сомнѣнія и критики прочно внѣдрился въ меня съ перваго же года.

«Тѣмъ не менѣе, до 1885 г. я учился, какъ самый заправскій студентъ академіи, не имѣя вовсе знакомыхъ въ столицѣ. Лишь съ этого года я выступилъ на сцену общественной жизни, сначала какъ одинъ изъ организаторовъ разсыпавшагося новгородскаго землячества. Въ 1886 г. организовался въ Петербургѣ союзъ землячествъ, въ которомъ я состоялъ въ качествѣ депутата отъ своего землячества. Но чѣмъ-либо серьезнымъ этотъ «союзъ» себя не проявилъ, если не считать панихиды по Добролюбовѣ въ 25-ю годовщину его смерти 17 ноября 86 г., когда передъ Волковымъ кладбищемъ собралось до тысячи человѣкъ учащейся молодежи. Въ полицейскихъ кругахъ этой демонстраціи (панихида не была допущена) приписывали какое-то особое значеніе, судя по тому, что еи отводилось мѣсто даже въ нашемъ обвинительномъ актѣ.

«Въ 1886 г. я кончилъ академію въ званіи кандидата и, какъ одинъ изъ наиболѣе преуспѣвшихъ, былъ оставленъ при ней въ качествѣ «профессорскаго стипендіата» для приготовленія къ занятію каѳедры. Въ этихъ видахъ я писалъ магистерскую диссертацію, на каковой и засталъ меня арестъ 3-го марта 87 г.

«На союзныхъ земляческихъ собраніяхъ я познакомился съ А. И. Ульяновымъ, но никакихъ конспиративныхъ дѣлъ съ нимъ не имѣлъ вплоть до 7 февраля 1887 г., когда онъ обратился ко мнѣ съ просьбой — позволить ему приготовить въ моей квартирѣ недостающіе три фунта динамита. Подробностей организаціи этого дѣла излагать здѣсь не буду, скажу только, что динамитъ былъ приготовленъ, а лабораторія осталась у меня и была арестована вмѣстѣ со мной по указанію Канчера, судившагося вмѣстѣ съ нами и выдавшаго моихъ товарищей.

«Какъ видите, никакой роли въ жизни я сыграть не успѣлъ — ни общественной, ни революціонной. И хотя сидѣлъ 18½ лѣтъ подъ знаменемъ борьбы за торжество освободительныхъ и прочихъ идеаловъ, но всегда конфужусь, когда вижу свое имя на ряду съ настоящими борцами…

«Политическое воспитаніе я успѣлъ получить только въ Шлиссельбургѣ, благодаря необыкновенной любезности П. Н. Дурново, ковавшаго тогда карьеру на нашихъ спинахъ и отправившаго меня туда дозрѣть и сформироваться.

„Мои экономическія понятія не шли дальше безпочвенныхъ симпатій къ мужику и трудящемуся люду вообще, симпатіи, частію унаслѣдованныхъ съ дѣтства, частью вынесенныхъ изъ народнической литературы. На долю послѣдней, въ частности, нужно отнести идеализацію общины, какъ особаго уклада русской народной жизни, могущаго послужить базисомъ для реорганизаціи всего экономическаго строя на трудовыхъ началахъ. Объ этой реорганизаціи мы не мало мечтали въ своемъ кружкѣ въ академіи, не уходя, впрочемъ, дальше утопическаго прекраснодушія“.

Дѣло, по которому судили М. В., состояло въ приготовленіи покушенія на жизнь императора Александра III. Главные участники, съ бомбами въ рукахъ, были 1-го марта 87 г. взяты на улицѣ. Одинъ изъ арестованныхъ сигнальщиковъ — Канчеръ выдалъ все и всѣхъ и помогъ создать процессъ 15-ти революціонеровъ, которые всѣ и были приговорены въ на+» того же года къ смертной казни. Но изъ нихъ восьмерымъ судъ ходатайствовалъ замѣнить смертную казнь другими видами наказанія. Въ числѣ ихъ не былъ М. В. Изъ остальныхъ семи казнили — Андреюшкина, Ульянова, Генералова, Шевырева и Осинанова, а Новорусскаго и Лукашевича заключили безсрочно въ ІІІлиссельбургскую крѣпость, гдѣ они и оставались до 23 октября 1905 г.

М. В., дѣйствительно, прибылъ въ Шлиссельбургъ, какъ онъ самъ справедливо говоритъ, человѣкомъ не сформировавшимся и совсѣмъ не подготовленнымъ къ участи, которая обрушилась на него, подобно лавинѣ. Какъ еще лишь о немногихъ узникахъ Шлиссельбурга, о немъ можно сказать, что вполнѣ образовался и развился онъ въ стѣнахъ этой крѣпости. Онъ прекрасно и всесторонне, насколько допускали возможныя въ тюрьмѣ образовательныя средства, воспользовался тюремнымъ досугомъ и пополнилъ свое крайне узкое семинарское и академическое образованіе. Не разъ впослѣдствіи онъ удивлялся собственному полнѣйшему невѣдѣнію, хотя бы во всей обширной области естествознанія, а также и соціологіи. Зато теперь ни одна научная отрасль, кромѣ развѣ высшей математики, не чужда ему. Изъ наукъ, кромѣ естественныхъ (ботаники, зоологіи, минералогіи, физіологіи и психологіи, геологіи и палеонтологіи), М. В. не мало времени отдавалъ статистикѣ и не разъ писалъ очень удачныя, хотя и не лишенныя парадоксовъ, статьи по тому или другому общественному вопросу, иллюстрируя его статистическими данными… Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ тюрьмѣ его мысль расширилась и окрѣпла, и изъ неопредѣленнаго расплывчатаго міросозерцанія у него выработалась цѣльная продуманная система. Быть можетъ, она и нѣсколько одностороння, но въ этомъ ужъ виноваты ненормальныя условія тюрьмы, гдѣ вліянія жизни не смягчаютъ увлеченія доктриной: М. В. — убѣжденный экономическій матеріалистъ, часто впадающій въ крайности, отъ которыхъ люди той же школы, жившіе на свободѣ, кажется, уже отказались.

Въ нашемъ крошечномъ тюремномъ міркѣ, гдѣ все человѣчество воплощалось въ послѣднее десятилѣтіе въ 12-13 сотоварищахъ, М. В. былъ чуть ли не самымъ неутомимымъ и продуктивнымъ работникомъ по всевозможнымъ отраслямъ.

Ремесла (столярное, токарное, переплетное) онъ изучилъ превосходно, и его трудоспособность въ нихъ была изумительна. По временамъ онъ давалъ мнѣ списокъ вещей, сдѣланныхъ въ теченіе полугода. Просматривая этотъ перечень, я могла только восклицать: «у васъ, М. В., золотыя руки!» — такое множество вещей созидалъ онъ, и притомъ всегда въ возможной степени совершенства. Какъ коллекціонеру (по ботаникѣ, энтомологіи, минералогіи), ему въ нашей тюрьмѣ, по всей справедливости, принадлежитъ пальма первенства. Когда мы одно время работали на подвижной музей, никто не могъ превзойти этого несравненнаго труженика по обилію собраннаго и обработаннаго имъ матеріала, по его неистощимой и неоскудѣвающей энергіи!..

Прекрасныя коллекціи, вывезенныя имъ изъ Шлиссельбурга, будутъ когда-нибудь извѣстны широкой публикѣ, такъ какъ украсятъ музей народнаго университета, для котораго М. В. ихъ предназначаетъ. Наша тюрьма единогласно удивлялась самодѣятельности, настойчивости и предпріимчивости М. В. по части разныхъ техническихъ производствъ. Онъ чинилъ часы, органчики, физическіе приборы и всевозможные предметы, повидимому, совсѣмъ погибшіе, но которые несли къ нему разные служащіе, — и онъ дѣлалъ надъ ними чудеса, возвращая все въ наилучшемъ видѣ. Не разъ онъ смѣшилъ насъ своими предпріятіями, воздѣлывая картофельную муку для киселя и приготовляя патоку изъ нея, выращивая цикорій и производя удивительныя ягодныя вина (изъ вишни, малины, черной смородины); разъ сдѣлалъ даже изюмъ въ вентиляторѣ изъ кисти винограда, попавшей какъ-то къ намъ на пасхѣ, и, вообще, былъ настоящимъ Колумбомъ при нашемъ скудномъ бюджетѣ. Собирался заняться шелководствомъ и хотѣлъ для этого засѣять огородъ скорцонерой, чтобы кормить ею шелковичнаго червя вмѣсто листьевъ тутоваго дерева, но температура тюрьмы, годная для насъ, оказалась невыносимой для этого нѣжнаго созданья, и проектъ остался неосуществленнымъ.

Новорусскій провелъ всѣ 18½ лѣтъ заключенія, усиленно работая головой и руками, гармонически сочетая умственный и физическій трудъ. Кажется, у него не пропадала безплодно ни одна минута тюремной жизни… И этотъ трудъ помогъ ему не только жить въ тюрьмѣ, но и выйти изъ нея человѣкомъ въ полномъ обладаніи духовныхъ и физическихъ силъ.

{{right|''В. Фигнеръ.''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1907 года]]
[[Категория:Михаил Васильевич Новорусский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>fbyb1kynawt5bu4oww50dogjbpxam5z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Михаил Васильевич Новорусский</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1112332</id>
    <revision>
      <id>5728452</id>
      <parentid>5602484</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:43:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>дополнение</comment>
      <origin>5728452</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1585" sha1="6ce9zfrdhlomca2qlgywce1kabbh7bg" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Новорусский        
|ИМЕНА         = Михаил Васильевич
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = русский революционер, соратник Александра Ульянова и его группы. В 1887 г. осужден на пожизненное заключение. Провел 18 лет в Шлиссельбургской тюрьме. После освобождения в 1905 г. публиковал научно-популярные книги для детей и взрослых, воспоминания об узниках Шлиссельбурга.
|ДРУГОЕ        = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ =
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = noworusskij_m_w.jpg
|ВИКИЛИВРУ     = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==

== См. также ==
* [[Михаил Васильевич Новорусский (Фигнер)/ДО|В. Н. Фигнер — Михаил Васильевич Новорусский]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907

{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Михаил Васильевич Новорусский}}

{{АП|ГОД=1925|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=}}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>6ce9zfrdhlomca2qlgywce1kabbh7bg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Михаил Фёдорович Фроленко</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1113617</id>
    <revision>
      <id>5728455</id>
      <parentid>5661870</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:49:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>дополнение</comment>
      <origin>5728455</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1212" sha1="54qj2m0s0e439953gv9m3bola5z77n3" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фроленко
|ИМЕНА         = Михаил Фёдорович
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = русский революционер, народник, член Исполнительного комитета &quot;Народной воли&quot;
|ДРУГОЕ        = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==

== См. также ==
* [[Михаил Федорович Фроленко (Фигнер)/ДО|В. Н. Фигнер — Михаил Федорович Фроленко]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907

{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Михаил Федорович Фроленко}}

{{АП|ГОД=1938}}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Писатели Российской империи]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>54qj2m0s0e439953gv9m3bola5z77n3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Вера Николаевна Фигнер</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1114343</id>
    <revision>
      <id>5728373</id>
      <parentid>5727897</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:15:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>перенесла статью из неразобранных</comment>
      <origin>5728373</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2035" sha1="b0mvdkulajz54a1x5y4biqkah48tv67" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фигнер
|ИМЕНА         = Вера Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = знаменитая русская революционерка, народоволка, позднее — эсерка, позднее — кадетка.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = Vera Figner 1880.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Воспоминания ==
* Запечатленный труд. [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]], [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]]. 1922
* [[После Шлиссельбурга (Фигнер)|После Шлиссельбурга]]. Третий том воспоминаний. 1924

== Произведения ==
* [[Стихотворения (Фигнер)|Стихотворения, 1883—1897]]

== Публицистика ==
* [[Иосиф Дементьевич Лукашевич (Фигнер)/ДО|Иосиф Дементьевич Лукашевич]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Вера Николаевна Фигнер}}

{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]
[[Категория:Революционеры]]
[[Категория:Мемуаристы]]
[[Категория:Общественные деятели]]</text>
      <sha1>b0mvdkulajz54a1x5y4biqkah48tv67</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728450</id>
      <parentid>5728373</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:39:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>перенесла статью из неразобранных</comment>
      <origin>5728450</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2270" sha1="oslci16fmwkqiraqlmfrpjxvtiy6vsh" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фигнер
|ИМЕНА         = Вера Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = знаменитая русская революционерка, народоволка, позднее — эсерка, позднее — кадетка.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = Vera Figner 1880.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Воспоминания ==
* Запечатленный труд. [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]], [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]]. 1922
* [[После Шлиссельбурга (Фигнер)|После Шлиссельбурга]]. Третий том воспоминаний. 1924

== Произведения ==
* [[Стихотворения (Фигнер)|Стихотворения, 1883—1897]]

== Публицистика ==
* [[Иосиф Дементьевич Лукашевич (Фигнер)/ДО|Иосиф Дементьевич Лукашевич]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907
* [[Михаил Васильевич Новорусский (Фигнер)/ДО|Михаил Васильевич Новорусский]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Вера Николаевна Фигнер}}

{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]
[[Категория:Революционеры]]
[[Категория:Мемуаристы]]
[[Категория:Общественные деятели]]</text>
      <sha1>oslci16fmwkqiraqlmfrpjxvtiy6vsh</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728456</id>
      <parentid>5728450</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:50:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Публицистика */ дополнение</comment>
      <origin>5728456</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2489" sha1="g3nsq4qq6634p8a3b5moqt1t0f0j438" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фигнер
|ИМЕНА         = Вера Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = знаменитая русская революционерка, народоволка, позднее — эсерка, позднее — кадетка.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = Vera Figner 1880.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Воспоминания ==
* Запечатленный труд. [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]], [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]]. 1922
* [[После Шлиссельбурга (Фигнер)|После Шлиссельбурга]]. Третий том воспоминаний. 1924

== Произведения ==
* [[Стихотворения (Фигнер)|Стихотворения, 1883—1897]]

== Публицистика ==
* [[Иосиф Дементьевич Лукашевич (Фигнер)/ДО|Иосиф Дементьевич Лукашевич]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907
* [[Михаил Васильевич Новорусский (Фигнер)/ДО|Михаил Васильевич Новорусский]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907
* [[Михаил Федорович Фроленко (Фигнер)/ДО|Михаил Федорович Фроленко]] (в сборнике «Галерея Шлиссельбургских узников»). 1907


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Вера Николаевна Фигнер}}

{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]
[[Категория:Революционеры]]
[[Категория:Мемуаристы]]
[[Категория:Общественные деятели]]</text>
      <sha1>g3nsq4qq6634p8a3b5moqt1t0f0j438</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Морской язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1124774</id>
    <revision>
      <id>5728252</id>
      <parentid>5157806</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:13:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Рыбы]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728252</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="400" sha1="dz4h5s7gann3akd4gmgopfk9cdm6qk8" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|ВИКИДАННЫЕ = 
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}
'''МОРСКОЙ ЯЗЫК''', рыба, один из видов ''{{Lsafe|Камбалы|камбал}}'' (см.).

[[Категория:Рыбы]]</text>
      <sha1>dz4h5s7gann3akd4gmgopfk9cdm6qk8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Словарь ружейной охоты</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1126230</id>
    <revision>
      <id>5728271</id>
      <parentid>4603448</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:24:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Словари]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728271</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1066" sha1="aup9k3wlue82u0n1r4vu2zn89sewvvf" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Сергей Иванович Романов|С. И. Романов]]
| НАЗВАНИЕ              = Словарь ружейной охоты
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1877
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Словарь ружейной охоты, составленный С. И. Романовым. 1877.pdf|индекс}}, [[:Файл:Словарь ружейной охоты, составленный С. И. Романовым. 1877.pdf|скан]], {{РГБ|01003590714|6}}
| ДРУГОЕ                = '''Словник: [[/Словник/|А—Я]]'''
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = Словарь ружейной охоты. Обложка. 1877.jpg
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = Титульный лист словаря
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
}}


[[Категория:Словарь ружейной охоты]]</text>
      <sha1>aup9k3wlue82u0n1r4vu2zn89sewvvf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на латышском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1130041</id>
    <revision>
      <id>5728296</id>
      <parentid>4614338</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:34:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Латвия]] в [[Category:Латышский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728296</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="111" sha1="akwr4th2akkdc9t96wgzwf6sq2kap8u" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Л]]
[[Категория:Латышский язык]]</text>
      <sha1>akwr4th2akkdc9t96wgzwf6sq2kap8u</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Переводы с латышского языка</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1130043</id>
    <revision>
      <id>5728295</id>
      <parentid>4614344</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:34:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Латвия]] в [[Category:Латышский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728295</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="119" sha1="o0amxze2d3pdv8us0tsncegjxp04hnx" xml:space="preserve">[[Категория:Переводы по языкам|Латыш]]
[[Категория:Латышский язык]]</text>
      <sha1>o0amxze2d3pdv8us0tsncegjxp04hnx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1133608</id>
    <revision>
      <id>5728128</id>
      <parentid>5727471</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:24:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728128</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5365" sha1="9fpgsw7wo1b1jxsirs8563iwse4rnv9" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Титульный лист
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = [[/Предисловие/]]
 | ДРУГОЕ       = 
}}__NOEDITSECTION__
{{heading|46|Еврейская грамматика}}
== Оглавление ==
* [[/Предисловие|Предисловие]]
{{heading|44|Введение}}
* [[/1|§ 1. Общие сведения о семитских языках]]
* [[/2|§ 2. Обзор истории иврита]]
* [[/3|§ 3. Становление грамматики иврита]]
* [[/4|§ 4. Структура и содержание настоящей Грамматики]]
{{heading|45|Часть первая. Фонетика, или звуки и буквы}}
{{heading|44|Глава I. Отдельные звуки и буквы}}
* [[/5|§ 5. Согласные: их написание и название]]
* [[/6|§ 6. Произношение и классификация согласных]]
* [[/7|§ 7. Общие сведения о гласных. Буквы и знаки для гласных]]
* [[/8|§ 8. Огласовки]]
* [[/9|§ 9. Характеристика отдельных гласных]]
* [[/10|§ 10. Полугласные и разделитель слогов (Šewâ)]]
* [[/11|§ 11. Прочие знаки]]
* [[/12|§ 12. Дагеш вообще, и сильный дагеш в частности]]
* [[/13|§ 13. Слабый дагеш]]
* [[/14|§ 14. Маппик и рафе]]
* [[/15|§ 15. Знаки кантилляции]]
* [[/16|§ 16. Маккеф и метег]]
* [[/17|§ 17. К&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;ре и к&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;тив. Масора marginalis и finalis]]
{{heading|44|Глава II. Особенности и изменения звуков. Слог и ударение}}
* [[/18|§ 18]]
* [[/19|§ 19. Изменения согласных]]
* [[/20|§ 20. Усиление согласных]]
* [[/21|§ 21. Спирантизация]]
* [[/22|§ 22. Особенности гортанных]]
* [[/23|§ 23. О слабых гортанных {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}}]]
* [[/24|§ 24. Изменения слабых звуков {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}]]
* [[/25|§ 25. Устойчивые гласные]]
* [[/26|§ 26. Слогообразование и его влияние на долготу и краткость гласных]]
* [[/27|§ 27. Изменение гласных, главным образом их долготы и краткости]]
* [[/28|§ 28. Возникновение новых гласных и слогов]]
* [[/29|§ 29. Ударение. Паузальные формы]]
{{heading|45|Часть вторая. Морфология, или части речи}}
* [[/30|§ 30. Основы и корни: двух-, трех- и четырехсогласные]]
* [[/31|§ 31. Формообразование]]
{{heading|44|Глава I. Местоимение}}
* [[/32|§ 32. Самостоятельные личные местоимения]]
* [[/33|§ 33. Местоименные суффиксы]]
* [[ПарадигмаА|Парадигма A]]
* [[/Добавления и исправления|Добавления и исправления]]

== Комментарий ==
Эта грамматика посвящена исключительно библейскому ивриту. Мишнаистский иврит (именуемый в ней «новым ивритом») упоминается лишь эпизодически; сведения о современном израильском иврите отсутствуют, поскольку на момент выхода издания он находился лишь на раннем этапе становления. Стиль лингвистического описания в известной мере устарел: например, используются латинские термины, для которых ныне существуют общеупотребительные эквиваленты, а исторические фонетические изменения характеризуются как «порча» — оценка, от которой современная лингвистика воздерживается. Тем не менее, несмотря на эти сравнительно незначительные недостатки, даже в XXI веке «Еврейская грамматика» Вильгельм Гезениуса остаётся одним из важнейших источников по грамматике библейского иврита.

См. также [[s:en:Gesenius' Hebrew Grammar|английскую версию]] этой книги.

Если вы планируете редактировать эту книгу, см. [[:Категория:Шаблоны «Еврейской грамматики» Гезениуса]].


&lt;/div&gt;{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Dmitry Korchemny}}

[[Категория:иврит]]
[[Категория:Лингвистика|Еврейская грамматика, Гезениус]]

[[en:Gesenius' Hebrew Grammar]]</text>
      <sha1>9fpgsw7wo1b1jxsirs8563iwse4rnv9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728162</id>
      <parentid>5728128</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:42:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Комментарий */ sort</comment>
      <origin>5728162</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5465" sha1="bt13czt48xqrhmpf8kirdxfef2p1iox" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Титульный лист
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = [[/Предисловие/]]
 | ДРУГОЕ       = 
}}__NOEDITSECTION__
{{heading|46|Еврейская грамматика}}
== Оглавление ==
* [[/Предисловие|Предисловие]]
{{heading|44|Введение}}
* [[/1|§ 1. Общие сведения о семитских языках]]
* [[/2|§ 2. Обзор истории иврита]]
* [[/3|§ 3. Становление грамматики иврита]]
* [[/4|§ 4. Структура и содержание настоящей Грамматики]]
{{heading|45|Часть первая. Фонетика, или звуки и буквы}}
{{heading|44|Глава I. Отдельные звуки и буквы}}
* [[/5|§ 5. Согласные: их написание и название]]
* [[/6|§ 6. Произношение и классификация согласных]]
* [[/7|§ 7. Общие сведения о гласных. Буквы и знаки для гласных]]
* [[/8|§ 8. Огласовки]]
* [[/9|§ 9. Характеристика отдельных гласных]]
* [[/10|§ 10. Полугласные и разделитель слогов (Šewâ)]]
* [[/11|§ 11. Прочие знаки]]
* [[/12|§ 12. Дагеш вообще, и сильный дагеш в частности]]
* [[/13|§ 13. Слабый дагеш]]
* [[/14|§ 14. Маппик и рафе]]
* [[/15|§ 15. Знаки кантилляции]]
* [[/16|§ 16. Маккеф и метег]]
* [[/17|§ 17. К&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;ре и к&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;тив. Масора marginalis и finalis]]
{{heading|44|Глава II. Особенности и изменения звуков. Слог и ударение}}
* [[/18|§ 18]]
* [[/19|§ 19. Изменения согласных]]
* [[/20|§ 20. Усиление согласных]]
* [[/21|§ 21. Спирантизация]]
* [[/22|§ 22. Особенности гортанных]]
* [[/23|§ 23. О слабых гортанных {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}}]]
* [[/24|§ 24. Изменения слабых звуков {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}]]
* [[/25|§ 25. Устойчивые гласные]]
* [[/26|§ 26. Слогообразование и его влияние на долготу и краткость гласных]]
* [[/27|§ 27. Изменение гласных, главным образом их долготы и краткости]]
* [[/28|§ 28. Возникновение новых гласных и слогов]]
* [[/29|§ 29. Ударение. Паузальные формы]]
{{heading|45|Часть вторая. Морфология, или части речи}}
* [[/30|§ 30. Основы и корни: двух-, трех- и четырехсогласные]]
* [[/31|§ 31. Формообразование]]
{{heading|44|Глава I. Местоимение}}
* [[/32|§ 32. Самостоятельные личные местоимения]]
* [[/33|§ 33. Местоименные суффиксы]]
* [[ПарадигмаА|Парадигма A]]
* [[/Добавления и исправления|Добавления и исправления]]

== Комментарий ==
Эта грамматика посвящена исключительно библейскому ивриту. Мишнаистский иврит (именуемый в ней «новым ивритом») упоминается лишь эпизодически; сведения о современном израильском иврите отсутствуют, поскольку на момент выхода издания он находился лишь на раннем этапе становления. Стиль лингвистического описания в известной мере устарел: например, используются латинские термины, для которых ныне существуют общеупотребительные эквиваленты, а исторические фонетические изменения характеризуются как «порча» — оценка, от которой современная лингвистика воздерживается. Тем не менее, несмотря на эти сравнительно незначительные недостатки, даже в XXI веке «Еврейская грамматика» Вильгельм Гезениуса остаётся одним из важнейших источников по грамматике библейского иврита.

См. также [[s:en:Gesenius' Hebrew Grammar|английскую версию]] этой книги.

Если вы планируете редактировать эту книгу, см. [[:Категория:Шаблоны «Еврейской грамматики» Гезениуса]].

&lt;/div&gt;{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Dmitry Korchemny}}

[[Категория:Иврит]]
[[Категория:Лингвистика|Еврейская грамматика, Гезениус]]
[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]

[[en:Gesenius' Hebrew Grammar]]</text>
      <sha1>bt13czt48xqrhmpf8kirdxfef2p1iox</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728183</id>
      <parentid>5728162</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Лингвистика]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728183</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5361" sha1="2it8my6sedb998n077udg6kxk78tgsi" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Титульный лист
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = [[/Предисловие/]]
 | ДРУГОЕ       = 
}}__NOEDITSECTION__
{{heading|46|Еврейская грамматика}}
== Оглавление ==
* [[/Предисловие|Предисловие]]
{{heading|44|Введение}}
* [[/1|§ 1. Общие сведения о семитских языках]]
* [[/2|§ 2. Обзор истории иврита]]
* [[/3|§ 3. Становление грамматики иврита]]
* [[/4|§ 4. Структура и содержание настоящей Грамматики]]
{{heading|45|Часть первая. Фонетика, или звуки и буквы}}
{{heading|44|Глава I. Отдельные звуки и буквы}}
* [[/5|§ 5. Согласные: их написание и название]]
* [[/6|§ 6. Произношение и классификация согласных]]
* [[/7|§ 7. Общие сведения о гласных. Буквы и знаки для гласных]]
* [[/8|§ 8. Огласовки]]
* [[/9|§ 9. Характеристика отдельных гласных]]
* [[/10|§ 10. Полугласные и разделитель слогов (Šewâ)]]
* [[/11|§ 11. Прочие знаки]]
* [[/12|§ 12. Дагеш вообще, и сильный дагеш в частности]]
* [[/13|§ 13. Слабый дагеш]]
* [[/14|§ 14. Маппик и рафе]]
* [[/15|§ 15. Знаки кантилляции]]
* [[/16|§ 16. Маккеф и метег]]
* [[/17|§ 17. К&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;ре и к&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;тив. Масора marginalis и finalis]]
{{heading|44|Глава II. Особенности и изменения звуков. Слог и ударение}}
* [[/18|§ 18]]
* [[/19|§ 19. Изменения согласных]]
* [[/20|§ 20. Усиление согласных]]
* [[/21|§ 21. Спирантизация]]
* [[/22|§ 22. Особенности гортанных]]
* [[/23|§ 23. О слабых гортанных {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}}]]
* [[/24|§ 24. Изменения слабых звуков {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}]]
* [[/25|§ 25. Устойчивые гласные]]
* [[/26|§ 26. Слогообразование и его влияние на долготу и краткость гласных]]
* [[/27|§ 27. Изменение гласных, главным образом их долготы и краткости]]
* [[/28|§ 28. Возникновение новых гласных и слогов]]
* [[/29|§ 29. Ударение. Паузальные формы]]
{{heading|45|Часть вторая. Морфология, или части речи}}
* [[/30|§ 30. Основы и корни: двух-, трех- и четырехсогласные]]
* [[/31|§ 31. Формообразование]]
{{heading|44|Глава I. Местоимение}}
* [[/32|§ 32. Самостоятельные личные местоимения]]
* [[/33|§ 33. Местоименные суффиксы]]
* [[ПарадигмаА|Парадигма A]]
* [[/Добавления и исправления|Добавления и исправления]]

== Комментарий ==
Эта грамматика посвящена исключительно библейскому ивриту. Мишнаистский иврит (именуемый в ней «новым ивритом») упоминается лишь эпизодически; сведения о современном израильском иврите отсутствуют, поскольку на момент выхода издания он находился лишь на раннем этапе становления. Стиль лингвистического описания в известной мере устарел: например, используются латинские термины, для которых ныне существуют общеупотребительные эквиваленты, а исторические фонетические изменения характеризуются как «порча» — оценка, от которой современная лингвистика воздерживается. Тем не менее, несмотря на эти сравнительно незначительные недостатки, даже в XXI веке «Еврейская грамматика» Вильгельм Гезениуса остаётся одним из важнейших источников по грамматике библейского иврита.

См. также [[s:en:Gesenius' Hebrew Grammar|английскую версию]] этой книги.

Если вы планируете редактировать эту книгу, см. [[:Категория:Шаблоны «Еврейской грамматики» Гезениуса]].

&lt;/div&gt;{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Dmitry Korchemny}}

[[Категория:Иврит]]
[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]

[[en:Gesenius' Hebrew Grammar]]</text>
      <sha1>2it8my6sedb998n077udg6kxk78tgsi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Латышский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1136794</id>
    <revision>
      <id>5728283</id>
      <parentid>5157830</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:30:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Латышский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728283</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="431" sha1="op76y1b6n6ms7zqd4rzkpxjoexwdor2" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|ВИКИДАННЫЕ = 
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}
&lt;pages index=&quot;БСЭ-1 Том 36. Ларте - Лилло (1938).pdf&quot; from=57 to=57 onlysection=&quot;латышский язык&quot; /&gt;

[[Категория:Латышский язык]]</text>
      <sha1>op76y1b6n6ms7zqd4rzkpxjoexwdor2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Война за испанское наследство</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138264</id>
    <revision>
      <id>5728310</id>
      <parentid>5694792</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:39:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Испания]] в [[Category:История Испании]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728310</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="161" sha1="1lo9xcbfz24a2di6zs2mva01jcsuni4" xml:space="preserve">[[Категория:Войны по алфавиту]]
[[Категория:События XVIII века]]
[[Категория:История Испании]]</text>
      <sha1>1lo9xcbfz24a2di6zs2mva01jcsuni4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Русский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138575</id>
    <revision>
      <id>5728242</id>
      <parentid>4771693</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728242</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="0qgzo1aecc2xslyxe5eudjcjjc2jdv4" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Россия]]</text>
      <sha1>0qgzo1aecc2xslyxe5eudjcjjc2jdv4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Латинский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138576</id>
    <revision>
      <id>5728238</id>
      <parentid>4771716</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728238</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55" sha1="6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Украинский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138579</id>
    <revision>
      <id>5728244</id>
      <parentid>4771909</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728244</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="3lq8h7j3awdi2ismutj7l3s8lm1z62j" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Украина]]</text>
      <sha1>3lq8h7j3awdi2ismutj7l3s8lm1z62j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Немецкий язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138583</id>
    <revision>
      <id>5728240</id>
      <parentid>4771998</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728240</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="95" sha1="6dcaon03xo9misbthohgba61yyknjah" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Германия]]</text>
      <sha1>6dcaon03xo9misbthohgba61yyknjah</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Французский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138584</id>
    <revision>
      <id>5728245</id>
      <parentid>4772007</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728245</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="hz3knypu9cc0f1xxwwzacsdcaatc21h" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Франция]]</text>
      <sha1>hz3knypu9cc0f1xxwwzacsdcaatc21h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Испанский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138585</id>
    <revision>
      <id>5728234</id>
      <parentid>4772012</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728234</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="swif9j753kcboztzyfzuppkfbckhdn2" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Испания]]</text>
      <sha1>swif9j753kcboztzyfzuppkfbckhdn2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Итальянский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1138594</id>
    <revision>
      <id>5728237</id>
      <parentid>4772290</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728237</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="ak5yzfbys0fuui6l36cfbd75ngqa7h5" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Италия]]</text>
      <sha1>ak5yzfbys0fuui6l36cfbd75ngqa7h5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Литовское полесье</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1140988</id>
    <revision>
      <id>5728299</id>
      <parentid>5142356</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:35:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Литва]] в [[Category:Литовское полесье]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728299</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1300" sha1="0x674pip0av96x0mxnxkf1ryk5ll53b" xml:space="preserve">{{Литовское полесье}}

&lt;pages index=&quot;Zhivopisnaya Rossiya T3 CH12.pdf&quot; from=5 to=5 /&gt;

*[[/Литва! Отчизна дорогая! (Мицкевич)|Литва! Отчизна дорогая!]] [стихотворение А. Мицкевича]

*[[/I|Очеркъ I. Первобытныя времена Литовскаго полѣсья]]
*[[/II|Очеркъ II. Народности Литовскаго полесья и ихъ жизнь]]
*[[/III|Очеркъ III. Литовскій языкъ и литовская мифологiя]]
*[[/IV|Очеркъ IV. Природа древней Литвы]]
*[[/V|Очеркъ V. Современная природа Литвы]]
*[[/VI|Очеркъ VI. Историческія судьбы Литовскаго полѣсья]]
*[[/VII|Очеркъ VII. Просвѣщеніе и народное творчество въ Литвѣ]]
*[[/VIII|Очеркъ VIII. Городъ Вильно]]
*[[/IX|Очеркъ IX. Города и поселенiя въ Литвѣ]]
*[[/X|Очеркъ Х. Народный трудъ]]
*[[/XI|Очеркъ XI. Литовская область въ ея современномъ экономическомъ состояніи]]

[[Категория:Литовское полесье]]</text>
      <sha1>0x674pip0av96x0mxnxkf1ryk5ll53b</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/Предисловие</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148034</id>
    <revision>
      <id>5728201</id>
      <parentid>5713253</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728201</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12343" sha1="6ocxq9k3cg8umte6nruntvf7qr71wg0" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Титульный лист
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = 
}}

В настоящем, 28-м издании данной грамматики&lt;ref&gt;Первое издание вышло в Галле в 1813 г. (202 с., in octavo). Двенадцать последующих изданий были опубликованы самим Вильгельмом Гезениусом; издания с 14-го по 21-е (1845–1872) подготовил Эмиль Рёдигер, а с 22-го по 27-е — настоящий редактор. Краткое издание грамматики впервые появилось в 1896 г., вторично — одновременно с настоящим, 28-м изданием полного труда. {{GHGcite|title=Übungsbuch}} («Сборник упражнений») к еврейской грамматике Гезениуса—Кауча впервые вышел в 1881 г., а в 1908 г. достиг шестого издания.&lt;/ref&gt;как и в предыдущих, по мере возможности учтены новейшие исследования. Среди них следует особо отметить труды J. Barth, {{GHGcite|title=Sprachwissenschaftliche Untersuchungen zum Semitischen}}, 1. Teil, Lpz. 1907; важные работы Карла Броккельмана (см. их названия в заголовке {{GHGpar|1}}; первый том его {{GHGcite|title=Grundriß}} завершён в 1908 г.); Пауль Кале, {{GHGcite|title=Der masoretische Text des A. T. nach der Überlieferung der babylonischen Juden}} (Lpz. 1902; стр. 51 и сл. содержат обзор древнееврейской морфологии Берлинской Вавилонской рукописи); Рудольф Киттель, {{GHGcite|title=Biblia Hebraica}} (Lpz. 1905 ff. 3 Bd.) — масоретский текст с критическим аппаратом, в котором различаются достоверные, вероятные и предположительные исправления; Теодор Нёльдеке, {{GHGcite|title=Beiträge zur semit. Sprachwissenschaft}} (Straßb. 1904; Эдуард Зиверс, {{GHGcite|title=Metrische Studien}} (см. названия этих выдающихся трудов в заголовке {{GHGpar|2|r}}).

К сожалению, не менее замечательная работа Вильгельма Ротштейна {{GHGcite|title=Grundzüge des hebr. Rhythmus и др.}} (см. ее название в [[Грамматика древнееврейского языка (Гезениус)/Добавления и исправления|Добавлениях и исправлениях]]) появилась слишком поздно, чтобы быть  учтенной в настоящем издании. Оба обширных комментария —  Новака и Марти — были завершены сравнительно недавно; девятая часть Разноцветной Библии Пауля Гаупта ({{GHGcite|title=SBOT.}}), содержащая Книги Царей, была опубликована в 1904 г. Бернхардом Штаде и Фридрихом Швали.

За обстоятельные рецензии 27-го издания, тщательно мною изученные, приношу искреннюю благодарность Максу Марголису ({{GHGcite|title=Zeitschrift für Hebraica}}, 1902, S. 159 ff.), Майеру Ламберу ({{GHGcite|title=Revue des Études Juives}}, 1902, S. 307 ff.) и Хенрику Оорту (Henricus Oort, {{GHGcite|title=Theologisch Tijdschrift}}, 1902, S. 873 ff.)

За отдельные замечания и исправления выражаю признательность проф. Якобу Барту (Берлин), д-ру Гассеру, пастору из Бухберга (Шаффхаузен), Б. Киршнеру из Шарлоттенбурга (за участие в составлении указателя), пастору Кёлеру из Эугста, д-ру Либманну-Кучкову (Позен), проф. Теодору Нёльдеке (Страсбург), пастору Сам. Прейсверку мл. (Базель), д-ру Шварцу (Лейпциг) и проф. Бернхарду Штаде (Гисен; † 1906).

Особо отмечаю значительный вклад трёх давних друзей этого труда — проф. Пауля Гаупта (Балтимор), проф. Кнудтсона (Кристиания) и проф. Германа Штрака (Берлин). К ним в настоящем издании присоединился проф. А. Иверн из Вашингтонского университета, оказавший неоценимую помощь, особенно в исправлении и дополнении указателей.

Всех названных лиц сердечно благодарю. Не менее признателен я и своему коллеге проф. Карлу Штейернагелю за его неустанную заботу и содействие при корректуре от начала до конца.

Среди наиболее существенных изменений, внесённых в настоящее, 28-е издание, следует отметить отказ от так называемого {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ medium}} (см. § 10 d). В этом вопросе я, хотя и не без колебаний, присоединился к точке зрения Эдуарда Зиверса.

Вместе с тем считаю совершенно невозможным полностью отказаться от различения гласных по долготе. Допускаю, что в живой разговорной речи их звучание могло быть иным и что на протяжении почти тысячелетия, в течение которого создавались книги Ветхого Завета, происходили весьма значительные изменения. Однако наша задача — представить язык в том виде, в каком он засвидетельствован масоретской традицией; а то, что эта традиционная форма основывается на различении долгих и кратких гласных, на наш взгляд, не подлежит сомнению.

Реконструкция более раннего состояния языка относится к сфере сравнительной грамматики семитских языков — и потому выходит за пределы настоящего труда.

То же самое относится и к стремлению Георга Беера ({{GHGcite|title=ThLZ.}}, 1904, № 11, стлб. 314 f.) создать «историческую еврейскую грамматику, описывающую развитие иврита на основании — пусть и немногочисленных — ветхозаветных источников с применением сравнительно-исторического метода».

Разумеется, относящийся к этому вопросу материал должен быть принят во внимание в последующих изданиях грамматики Гезениуса. Однако Беер, на мой взгляд, переоценивает значение этих данных, когда основывает на них свой призыв к построению «исторической грамматики». По нашему убеждению, многие из предполагаемых исторических различий в значительной мере были сглажены унифицирующей обработкой масоретской традиции.

----

Ниже приводится перечень изменений, внесённых в 28-е издание по сравнению с 27-м.&lt;ref&gt;Мы опускаем его здесь ''(прим. перев.)''&lt;/ref&gt;.

----

Для наиболее часто цитируемых работ и периодических изданий использовались следующие сокращения:

{|
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=AJSL}} || = || American Journal of Semitic Languages.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=CIS}} || = || Corpus Inscriptionum Semiticarum.
|-valign=&quot;top&quot;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=Jabl.}} || = || Biblia Hebraica ex recensione {{nowrap|D. E. Jablonski}}, Berolini, 1699.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=JQR}} || = || Jewish Quarterly Review. Lond. 1889 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=KAT.&lt;sup&gt;''3''&lt;/sup&gt;}} || = || Die Keilinschriften und das Alte Testament, 3. Aufl. von {{nowrap|H. Zimmern}} and {{nowrap|H. Winckler}}, Bde., Berlin 1902 f. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=NB}} || = || {{nowrap|J. Barth}}, Die Nominalbildung in den semitischen Sprachen. Lpz. 1889-94. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=NGGW}} || = || Nachrichten der Göttinger Gesellschaft der Wissenschaften.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=OLZ}} || = || Orientalistische Literaturzeitung. Wien 1898 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=PRE}} || = || Realencyclopädie für protestantische Theologie und Kirche, 3. Aufl., herausg. von {{nowrap|A. Hauck}}. Lpz. 1896 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=PSBA}} || = || Proceedings of the Society of Biblical Archæology. London, 1879 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=REJ}} || = || Revue des Études Juives. Paris, 1880 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=Sam.}} || = || (Еврейское) Пятикнижие самаритян.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=SBOT}} || = || Sacred Books of the Old Testament, herausg. von {{nowrap|P. Haupt}}. Lpz. u. Baltimore 1893 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=ThLZ}} || = || Theologische Literaturzeitung, herausg. von {{nowrap|E. Schürer}}. Lpz. 1876 ff. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=VB}} || = || Vorderasiatische Bibliothek, herausg. von {{nowrap|A. Jeremias}} und {{nowrap|H. Winckler}}. Lpz. 1907 ff.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=W.-B}} || = || Wilh. Gesenius hebr. und aramäisches Handwörterbuch über das A. Test, in Verbindung mit {{nowrap|H. Zimmern}} bearb. von Frants Buhl. 14. Aufl. Lpz. 1905.
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=ZA}} || = || Zeitschrift für Assyriologie und verwandte Gebiete, herausg. von {{nowrap|C. Bezold}}. Lpz. 18S6 ff. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=ZAW}} || = || Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, herausg. von {{nowrap|B. Stade}}, Gießen 1881 ff., seit 1907 von K. Marti. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=ZDMG}} || = || Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., seit 1846, seit 1903 herausg. von {{nowrap|A. Fischer}}. 
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGcite|title=ZDPV}} || = || Zeitschrift des deutschen Palästinavereins, Lpz. 1878 ff., seit 1903 herausg. von {{nowrap|C. Steuernagel}}. 
|}

----

В заключение считаю необходимым вновь повторить ранее сделанное мною заявление о том, что коренная переработка данной Грамматики, сколь бы желательной она ни представлялась, совершенно невозможна ввиду бесчисленных ссылок на неё в комментаторской литературе.

Галле, 8 июля 1909 г.

{{right|Э. Кауч.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Предисловия 1909 года]]
[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>6ocxq9k3cg8umte6nruntvf7qr71wg0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/Добавления и исправления</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148035</id>
    <revision>
      <id>5728200</id>
      <parentid>5690719</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728200</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="245" sha1="e3y9k862kgce89mbiazaaoaik82x8za" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Добавления и исправления
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = 
}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>e3y9k862kgce89mbiazaaoaik82x8za</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/1</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148036</id>
    <revision>
      <id>5728163</id>
      <parentid>5696953</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:42:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728163</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="40291" sha1="0hfeklhthpz8si8pa49c9raycrf6z67" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Общие сведения о семитских языках
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = 
}}
{{heading|25|ГРАММАТИКА БИБЛЕЙСКОГО ИВРИТА}}

{{heading|24|ВВЕДЕНИЕ}}

{{GHGpar-heading|1|Общие сведения о семитских языках}}

{{fs|90%|B. Stade, {{GHGcite|title=Lehrbuch der hebräischen Grammatik}}, Lpz. 1879, § 2 ff.; E. König, {{GHGcite|title=Historisch-kritisches Lehrgebäude der hebräischen Sprache}}, I (Lpz. 1881), § 3; H. Strack, {{GHGcite|title=Einleitung in das Alte Testament}}, 6-е изд. (Müncben 1906, S. 231 ff.) — хорошая библиография всех семитских диалектов; Th. Nöldeke, {{GHGcite|title=Die semitischen Sprachen}}, 2-е изд., Lpz. 1899 и {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, Strassb., 1904; W. Wright, {{GHGcite|title=Lectures on the Comparative Grammar of the Semitic Languages}}, Cambridge 1890; H. Reckendorf, {{GHGcite|title=Zur Charakteristik der semitischen Sprachen}} в {{GHGcite|title=Actes du X&lt;sup&gt;me&lt;/sup&gt; Congrès internat. des Orientalistes}} (Genf 1894), III, lff., Leiden, 1896; O. E. Lindberg, {{GHGcite|title=Vergleichende Grammatik der semitischen Sprachen}}, Gothenburg, 1897; H. Zimmern, {{GHGcite|title=Vergleichende Grammatik der semitischen Sprachen}}, Berl. 1898; E. König, {{GHGcite|title=Hebräisch und Semitisch: Prolegomena und Grundlinien einer Geschichte der semitischen Sprachen}}, Berl. 1901; C. Brockelmann, {{GHGcite|title=Semitische Sprachwissenschaft}}, Lpz. 1906, и {{GHGcite|title=Grundriss der vergleichenden Grammatik der semitischen Sprachen}}, Bd. I (Laut- und Formenlehre),1.— 5. Lief., Berl. 1907 f. &amp;mdash;Материал надписей начал публиковаться в Париже с 1881 г. в {{GHGcite|title=Corpus Inscriptionum Semiticarum}}. Лучшее введение к ним: M. Lidzbarski, {{GHGcite|title=Handbuch der Nordsemitischen Epigraphik}}, Weimar, 1898 (в двух частях: текст и таблички), и его {{GHGcite|title=Ephemeris zur semitischen Epigraphik}} (к настоящему изданы 5 выпусков), Gießen, 1900 f.}}

{{GHGmargin-letter|1|a}}
'''1.''' Иврит — ветвь большой семьи ближневосточных языков, распространенных в Палестине, Финикии, Сирии, Месопотамии, Вавилонии, Ассирии и Аравии, то есть на землях от Средиземного моря до Ефрата и Тигра, и от Армянских гор до южной Аравии. В древности языки этой семьи были распространены также и от Аравии до Абиссинии, а благодаря финикийским колониям — на многих островах Средиземного моря и и значительной части его побережья, например в Карфагене. Древнего родового названия для этих народов и их языковой семьи не сохранилось; употребляется наименование наименование {{GHGterm|семиты}} и {{GHGterm|семитские языки}} &lt;ref&gt;Впервые употреблено Шлёцером у Эйхгорна {{GHGcite|title=Repertorium für bibl. u. morgenl. Literatur}}, 1781, p. 16 1.&lt;/ref&gt; (поскольку, согласно 
{{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=10|verse=21 ff.}} почти все народы, говорящие на этих языках, происходят от Сима). Это обозначение теперь повсеместно распространено и потому 
используется здесь.&lt;ref&gt;От Сима, наряду с евреями, ведут свое начало арамеи и арабы, но не хананеи (финикийцы), которые, согласно библейской традиции, скорее восходят к Хаму ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=10|verse=6.15 ff.|hidebook=vv}}), хотя их язык, безусловно, принадлежит к семье языков, именуемой ныне семитской. Уже давно установлено, что язык вавилонян и ассирийцев также является семитским; к тому же Ашшур ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=10|verse=22}}) перечислен среди сыновей Сима.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|1|b}}
'''2.''' Классификация &lt;ref&gt;Гипотезы о постепенном обособлении диалектов от прасемитского языка (сначала вавилонского, затем хананейских, включая иврит, а в конце арамейского и арабского) см. Zimmern, {{GHGcite|title=KAT.}}&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, II, p. 644 ff.&lt;/ref&gt; наиболее известных семитских языков приведена ниже:

I. '''Южносемитская, или арабская ветвь.'''
Помимо классического литературного языка арабов к ней относится и современный так называемый разговорный арабский; более древний южноарабский, сохранившийся благодаря сабейским надписям (менее правильно называемым химьяритскими), а также ответвившийся от него геэз, или эфиопский (в Абиссинии).

II. '''Среднесемитская, или ханаанская ветвь.'''
К ней принадлежит библейский иврит со своими потомками — мишнаистским (см. ниже {{GHGpar|3|a}}), и раввинистическим ивритом, далее, финикийский язык с пуническим (в Карфагене и его колониях), а также прочие остатки ханаанейских диалектов, дошедшие до нас в личных именах,  географических названиях и на стеле моавитского царя Меши.

{{GHGmargin-letter|1|c}}
III. '''Северосемитская, или арамейская, ветвь.'''
Она подразделяется на

1) '''Восточноарамейский, или сирийский, язык''' (литературный язык сирийских христиан). Сильно искажённую разновидность его представляют священные книги мандеев (назореев, сабеев, называемых также учениками Иоанна Крестителя). Еврейская модификация сирийского лежит в основе Вавилонского Талмуда.

2) '''Западноарамейский, или палестинский, арамейский язык''', неправильно называемый также халдейским.&lt;ref&gt;В более широком смысле название «халдейские» применяется ко всем еврейско-арамейским диалектам.&lt;/ref&gt; Этот диалект представлен в Танахе двумя словами {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=31|verse=47}}, стихом {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=10|verse=11}}, а также частями книг Даниила {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=2|verse=4}}-{{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=7|verse=28|hidebook=1}} и Эзры {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=4|verse=8}}-{{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=6|verse=18|hidebook=1}} и {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=7|verse=12–26|hidebook=1}}; кроме того — рядом языческих надписей и еврейских папирусов (см. ниже, в {{GHGpar|1|m|nonumber=1}}), но прежде всего — обширной еврейской литературой (таргумы, Иерусалимский Талмуд, и т.д.).

К этой же ветви принадлежит (с примесью еврейских форм) и самаритянский язык, а также (с арабскими формами имен собственных) язык набатейских надписей на Синайском полуострове, в восточной Палестине и т. д.

{{fs|90%|По поводу сохранившихся фрагментов западноарамейскоко диалекта (включая Новый Завет, пальмирские и египетско-арамейские надписи) см.: Kautzsch, {{GHGcite|title=Grammatik des Biblisch-Aramäischen}}, Lpz. 1884, p. 6 ff.}}

{{GHGmargin-letter|1|d}}
IV. '''Восточносемитская ветвь''' — язык ассиро-вавилонских клинописных надписей (третий вид так называемых ахеменидских надписей).

{{fs|90%|О важности ассирийского языка для гебраистики, в особенности с точки зрения лексикографии, см.  Friedrich Delitzsch, {{GHGcite|title=Prolegomena eines neuen hebr.-aram. Wörterbuchs zum A.T.}}, Lpz. 1886; P. Haupt, {{GHGcite|title=Assyrian Phonology, etc.}} в {{GHGcite|title=Hebraica}}, Chicago, Jan. 1885, I, no. 3; Delitzsch, {{GHGcite|title=Assyrische Grammatik}}, 2 Aufl., Berlin, 1906.}}

При необходимости свести приведенное выше деление на четыре ветви к двум основным группам, следовало бы противопоставить первую ветвь, как южносемитскую, трем другим ветвям, как северосемитским.&lt;ref&gt;{{GHGcite|title=Hommel, Grundriss der Geogr. und Gesch. des alten Orients}}, Munich, 1904, S. 75 ff., предпочитает различать восточно- и западносемитскую ветви. Однако генеалогическое родство различных групп диалектов важнее географического аспекта, как справедливо замечает A. Jeremias {{GHGcite|title=Th.LZ.}} 1906, col. 291.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|1|e}}
{{fs|90%|Все эти языки относятся друг к другу примерно так же, как языки германской группы (готский, древнескандинавский, датский и шведский; верхне- и нижненемецкий в их ранних и поздних диалектах) или как балто-славянские языки (литовский, латышский; древнеславянский, сербский, русский; польский, чешский). Они теперь почти полностью исчезли, как финикийский и ассирийский, либо существуют в измененном виде, как новоарамейский среди сирийских христиан и месопотамских и курдских евреев, эфиопский (геэз) в новых абиссинских диалектах (тигре, тигринья, амхарский), и иврит среди части современных евреев (за исключением, конечно, попыток чисто литературного воспроизведения языка Танаха). Лишь арабский не только сохранил до сего дня свою исконную территорию — собственно Аравию, но и распространился во всех направлениях на территории других языков.}}

{{fs|90%|Семитская языковая семья граничит на востоке и севере с другой, еще более широко распространенной языковой семьей, простирающейся от Индии до западных пределов Европы, получившей название индогерманской,&lt;ref&gt;Так она впервые была названа Клапротом в {{GHGcite|title=Asia Polyglotta}}, Paris, 1823; см.: Leo Meyer в {{GHGcite|title=Nachrichten d. Gött. Gesellschaft}}, 1901, S. 454.&lt;/ref&gt; поскольку она охватывает в своем разветвлении индийский (санскрит), древне- и новоперсидский, греческий, латинский, славянский, равно  как и готский вместе с другими германскими языками. В древности семитские языки имели некоторые общие черты, особенно в грамматическом строе, с древнеегипетским, потомком которого является коптский; с другой стороны, особенно в лексическом отношении, между ними проявляются глубокие различия (см. Erman, {{GHGcite|title=
Das Verhältnis des Aegyptischen zu den semitischen Sprachen}}, ZDMG Bd. 46, S. 93 ff.); Brockelmann, {{GHGcite|title=Grundriß, I, 3.}}}}

{{GHGmargin-letter|1|f}}
'''3.''' В грамматическом строе семитской семьи языков, по сравнению с другими языковыми семьями, особенно с индогерманской, проявляется множество отличий, которые в совокупности составляют ее отличительную характеристику, хотя по отдельности встречаются и в других языках. Таковы:

''a'') среди согласных, которые, собственно, и составляют ядро этих языков, имеются особые гортанные звуки различных оттенков; гласные внутри одной согласной основы подвергаются  изменениям для выражения различных модификаций корневого значения;

''b'') почти исключительно трехбуквенные (т. е. состоящие их трех согласных) корни слов;

''c'') наличие двух временных глагольных форм с особыми правилами употребления;

''d'') наличие только двух родов (муж. и жен.) у имени и особые формы выражения падежных отношений;

''e'') обозначение косвенных падежей личного местоимения, а также всех притяжательных местоимений и местоименных объектов при глаголе посредством непосредственного присоединения формантов (суффиксов);

''f'') почти полное отсутствие словосложения как у имени (за исключением многочисленных имен собственных), так и у глагола;

''g'') сравнительная простота выражения синтаксических отношений (небольшое количество частиц, преобладание простого сочинения без периодической структуры). Однако сирийский, так же как и классический арабский, представляют немаловажное исключение из последнего пункта.

{{GHGmargin-letter|1|g}}
'''4.''' В лексическом отношении словарный состав семитских языков также значительно отличается от индогерманских, хотя здесь наблюдается больше сходства чем в грамматике. Значительное число семитских корней соответствует по звучанию индогерманским основам с тем же значением. Однако, кроме непосредственно заимствованных выражений (см. ниже, {{GHGpar|1|i|nonumber=1}}), действительное сходство, по-видимому, ограничивается либо звукоподражательными словами (''onomatopoetica''), либо случаями, когда одно и то же понятие выражается сходными звуковыми средствами вследствие универсальных словообразовательных тенденций. само по себе не может служить доказательством исторического (генетического) родства, для которого необходимо также соответствие грамматического строя.

{{fs|90%|См. Friedr. Delitzsch, {{GHGcite|title=Studien über indogermanisch-semitische Wurzelverwandtschaft}}, Lpz. 1873; {{GHGcite|title=Nöldechen, Semit. Glossen zu Fick und Curtius}}, Magdeb. 1876 f.; McCurdy, {{GHGcite|title=Aryo-Semitic Speech}}, Andover, 1881. Фонетические соответствия подробно обсуждаются Г. Мёллером в {{GHGcite|title=Semitisch und Indogermanisch}}, 1. Teil; {{GHGcite|title=Konsonanten}}, Kopenh. u. Lpz. 1907, работа вызвала многочисленные нападки критики.}}

{{GHGmargin-letter|1|h}}
{{fs|90%|В качестве звукоподражательных слов или сходно звучащих основ можно сопоставить, например, {{GHGheb|text=לָקַק}}, {{GHGheb|text=לָחַךְ}}, греч. ''λείχω'', лат. ''lingo'', санскр. ''lih'', англ. to lick, фр. ''lécher'', нем. ''lecken''; далее {{GHGheb|text=גָּלַל}} (ср. {{GHGheb|text=אָגַל}}, {{GHGheb|text=עָגַל}}), греч. ''κίλλω, κήλλω, κυλίω'', лат. ''volvo'', нем. ''quellen, wallen'', англ. ''to well''; затем {{GHGheb|text=גָּרַד}}, {{GHGheb|text=חָרַט}}, {{GHGheb|text=חָרַת}}, греч. ''χαράττω'', перс. ''khârîdan'', итал. ''grattare'', фр. ''gratter'', англ. ''to grate, to scratch'', нем. ''kratzen''; наконец {{GHGheb|text=פָּרַק|translate=frango|ru=ломать}}, нем. ''brechen'', и т.п.

Рейсс (Reuss, {{GHGcite|title=Gesch. der hl. Schriften A.T.'s}}, Braunschw. 1881, S. 38) указывает также на предполагаемые семитские соответствия немецких слов ''Erde'', ''sechs'', ''sieben'', ''Horn'', ''hallen'', ''messen'', ''mischen'', ''riechen'', ''setzen'', ''hell'', ''knien'', ''Rabe'', ''Geiß'', ''Stier'' и др.

{{fs|90%|Примером несколько иного рода типа служит группа форм {{GHGpron|am}}, {{GHGpron|ham (sam)}}, {{GHGpron|gam}}, {{GHGpron|kam}} в значении немецкого ''samt'', ''zusammen'',  {{GHGtranslate|вместе}}. Ср. ивр. {{GHGheb|text=אָמַם}} (откуда {{GHGheb|text=אֻמָּה|translate=народ}}, собственно {{GHGtranslate|собрание}}), {{GHGheb|text=עִם}} {{GHGtranslate|с}}, {{GHGheb|text=גַּם|translate=также}}, {{GHGtranslate|к тому же}}, араб. {{GHGheb|text=גּמע}} (جمع) (''jamaʿa'') {{GHGtranslate|собирать}}; перс. ''ham''}}, ''hamah'' ({{GHGtranslate|одновременно}}); санскр. {{lang|sa|''samâ''}} ''с'', греч. ''ἅμφω, ὁμός, ὁμόῦ'' (''ὅμιλος, ὅμαδος'') и более сильное ''κοινός'', лат. ''cum'', ''cumulus'', ''cunctus''; с соответствующим сибилянтом — санскр. {{lang|sa|''sam''}}, греч. ''σύν, ξύν, ξυνός'' {{=}} ''κοινός'', гот. ''sama'', нем. ''samt'', {{lang|de|''sammeln''}}. Однако часть приведённых сопоставлений остаётся гипотетической и не может служить доказательством исторического родства.}}

{{GHGmargin-letter|1|i}}
От внутреннего (генетического) соответствия слов следует отличать совпадение лексических единиц в разных языках, обусловленное прямым заимствованием. К числу таких заимствований относятся:

{{fs|90%|''a'') В иврите — отдельные названия реалий, заимствованные из вавилонско-ассирийской, египетской, персидской и индийской языковой среды (см. перечень ассиро-вавилонских заимствований в библейском иврите и арамейском у Циммерна и Винклера, {{GHGcite|title=KAT.}}&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; II, S. 648 ff.. Например: {{GHGheb|text=יְאֹר}} (также и во множественном числе) «река», из егип. ''joor'' — название Нила (позднеегип. ''jaro'', ассир. jaruʾu); возможно, однако (как считает Циммерн), что исконно-семитское {{GHGheb|text=יאר}} было позднее соотнесено с египетским гидронимом. Далее: {{GHGheb|text=אָ֫חוּ}} (егип.) «нильский камыш» (Lieblein {{GHGcite|title=Mots égyptiens dans la Bible}}, {{GHGcite|title=PSBA 1898, V. p.202 f.}}); {{GHGheb|text=פַּרְדֵּס}} (зенд. ''pairidaêza'', «ограда», ср. греч. ''παράδειδος'') «сад», «парк»; {{GHGheb|text=אֲדַרְכּוֹן}} «дарик» (персидская золотая монета); {{GHGheb|text=תֻּ}}, «павлины», вероятно от малабарск. ''tôgai'' или ''tôghai''. Ряд этих слов представлен и в греческом (напр. {{GHGheb|text=כַּרְפַּס}}רְפַּס; ср. перс. ''karbâs'', санскр. ''karpâsa'' «хлопок», греч. ''κάρπασος''). Напротив, сопоставление {{GHGheb|text=קוֹף}} с греч. ''κῆπος, κῆβος'' «обезьяна», и санскр. ''kapi'' остаётся сомнительным.}}

{{fs|90%|''b'') В греческом и других языках — исконно семитские наименования восточных товаров и продуктов: {{GHGheb|text=בּוּץ}} — ''βύσσος'' «виссон»; {{GHGheb|text=לְבֹנָה}} — ''λίβανος, λιβανωτός'' «фимиам»; — κάνη, κάννα, лат. ''canna'' «тростник»; {{GHGheb|text=כַּמֹּן}}  — ''κύμινον'', лат. ''cuminum'' «тмин»; — ''κασσία'', лат. ''cassia''; {{GHGheb|text=גָּמָל}} — ''κάμηλος'', лат. ''camelus'' «верблюд»; {{GHGheb|text=עֵרָבוֹן}} — ''ἀρραβών'', лат. ''arrhabo'', ''arrha''  «задаток». Эти лексемы, по-видимому, распространялись главным образом через финикийские торговые контакты.}}

{{fs|90%|См: A. Müller {{GHGcite|title=Semitische Lehnworte im älteren Griechisch}} в {{GHGcite|title=Beitrage zur Kunde der Indo-germ. Sprachen}}, Göttingen, 1877; E. Ries, {{GHGcite|title=Quae res et vocabula a gentibus semiticis in Graeciam pervenerint}}, Breslau, 1890; Muss-Arnolt, {{GHGcite|title=Semitic Words in Greek and Latin, Transactions of the American Philological Association}}, XXIII, p. 35 ff.; H. Lewy, {{GHGcite|title=Die semitischen Fremdwörter im Griech.}}, Berlin, 1895; {{GHGcite|title=J. H. Bondi, Dem hebr.-phöniz. Sprachzweige angehörige Lehnworter in hieroglyphischen und hieratischen Texten}}, Lpz. 1886.}}

{{GHGmargin-letter|1|k}}
'''5.''' Хотя ни одна система письма не способна передать все фонетические оттенки живой речи, семитская письменность отличается тем существенным недостатком, что настоящими буквенными знаками в ней обозначаются только согласные (которые, правда, составляют основу языка).&lt;ref&gt;Первоначально аналогичным образом функционировало и эфиопское письмо: гласные в нём не обозначались самостоятельно, а лишь позднее стали передаваться посредством небольших дополнительных знаков при согласных либо через модификацию их графической формы. О способах обозначения гласных в ассиро-вавилонской клинописи см. в конце следующей сноски.&lt;/ref&gt; Долгие гласные могут передаваться при помощи соответствующих согласных знаков (см. {{GHGpar|7}}), тогда как краткие гласные первоначально вовсе не обозначались. Лишь в более поздний период были разработаны специальные диакритические знаки (точки и штрихи над или под согласными) для систематической передачи вокализма (см. {{GHGpar|8}}). Однако для подготовленного читателя эти обозначения не являются строго необходимыми, поэтому в рукописной и нередко в печатной практике они часто опускаются.

В семитских системах письма направление письма, за редкими исключениями, ведется справа налево.&lt;ref&gt;Сабейское (химьяритское) письмо иногда велось слева направо и даже попеременно в обоих направлениях ({{GHGterm|boustrophedon}}), однако в обычной практике писалось справа налево. В эфиопской письменности впоследствии утвердилось направление слева направо, хотя некоторые древние надписи ещё выполнены в противоположном направлении. Так называемая клинопись также пишется слева направо; это направление, по-видимому, было заимствовано у несемитского народа. См. 1-ую сноску в {{GHGpar|5|d}}.&lt;/ref&gt;

За исключением ассиро-вавилонской клинописи, все разновидности семитского письма, несмотря на значительные графические различия, восходят к общему прототипу. Наиболее отчётливо его форма представлена в надписи моавитского царя Меши (см. ниже, {{GHGpar|2|d}}) и в древнефиникийских памятниках; среди последних бронзовые сосуды из храма Ваала ({{GHGcite|title=CIS}} I, 22 ff., табл. IV) несколько древнее стелы Меши. Близкий по характеру облик имеет и древнееврейское письмо, засвидетельствованное в Силоамской надписи (см. ниже, {{GHGpar|2|d}}).

От древнефиникийского письма произошёл также древнегреческий алфавит и, косвенным образом, все европейские алфавиты.

{{GHGmargin-letter|1|l}}
{{fs|90%|См. таблицу алфавитов в начале настоящей «Грамматики», где показано взаимное соотношение древних разновидностей семитского письма, и, в особенности, возникновение современного еврейского письма из его древних форм. Подробный обзор дан у Гезениуса в {{GHGcite|title=Scripturae linguaeque Phoeniciae monumenta}}, P. I (Lips. 1837), S. 15 ff., а также в P. III, Tab. 1-5.}}

{{fs|90%|Благодаря многочисленным памятникам, открытым впоследствии, наши сведения о семитской письменности, особенно финикийской, были существенно расширены и уточнены. Практически исчерапывающая библиография (с 1616 по 1896 гг. ) приведена у Lidzbarski {{GHGcite|title=Handbuch der Nordsemitischen Epigraphik}}, I, S. 4 ff.; о происхождении семитских алфавитов см. там же, S. 173 ff., а также в {{GHGcite|title=Ephemeris}} (см. выше заголовок {{GHGpar|1|a}}), I.  S. 109 ff., 142, 261 ff., и в его {{GHGcite|title=Altsemitische Texte}}, вып. 1, {{GHGcite|title=Kanaanäische Inschriften}} (моавитские, древнееврейские, финикийские, пунические), Gießen, 1907.}}

{{fs|90%|О происхождении и развитии еврейского письма, а также о более подробных таблицах алфавитов см. {{GHGpar|5|a}}, последнюю сноску, и особенно {{GHGpar|5|e}}.}}

{{GHGmargin-letter|1|m}}
'''6.''' Что касается относительной древности семитских языков, то древнейшими семитскими памятниками являются клинописные надписи, &lt;ref&gt;Согласно Hilprecht, {{GHGcite|title=The Babylonian Expedition of the University of Pennsylvania}}, I, p. II ff., надписи, обнаруженные в Ниппуре, охватывают период примерно от 4000 до 450 гг. до н.э.&lt;/ref&gt; а также наиболее ранние фрагменты Танаха (см. {{GHGpar|2}}).

Древнейшими дошедшими до нас нееврейско-арамейскими надписями (не считая нечисто-арамейских, как, например, надписи Киламувы из Самаля времени Салманасара II, 859-829 гг.; см. A. Šanda, {{GHGcite|title=Die Aramäer}}, Lpz. 1902, S. 26, а также надписей, найденных в 1888-1891 гг. в Зенджирли, в северной Сирии, включая 34-строчную надпись Хадада начала VIII в. и надписи Панамувы 740 г.) является надпись Заккуры ({{GHGheb|text=זכר}}), царя Хамата (начало VIII в.; см., см. Nöldeke, {{GHGcite|title=ZA.}} 1908, S. 376), и надпись, найденная в Тейме (северная Аравия) в 1880 г., вероятно относящаяся к V в. (см.  
E. Littmann в {{GHGcite|title=Monist}}, XIV, 4. Chicago, 1904).

Еврейско-арамейские надписи датируются начиная с времени Кира (см. {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=6|verse=3 ff.}}); особое значение имеют папирусы из Асуана, изданные Sayce and Cowley, London, 1906 (дешевое издание: Staerk, Bonn, 1907), надёжно датируемые 471-411 гг. до н. э., а также три других документа (от 407 г. до н.э.), опубликованные Sachau, Berlin, 1907.

Первые памятники арабской ветви относятся к началу новой эры (сабейские надписи, эфиопский перевод Библии IV-V вв., североарабская литература, начиная с VI в. н.э.).

Другой вопрос — какой из этих языков дольше и полнее всего сохранил первоначальный характер прасемитского языка и тем самым позволяет реконструировать наиболее раннюю стадию его развития. Скорость фонетических и морфологических изменений в живой речи определяется факторами иного порядка, нежели появление письменной литературы; нередко структура языка подвергается значительным изменениям под воздействием иноязычной среды ещё до формирования собственной литературной традиции.

Так, в семитской семье арамейские диалекты демонстрируют более раннюю и более глубокую утрату древних черт; за ними следуют еврейско-ханаанские диалекты и, в определённом отношении, ассирийский. Арабский язык, благодаря изоляции племен в пустынной среде, дольше других сохранял архаические особенности фонетики и словоизменения.&lt;ref&gt;Даже в настоящее время речь некоторых бедуинских племён сохраняет более архаичные черты по сравнению с языком городских арабов. Следует, однако, отметить, что первоначальная тенденция к переоценке архаичности арабского языка была существенно скорректирована новейшими исследованиями в области семитской лингвистики. Многое из того, что прежде считалось исконным, как показал Нёльдеке ({{GHGcite|title=Die semit. Spr.}}, S. 5) следует рассматривать лишь как позднейшую модификацию древних черт. Поэтому утверждение о том, что арабы сохранили семитские языковые черты в их наиболее чистом виде, по Нёльдеке, должно быть сформулировано иначе:  «обитатели пустынных областей Аравии, воздействием однообразных природных условий и устойчивого уклада жизни, которая, вечно меняясь, оставалось неизменной, сохранили лишь некоторые из характерных  семитских черт, причём в одностороннем развитии».&lt;/ref&gt; Однако и он подвергся постоянно усиливающемуся разрушению под радикальным влиянием ислама, пока окончательно не достиг той стадии, на которой мы застаем библейский иврит.

{{GHGmargin-letter|1|n}}
{{fs|90%|Вследствие этого иврит по своей грамматической структуре во многих отношениях ближе к современному арабскому, нежели к древнеарабскому состоянию языка; при этом сам арабский, хотя и стал литературным языком сравнительно поздно, тем не менее во многих отношениях лучше других семитских языков сохранил древние особенности грамматического строя и фонетики (см. Nöldeke, {{GHGcite|title=Das klassische Arabisch und die arabischen Dialekte}} в {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}} в {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, S. 1 ff.) Поэтому среди семитских языков он занимает положение, аналогичное санскриту в кругу индогерманских или готскому в пределах германской группы.}}

{{fs|90%|Однако даже наиболее устойчивый языковой строй со временем претерпевает изменения, хотя бы в отдельных формах и категориях; с другой стороны, и при значительной трансформации могут сохраняться отдельные архаические элементы. То же наблюдается и в истории семитских языков.}}

{{fs|90%|Более подробное обоснование этих положений относится к области сравнительной грамматики семитских языков. Однако уже из сказанного выше следует: 1) что иврит той форме, в какой он представлен в библейской литературе, испытал более значительные структурные изменения, чем арабский, зафиксированный письменно значительно позднее; 2) что, несмотря на это, арабскому языку нельзя безусловно отдавать приоритет во всех отношениях; 3) что неверно считать арамейский язык древнейшим типом семитского языка лишь на основании его относительной простоты, поскольку эта простота объясняется прежде всего утратой более сложной морфологической структуры.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>0hfeklhthpz8si8pa49c9raycrf6z67</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/2</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148037</id>
    <revision>
      <id>5728176</id>
      <parentid>5699512</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728176</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="66025" sha1="7mns599w3w1s9ucot19otpsz3d8wooh" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Обзор истории иврита
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = 
}}

{{GHGpar-heading|2|Обзор истории иврита}}

{{fs|90%|См.: Gesenius, {{GHGcite|title=Gesch. der hebr. Sprache u. Schrift}}, Lpz. 1815, §§ 5–18; Th. Nöldeke, Art., {{GHGcite|title=Sprache, hebräische}} в Schenkel’s {{GHGcite|title=Bibel-Lexikon}}, Bd. V, Lpz. 1875; F. Buhl, {{GHGcite|title=Hebräische Sprache}} в Hauck’s {{GHGcite|title=Realencycl. für prot. Theol. und Kirche}}, VII (1899), S. 506 ff.; A. Cowley, {{GHGcite|title=Hebrew Language and Literature}} в {{GHGcite|title=Encycl. Brit.}} 9. ed. Vol. XI (Edinb. 1880), p. 594 ff. (также и в {{GHGcite|title=Encyclopaedia biblica}}  II. London, 1901, p. 1984 ff.). A. Lukyn Williams, {{GHGcite|title=Hebrew}} в Hastings {{GHGcite|title=Dictionary of the Bible}}, II. p. 325 ff. (Edinb. 1899).}}

{{GHGmargin-letter|2|a}}
'''1.''' Под {{GHGterm|Библейским ивритом}} обычно понимается язык священных текстов израильтян, составляющих канонический Танах. Определение «библейский» употребляется для разграничения этого языка и языка еврейской письменности послебиблейского периода ({{GHGpar|3|a}}). Само название «иврит» ({{GHGheb|text=לָשׁוֹן עִבְרִית}}, ''γλῶσσα τῶν Ἑβραίων, ἑβραϊστί'' в Танахе не засвидетельствовано. Вместо него встречается обозначение «ханаанский язык»&lt;ref&gt;На то, что иврит в его настоящем виде действительно развился в Ханаане, указывает то обстоятельство, что для обозначения запада используется ''jām'' (море), а для обозначения юга — ''nègeb'' (собственно, «сушь», позднее также собственное имя южной области Палестины).&lt;/ref&gt; ({{GHGbible-ref|book=Is|chapter=19|verse=18}}), а также {{GHGheb|text=יְהוּדִית}}  — «иудейский»  ({{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=18|verse=26,28}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=36|verse=11,13}}), {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=13|verse=24}}). В последнем месте термин уже употреблён в более позднем (послепленном) значении — «еврейский», то есть как название языка всей нации (ср. также употребление у Хаггая, Нехемии и в книге Эстер).

{{GHGmargin-letter|2|b}}
{{fs|90%|Различие между названиями «евреи» ({{GHGheb|text=עִבְרִים}}, ''Ἑβραῖοι'') и «израильтяне» ({{GHGheb|text=בְּנֵי יִשְׂרָאֵל}}) состоит в том, что последнее использовалось в основном как почетное имя, имеющее вместе с тем и религиозное значение, в качестве самоназвания народа, тогда как первое представляется менее значительным обозначением, под которым народ был известен чужеземцам. Соответственно, в Танахе название «евреи» употребляется главным образом: 1) в контекстах противопоставления иноплеменникам ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=40|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=2|verse=6 ff.}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=3|verse=18 ff.|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jon|chapter=1|verse=9}}), ; 2) в речах неевреев ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=39|verse=14-17}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=41|verse=12 ff.|hidebook=1}}); 3) при этническом противопоставлении другим народам ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=14|verse=13}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=43|verse=32|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=2|verse=11-13}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=21|verse=1|hidebook=1}}). В {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=13|verse=3-7}} и {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=14|verse=21|hidebook=1}} текст, безусловно, испорчен. У греческих и латинских авторов, равно как у Иосифа Флавия, встречается лишь имя ''Ἑβραῖοι'', Hebraei и т. п.&lt;ref&gt;Греко-римская форма этого этнонима восходит не непосредственно к еврейскому {{GHGheb|text=עִבְרִי}}, а к палестино-арамейской форме ''ʿebrāyā'' — «еврей» (с определенным артиклем).&lt;/ref&gt;בְרִי}}

{{fs|90%|Среди многочисленных этимологических объяснений этнонима {{GHGheb|text=עִבְרִי}} лингвистически наиболее обоснованной представляется его деривация от {{GHGheb|text=עֵבֶר}} («область по ту сторону») с суффиксом принадлежности {{GHGheb|text=־ִי}} ({{GHGpar|86|h}}). В таком случае первоначальное значение могло быть географическим: «жители земли по ту сторону (реки)», вероятно Иордана (по другой гипотезе — Евфрата), и, следовательно, могло быть дано им народами, жившими по эту сторону соответствующей реки.

{{fs|90%|Можно предположить, что после переселения через соответствующую реку потомки Авраама унаследовали это обозначение и частично интегрировали его в собственную этническую традицию. Позднейшие составители еврейских родословий придали имени Эвер более широкое значение. Так, начиная с {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=10|verse=21}} ({{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=24|verse=24}} сюда не относится) им называется «отцом всех сынов Эверовых», причём, согласно {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=11|verse=14 ff.}} и {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=10|verse=25 ff.|hidebook=1}}, к ним также причисляются арамеи и арабы. Таким образом, этноним ʿibrî, позднее закрепившийся исключительно за израильтянами, по-видимому, первоначально охватывал более широкий круг стран и народов. Так что его этимология остается открытой.&lt;ref&gt;Открытым остаётся и вопрос о возможной, с лингвистической точки зрения, идентификации ʿibrijjîm с хабиру, упоминаемыми в письмах из Тель-эль-Амарны (около 1400 г. до н. э.) как группы разбойников и наемников, действовавшие в Палестине и прилегающих областях.&lt;/ref&gt;}}}}

{{GHGmargin-letter|2|c}}
{{fs|90%|Термин ''ἑβραϊστί'' впервые употребляется для обозначения иврита во введении к книге Бен Сира (Иисуса, сына Сирахова) (ок. 130 г. до н. э.), а также в Новом Завете ({{GHGbible-ref|book=Rv|chapter=9|verse=11}}). В то же время в {{GHGbible-ref|book=John|chapter=5|verse=2|actualbook=John}}, {{GHGbible-ref|book=John|chapter=19|verse=13-17|hidebook=1}} (возможно, также в {{GHGbible-ref|book=John|chapter=19|verse=20|hidebook=1}}) и {{GHGbible-ref|book=John|chapter=19|verse=13-17|hidebook=1}} {{GHGbible-ref|book=Rv|chapter=16|verse=16}} , по-видимому, обозначает тогдашний разговорный язык Палестины — арамейский — в противопоставлении греческому. Значение выражения ''ἑβραῒς διάλεκτος'' в {{GHGbible-ref|book=Acts|chapter=21|verse=40}} и {{GHGbible-ref|book=Acts|chapter=26|verse=14|hidebook=1}} остаётся не вполне ясным (см. Kautzsch, {{GHGcite|title=Gramm. des Bibl.-Aram.}}, S. 19 f.). Иосиф Флавий также употребляет обозначение «еврейский» как по отношению к собственно еврейскому языку, так и к разговорному арамейскому языку своего времени.}}

{{fs|90%|Название «святой язык» впервые засвидетельствовано в еврейско-арамейских переводах Танаха и употребляется для обозначения языка священных книг в противопоставлении ''lingua profana'', то есть арамейскому народному языку.}}

{{GHGmargin-letter|2|d}}
'''2.''' Помимо Танаха (и финикийских надписей, см. ниже, {{GHGpar|2|f|nonumber=1}}–{{GHGpar|2|h|nonumber=1}}) сохранилось весьма немного древнееврейских и древнеханаанских письменных памятников.

К числу древнеханаанских относится:

1) надпись из 34 строк, к сожалению сильно повреждённая,, найденная на территории колена Реувена, приблизительно в четырёх часах пути к востоку от Мёртвого моря, среди руин, среди развалин в местности, где в древности обитало колено Гада и где позднее находился моавитский город Дивон (ныне Дибан). В ней моавитский царь Меша (ок. 850 г. до н. э.) повествует о своих войнах с Израилем, о строительных работах и других событиях.&lt;ref&gt;Эта каменная стела, единственная в своем роде, был впервые обнаружен в августе 1868 г. немецким миссионером Ф.А. Клейном, , однако вскоре был разбит арабами, так что удалось изготовить лишь неполную копию надписи. Большинство сохранившихся фрагментов в настоящее время находится в парижском Лувре. Об истории открытия и ранней литературе см.: Lidzbarski, {{GHGcite|title=Nordsemitische Epigraphik}} I, SS. 103 f., 415 f.,  также в библиографии (под рубрикой ''Me''), p. 39 ff. Замечательная репродукция и перевод надписи, выполненные Смэндом и Социном (Freiburg i. Br., 1886), были впоследствии переработаны и уточнены Нордландером в {{GHGcite|title=Die Inschrift des Königs Mesa von Moab}}, Lpz. 1896; Социном и Гольцингером в {{GHGcite|title=Zur Mesainschrift}} ({{GHGcite|title=Berichte der K. Sächsischen Gesell. d. Wiss.}}, Dec. 1897); Lidzbarski, {{GHGcite|title=Eine Nachprüfung der Mesainschrift}} ({{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 1, p. 1 ff.; текст также в его {{GHGcite|title=Altsemitische Texte}}, Heft 1, Gießen, 1907); J. Halévy, {{GHGcite|title=Revue Sémitique}}, 1900, pp. 236 ff., 289 ff., 1901, p. 297 ff.; M. J. Lagrange, {{GHGcite|title=Revue biblique internationale}}, 1901, p. 522 ff.; F. Prätorius, в {{GHGcite|title=ZDMG}} 1905, S. 33 ff., 1906, S. 402. Подлинность памятника была поставлена под сомнение A. Löwy, {{GHGcite|title=Die Echtheit der Moabitischen Inschrift im Louvre}} (Wien, 1903) и G. Jahn {{GHGcite|title=Das Buch Daniel}}, Lpz. 1904, S. 122 ff. (ср. также {{GHGcite|title=ZDMG}} 1905, S. 723 ff.), однако без достаточных оснований, как показал Э. Кёниг ({{GHGcite|title=ZDMG}}, 1905, S. 233 ff. и 743 ff.). См. также: Driver, {{GHGcite|title=Notes on the Hebrew Text of the Books of Samuel}}, Oxford, 1890, p. LXXXV ff.; Cooke, ''op. cit.'', p. 1 ff.&lt;/ref&gt;

К древнееврейским памятникам относятся:

Из древнееврейских:

2) шестистрочная надпись (вероятно VIII в. до н. э.)&lt;ref&gt;По поводу этой надписи — к сожалению, недатированной, но чрезвычайно важной в лингвистическом и палеографическом отношении и связанной с прокладкой туннеля, (см. факсимиле на последней странице этой «Грамматики») — см.: Lidzbarski, {{GHGcite|title=Nordsemitische Epigraphik}}, I, SS. 105, 163, 439 (библиография — S. 56 ff.; факсимиле — Bd. II, Tafel XXI, 1), О новой зарисовке, выполненной Социном  ({{GHGcite|title=ZDPV}} XXII, p. 61 ff.; опубликована также отдельно, Freiburg i. Br., 1899), см.: Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 53 ff. и 310 ff. (текст в {{GHGcite|title=Altsemitische Texte}}, S. 9 f.). Опровержение предположения А. Фишера ({{GHGcite|title=ZDMG}} 1902, S. 800 f.) о том, что эти шесть строк являются продолжением утраченной надписи, см.: Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, II, 71. В 1890 г. надпись была отколота от стены и при этом раскололась на шесть или семь фрагментов. Впоследствии она была тщательно отреставрирована и ныне хранится в Археологическом музее в Стамбуле. Если, в чем трудно усомниться, название {{GHGheb|text=שִׁלֹּחַ}} (т. е. ''emissio'', «сток (воды)») {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=8|verse=6}} относится к отводу воды из источника Гихон через туннель (Stade, {{GHGcite|title=Gesch. Isr.}} I, 594), то сам туннель, а следовательно, и надпись, существовали уже около 736 г. до н. э. См. также: Cooke, ''op. cit.'', p. 15 ff.&lt;/ref&gt;, обнаруженная в июне 1880 г. в туннеле, ведущем от источника Гихон к Силоамскому пруду в Иерусалиме;

3) около сорока резных каменных печатей, часть которых датируется временем до Вавилонского плена, содержащих, однако, почти исключительно личные имена;&lt;ref&gt;M. A. Levy, {{GHGcite|title=Siegel u. Gemmen, etc.}}, Bresl. 1869, S. 33 ff.; Stade, {{GHGcite|title=ZAW}} 1897, S. 501 ff. (сведения о четырёх древнесемитских печатях были опубликованы в 1896 г.); Lidzbarski, {{GHGcite|title=Handbuch}}, I, 169 f.; {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 10 ff.; W. Nowack, {{GHGcite|title=Lehrb. d. hebr. Archäol}}. (Freib. 1894), I, 262 f.; I. Benzinger, {{GHGcite|title=Hebr. Archäol}}, 2. Aufl. (Tübingen, 1907), S. 80, 225 ff., где описывается также прекрасная печать с надписью {{GHGheb|text=לשמע עבד ירבעם}}, найденная в 1904 г. в крепости Мегиддо; ср. Cooke, p. 362.&lt;/ref&gt;

4) Монеты Симона Хасмонея («второго года от освобождения», 140-139 гг. до н. э.) и его преемников,&lt;ref&gt;De Saulcy, {{GHGcite|title=Numismatique de la Terre Sainte}}, Paris, 1874; M. A. Levy, {{GHGcite|title=Geschichte der jüdischen Münzen}}, Breslau, 1862; Madden, {{GHGcite|title=The Coins of the Jews}}, London, 1881; Reinach, {{GHGcite|title=Les monnaies juives}}, Paris, 1888. См. также обзор литературы у Шёрера в  {{GHGcite|title=Geschichte des jüdischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi}}, 3. Aufl., Lpz. 1901, I, 20 ff.; ср. Cooke, p. 352 ff.&lt;/ref&gt;, а также монеты периода восстаний против Веспасиана и Адриана.

{{GHGmargin-letter|2|e}}
'''3.''' Язык всех древнееврейских текстов — как входящих в состав Танаха, так и засвидетельствованных во внебиблейских памятниках (см. выше, {{GHGpar|2|d|nonumber=1}}), — насколько можно судить по консонантному составу, в своих основных чертах, если отвлечься от незначительных различий формы и стиля (см. {{GHGpar|2|k|nonumber=1}}–{{GHGpar|2|w|nonumber=1}}), обнаруживает одну и ту же ступень развития.

Можно предположить, что эта форма закрепилась сравнительно рано в качестве литературной нормы; тому способствовало и то обстоятельство, что книги Танаха при передаче из поколения в поколение воспринимались как священные тексты, что неизбежно содействовало консервации языковой традиции.

{{GHGmargin-letter|2|f}}
{{fs|90%|К древнееврейскому языку среди семитских языков наиболее близок ханаанский, или финикийский язык.&lt;ref&gt;{{GHGheb|text=כְּנַעַן}}, {{GHGheb|text=כְּנַֽעֲנִי}} — обозначение, первоначально служившее общим топонимом (и этнонимом) для ханаанских племён как в Палестине, так и для групп, населявших подножие Ливанского хребта и сирийское побережье, которых мы называем финикийцами, хотя в собственных надписях и на монетах они именуют себя כנען. Тем же самоназванием пользовались и пунийцы.&lt;/ref&gt; Это подтверждается, с одной стороны, значительным числом ханаанских личных и географических имен, встречающихся в Танахе, форма и значение которых легко объясняются на почве иврита, как, например, {{GHGheb|text=מַלְכִּי־צֶדֶק}}, {{GHGheb|text=קִרְיַת סֵפֶר}} и т. п. (о «ханаанских глоссах»&lt;ref&gt;Среди прочего ср.: ''aparu'', также ''ḫaparu'' (ассир. ''epru'', ''ipru'') = {{GHGheb|text=עָפָר}}; ''ḫullu'' = {{GHGheb|text=עֹל}} (с твёрдым {{GHGheb|text=ע}}; см. {{GHGpar|6|c}}; ср. также ассир. ''ḫumri'' = {{GHGheb|text=עָמְרִי}}, ''ḫazzatu'' = {{GHGheb|text=עֶזָּה}}); ''iazkur'' = {{GHGheb|text=יִזְכֹּר}}; ''zuruḫu'' = {{GHGheb|text=זרוֹעַ}}; ''abadat'' = {{GHGheb|text=אָֽבְדָה}}; ''šaḫri'' = {{GHGheb|text=שַעַר}} «ворота»; ''baṭnu'' = {{GHGheb|text=בֶּטֶן}} «живот»; ''kilūbi'' = {{GHGheb|text=כְּלוּב}} «ловчая сеть»; ''ṣaduk'' = {{GHGheb|text=צָדֹק}} (ср. {{GHGheb|text=צַדִּיק}}) и т. д. См.: Böhl, ''Die Sprache d. Amarnabriefe'', Lpz. 1909.&lt;/ref&gt; к ассирийским словам в клинописных табличках из Тель-эль-Амарны, ок. 1400 г. до н. э., см.: H. Winckler, {{GHGcite|title=Die Thontafeln von Tell-el-Amarna}}, в {{GHGcite|title=Keilinschr. Bibliothek}}, Bd. V, Berlin, 1896 f. [транскрипция и перевод]; J. A. Knudtzon, {{GHGcite|title=Die El-Amarna-Tafeln}}, Lpz. 1907 f.; H. Zimmern, {{GHGcite|title=ZA}}, 1891, S. 154 ff., и {{GHGcite|title=KAT}},  3. Aufl., S. 651 ff.), а с другой стороны — многочисленными сохранившимися памятниками на финикийском и пуническом языках.}}

{{fs|90%|Последние представлены в их своеобразной письменности ({{GHGpar|1|k}}, {{GHGpar|1|l|nonumber=1}}) в большом числе надписей и на монетах. Эти памятники были собраны и изданы Гезениусом, Жюда (Judas), Бургадом (Bourgade), Дейвисом (Davis), де Вогюэ (de Vogüé), Леви (Levy), П. Шрёдером (P. Schröder), ф. Мальтцаном (v. Maltzan), Эйтингом (Euting); особенно важным изданием является первая часть ''Corpus Inscriptionum Semiticarum'', Paris, 1881 ff. Среди надписей лишь немногие представляют собой общественные документы (например, два прейскуранта жертвоприношений); большинство же составляют эпитафии и вотивные таблички.}}

{{fs|90%|Особенно важна надпись на саркофаге сидонского царя Эшмуназора, найденная в 1855 г. и ныне хранящаяся в Лувре; библиографию см. у Lidzbarski, ''Nordsemitische Epigraphik'', I, S. 23 ff.; обсуждение — S. 97 ff., 141 f.; текст — S. 417 и Bd. II, Taf. IV, 2; ср. Cooke, p. 30 ff.}}

{{fs|90%|К этим источникам можно прибавить отдельные финикийские и пунические слова, сохранившиеся у греческих и латинских авторов, а также пунические тексты у Плавта (''Poenulus'', 5, 1–3), наиболее обстоятельно разобранные Ричлем и Гильдемейстером в издании Плавта Ричля (Tom. II, fasc. 5, Lips. 1884). }}

{{fs|90%|Из совокупности этих памятников можно составить представление об исходной орфографии финикийского языка, а по греческим и латинским транскрипциям — о его произношении и огласовании; вместе они дают достаточно ясное представление об этом языке и его отношении к ивриту.}}

{{GHGmargin-letter|2|g}}
{{fs|90%|Пунические слова, встречающиеся в надписях, среди прочего: {{GHGheb|text=אל}} «бог», {{GHGheb|text=אדם}} «человек», {{GHGheb|text=בן}} «сын», {{GHGheb|text=בת|translate=дочь}} «дочь», {{GHGheb|text=מלך}} «царь», {{GHGheb|text=עבד}} «слуга», {{GHGheb|text=כהן}} «жрец», {{GHGheb|text=זבח}} «жертва», {{GHGheb|text=בעל}} «господин», {{GHGheb|text=שמש}} «солнце», {{GHGheb|text=ארץ}} «земля», {{GHGheb|text=ים}} «море», {{GHGheb|text=}} «камень», {{GHGheb|text=כסף}} «серебро», {{GHGheb|text=ברזל}} «железо», {{GHGheb|text=שמן}} «растительное масло», {{GHGheb|text=עת}} «время», {{GHGheb|text=קבר}} «могила», {{GHGheb|text=מצבת}} «памятный камень», {{GHGheb|text=מקם}} «место», {{GHGheb|text=משכב}} «ложе», {{GHGheb|text=כל}} «весь», {{GHGheb|text=אחד}} «один», {{GHGheb|text=שנים}} «два», {{GHGheb|text=שלש}} «три», {{GHGheb|text=ארבע}} «четыре», {{GHGheb|text=חמש}} «пять», {{GHGheb|text=שש}} «шесть», {{GHGheb|text=שבע}} «семь», {{GHGheb|text=עשר}} «десять», {{GHGheb|text=כן}} ({{=}} евр. {{GHGheb|text=היה}}) «быть», {{GHGheb|text=שמע}} «слышать», {{GHGheb|text=פתח}} «открывать», {{GHGheb|text=נדר}} «давать обет», {{GHGheb|text=ברך}} «благословлять», {{GHGheb|text=בקש}} «разыскивать» и т. д.}}

{{fs|90%|Имена собственные: {{GHGheb|text=צדן}} «Сидон», {{GHGheb|text=צר}} «Тир», {{GHGheb|text=חנא}} «Ганнон», {{GHGheb|text=חנבעל}} «Ганнибал» и др.}}

{{fs|90%|См. полный список слов у Lidzbarski, {{GHGcite|title=Nordsemitische Epigraphik}}, I, S. 204 ff.}}

{{GHGmargin-letter|2|h}}
{{fs|90%|Отклонения финикийской орфографии и морфологии от еврейской заключаются, среди прочего, в почти полном отсутствии обозначения гласных букв ({{GHGpar|7|b}}), например: {{GHGheb|text=בת}} вместо {{GHGheb|text=בית}} «дом», {{GHGheb|text=קל}} вместо {{GHGheb|text=קוֹל}} «голос», {{GHGheb|text=צדן}} вместо {{GHGheb|text=צִידוֹן}} «Сидон», {{GHGheb|text=כהנם}} вместо {{GHGheb|text=כֹּֽ}} «священники», {{GHGheb|text=אלנם}} (у Плавта ''alonim'') «боги». Характерно также окончание женского рода на {{GHGheb|text=ת}} (''-ath'') даже в абсолютном состоянии ({{GHGpar|80|b}}), наряду с א (''-ô''), а также употребление относительного местоимения {{GHGheb|text=אש}} ({{=}} евр. {{GHGheb|text=אֲשֶׁר}}) и др.}}

{{fs|90%|Различия в произношении ещё более заметны, особенно в пуническом. Там {{GHGheb|text=וֹ}}, по-видимому, обычно произносился как ''û'', напр.: {{GHGheb|text=שֹׁפֵט|pron=sûfēṭ}} «судья», {{GHGheb|text=שָׁלשׁ|pron=sālûs}} «три», {{GHGheb|text=רש|pron=rûs}} {{=}} {{GHGheb|text=רֹאשׁ}} «голова»). Гласные ''i'' и ''e'' нередко редуцировались до звука, передаваемого транскрипцией как ''y'' неопределённого качества, напр.: {{GHGheb|text=הִנֶּנּוּ|pron=ynnynnu}} «вот он», {{GHGheb|text=אֶת}} ({{GHGheb|text=אית}}) ''yth''. Буква {{GHGheb|text=ע}} могла передаваться как ''o'', напр.: {{GHGheb|text=מעקר|pron=Mocar}} (ср. {{GHGheb|text=מַֽעֲכָה}}; LXX {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=22|verse=24}} Μωχά).}}

{{fs|90%|См. сводку грамматических особенностей у Gesenius, {{GHGcite|title=Monuments Phoenicia}}, S. 430 ff.; Paul Schröder, {{GHGcite|title=Die phönizische Sprache}}, Halle, 1869; B. Stade, {{GHGcite|title=Erneute Pröfung des zwischen dem Phönic. und Hebr. bestehenden Verwandtschaftsgrades}}, в {{GHGcite|title=Morgenländische Forschungen}}, Lpz. 1875, S. 169 ff.}}

{{GHGmargin-letter|2|i}}
'''4.''' Подобно тому как древнееврейские надписи на камне и монетах, упоминавшиеся выше (см. {{GHGpar|2|d||nonumber=1}}), содержат лишь согласные, составители книг Танаха пользовались исключительно согласными знаками ({{GHGpar|1|k}}). И поныне рукописные свитки Торы в синагогах, согласно древней традиции, не должны содержать ничего, кроме них.

Современное произношение этого консонантного текста, его огласовка и акцентуация основываются на традиции еврейских школ, зафиксированной в системе пунктуации ({{GHGpar|7|h}}), введённой еврейскими учёными около VII в. н. э.; см. {{GHGpar|3|b}}.

{{GHGmargin-letter|2|k}}
Более ранняя стадия развития ханаанско-еврейского языка, то есть его состояние, предшествовавшее дошедшим до нас письменным памятникам и, следовательно, более близкое к общесемитскому праязыку, может быть в общих чертах реконструирована на основании: 1) отдельных архаизмов, сохранившихся в традиционных текстах, прежде всего в древних личных и географических именах, а также в некоторых формах, преимущественно поэтических; 2) анализа традиционных форм в тех случаях, когда, согласно законам и аналогиям фонетического развития, они ясно указывают на более древнее состояние языка; 3) сопоставления с родственными языками, особенно с арабским, в котором это более раннее состояние нередко сохранялось значительно дольше ({{GHGpar|1|m}}, {{GHGpar|1|n|nonumber=1}}).

Нередко применение всех трёх методов к одному и тому же языковому явлению приводит к совпадающим результатам, что придаёт выводам большую степень достоверности.

{{fs|90%|Хотя систематическое исследование упомянутых процессов языкового развития относится к области сравнительного семитского языкознания, для научного изучения иврита необходимо, насколько это возможно, восходить к предполагаемым исходным формам&lt;ref&gt;Вопрос о том, насколько правомерно обозначать эти формы как «прасемитские», мы оставляем открытым.&lt;/ref&gt; и сопоставлять их с соответствующими арабскими формами. Даже при изложении элементарной грамматики, описывающей формы, засвидетельствованные в Танахе, для их объяснения часто требуется обращение к таким реконструированным исходным формам.}}

{{GHGmargin-letter|2|l}}
'''5.''' Даже в языке Танаха, при всей его общей однородности, можно наблюдать движение от более древнего к более позднему состоянию. С известной оговоркой различаются два периода: первый — до конца вавилонского плена, второй — после него.

{{GHGmargin-letter|2|m}}
К первому периоду относится, за исключением отдельных следов более поздней редакции, большая часть книг Танаха, а именно:  
a) из прозы и исторического повествования — бо́льшая часть Пятикнижия и книг Иисуса Навина, Судей, Самуила и Царей;  
b) из поэзии — возможно, часть Псалмов и Притчей;  
c) книги ранних пророков (кроме позднейших вставок) в следующем хронологическом порядке: Амос, Осия, Исаия I, Михей, Наум, Софония, Аввакум, Авдий (?), Иеремия, Иезекииль, Исаия II (гл. 40–55).

{{GHGmargin-letter|2|n}}
{{fs|90%|Начало этого периода, а вместе с тем и еврейской литературы вообще, традиционно относят ко времени Моисея; однако Пятикнижие в его современном виде, в котором отчётливо различимы различные литературные слои, следует рассматривать как результат длительного процесса формирования, продолжавшегося на протяжении нескольких столетий после Моисея. Некоторые особенности языка Пятикнижия, ранее принимавшиеся за архаизмы, например употребление слов общего рода — {{GHGheb|text=נַעַר}} «мальчик, юноша» вместо {{GHGheb|text=נַֽעֲרָה}} «девочка, девушка», а также {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}}, — следует, по-видимому, отнести к более поздней редакции; см. {{GHGpar|17|c}}}}.

{{GHGmargin-letter|2|o}}
{{fs|90%|Лингвистическая характеристика отдельных слоёв Пятикнижия была исследована Рисселем и др.: Ryssel, {{GHGcite|title=De Elohistae Pentateuchici sermone}}, Lpz. 1878; König, {{GHGcite|title=De criticae sacrae argumento e linguae legibus repetito}}, Lpz. 1879 ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1}}–{{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=11|hidebook=1}}); F. Giesebrecht, {{GHGcite|title=Der Sprachgebrauch des hexateuchischen Elohisten}}, {{GHGcite|title=ZAW}}, 1881, p. 177 ff. (частично исправлено Driver, {{GHGcite|title=Journal of Philology}}, vol. XI, p. 201 ff.); Kräutlein, {{GHGcite|title=Die sprachlichen Verschiedenheiten in den Hexateuchquellen}}, Lpz. 1908. Обширный материал содержится также у Holzinger, {{GHGcite|title=Einleitung in den Hexateuch}}, Freib. 1893; Driver, {{GHGcite|title=Introduction to the Literature of the Old Testament}}, 8th ed., Edinburgh, 1908; Strack, {{GHGcite|title=Einleitung ins A.T.}}, 6. Aufl., Munich, 1906; König, {{GHGcite|title=Einleitung in das A.T.}}, Bonn, 1893.}}

{{GHGmargin-letter|2|p}}
'''6.''' Даже в произведениях этого первого периода, охватывающего почти шесть столетий, мы, естественно, сталкиваемся с существенными различиями в языковой форме и стиле, частично обусловленными временем и местом их создания, а частично — индивидуальными особенностями и дарованием авторов. Так, например, Исаия пишет совершенно иначе, чем более поздний Иеремия, и также иначе, чем его современник Михей.

В исторических книгах данного периода тексты, заимствованные из более ранних источников, обнаруживают отчётливо иную языковую окраску по сравнению с более поздними разделами или фрагментами, принадлежащими последнему редактору. Тем не менее структура языка и — за редкими исключениями — словарный состав и фразеология, особенно в прозаических книгах, в целом остаются единообразными.

{{GHGmargin-letter|2|q}}
От прозы поэтический язык отличается во многих отношениях — не только ритмом, достигаемым более строгой сбалансированностью (параллелизмом) частей предложения и определённой метрической организацией (см. {{GHGpar|2|r|nonumber=1}}), но и наличием особой лексики, значений, словоформ и синтаксических оборотов, употребляемых наряду с теми, которые обычны в прозе. Однако это различие не заходит столь далеко, как, например, в греческом языке.

Многие из этих поэтических особенностей встречаются в родственных языках, особенно в арамейском, как обычные языковые явления; поэтому в них, возможно, следует видеть архаизмы, сохранённые поэтической традицией. Некоторые же, вероятно, представляют собой стилистические элементы, заимствованные еврейскими поэтами, знакомыми с арамейским языком.&lt;ref&gt;О том, что уже во времена Исаии (вторая половина VIII в. до н. э.) образованные евреи — или, по крайней мере, государственные чиновники, в отличие от простого народа, — понимали арамейский язык, свидетельствует {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=18|verse=26}} (ср. {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=36|verse=11}}).&lt;/ref&gt;

Пророков — по крайней мере ранних — с точки зрения языка и ритма следует почти полностью относить к поэтам; их речь отличается лишь тем, что фразы у них нередко более протяжённые, а параллелизм менее регулярный и симметричный, чем у собственно поэтических произведений. Язык поздних пророков, напротив, в большей степени приближается к прозе.

{{GHGmargin-letter|2|r}}
{{fs|90%|
По поводу ''ритма'' в еврейской поэзии см., помимо комментариев к поэтическим книгам и введений в Танах: J. Ley, {{GHGcite|title=Grundzüge des Rhythmus}}, Halle, 1875; {{GHGcite|title=Leitfaden der Metrik der hebr. Poesie}}, Halle, 1887; {{GHGcite|title=Die metrische Beschaffenheit des B. Hiob}} в {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1895, IV, u. 1897, I; Grimme, {{GHGcite|title=Abriss der bibl.-hebr. Metrik}}, {{GHGcite|title=ZDMG}}, 1896, S. 529 ff., u. 1897, S. 683 ff.; его же {{GHGcite|title=Psalmenprobleme}}, Freiburg (Switzerland), 1902 (см. также Beer в {{GHGcite|title=ThLZ}}, 1903, Nr. 11); {{GHGcite|title=Gedanken über hebr. Metrik}} в Altschüler {{GHGcite|title=Vierteljahrschrift}}, I (1903), S. 1 ff.; Döller, {{GHGcite|title=Rhythmus, Metrik u. Strophik in d. bibl.-hebr. Poesie}}, Paderborn, 1899; Schloegl, {{GHGcite|title=De re metrica veterum Hebraeorum disputatio}}, Vindobonae, 1899 (близко к Grimme); но прежде всего Ed. Sievers, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}: I. {{GHGcite|title=Studien zur hebr. Metrik}}, 1. Teil: {{GHGcite|title=Untersuchungen}}, 2. Teil: {{GHGcite|title=Textproben}}, Lpz. 1901; II. {{GHGcite|title=Die hebr. Genesis}}, 1. {{GHGcite|title=Texte}}, 2. {{GHGcite|title=Zur Quellenscheidung u. Textkritik}}, Lpz. 1904 f.; III. {{GHGcite|title=Samuel}}, Lpz. 1907; {{GHGcite|title=Amos metrisch bearbeitet}} (совм. с H. Guthe), Lpz. 1907; его же {{GHGcite|title=Alttest. Miszellen}} (1. Is 24–27; 2. Jona; 3. Deutero-Zechariah; 4. Malachi; 5. Hosea; 6. Joel; 7. Obadiah; 8. Zephaniah; 9. Haggai; 10. Micha), Lpz. 1904–1907.}}

{{fs|90%|В качестве руководства к системе Зиверса (с некоторой критикой её основных положений) см.: Baumann, {{GHGcite|title=Die Metrik u. das A.T.}} в {{GHGcite|title=Theol. Rundschau}}, VIII (1905), S. 41 ff.; W. H. Cobb, {{GHGcite|title=A Criticism of Systems of Hebrew Metre}}, Oxford, 1905; Cornill, {{GHGcite|title=Einleitung ins A.T.}}, 5. Aufl., Tübingen, 1905, S. 11 ff.; Rothstein, {{GHGcite|title=Zeitschr. für d. ev. Rel.-Unterricht}}, 1907, S. 188 ff.; его же {{GHGcite|title=Grundzüge des hebr. Rhythmus}}, Lpz. 1909 (отд. также {{GHGcite|title=Psalmentexte u. der Text des Hohen Liedes}}, Lpz. 1909); W. R. Arnold, {{GHGcite|title=The Rhythms of the Ancient Heb.}} в {{GHGcite|title=O.T. and Semitic Studies in Memory of W. R. Harper}}, I, p. 165 ff., Chicago, 1907 (согласно его теории число слогов между ударениями ограничено лишь физиологическими возможностями речи); C. v. Orelli, {{GHGcite|title=Zur Metrik der alttest. Prophetenschriften}} в {{GHGcite|title=Kommentar zu den kl. Propheten}}, 3. Aufl., München, 1908, S. 236 ff.}}

{{fs|90%|В полном согласии с Зиверсом: Baethgen, {{GHGcite|title=Psalmen}}, 3. Aufl., Göttingen, 1904, S. XXVI ff.}}

{{fs|90%|См. также: Budde в {{GHGcite|title=DB}}, IV, p. 3 ff.; Duhm в {{GHGcite|title=EB}}, III, p. 3793 ff.
}}

{{fs|90%|Лей (Ley, {{GHGcite|title=ZAW}}, 1882, S. 5) и Будде (Budde) первыми распознали особый стих в кине́, или плаче ({{GHGcite|title=ZAW}}, 1882, S. 6 ff.; 1891, S. 234 ff.; 1892, S. 31 ff.; об их предшественниках — Лауте, де Ветте, Эвальде — см. Löhr, {{GHGcite|title=Klagelied}}, 2. Aufl., S. 9), что впоследствии стало общепризнанным.}}

{{fs|90%|Этот стих, названный Думом «длинным стихом», а Зиверсом — просто «пятириком» (''Fünfer''), состоит из двух полустиший, из которых второе содержит по меньшей мере на одно ударение меньше, чем первое. Тот факт, что регулярное повторение одинакового числа слогов в арсисе и тезисе встречается и в других поэтических произведениях, был установлен Леем, Думом, Гункелем, Гримме и др., а особенно Циммерном, который ссылался на вавилонский гимн, где элементы стиха были чётко разграничены ({{GHGcite|title=ZA}}, X, S. 1 ff.; XII, S. 382 ff.; ср. Delitzsch, {{GHGcite|title=Das babyl. Weltschöpfungsepos}}, Lpz. 1896, S. 60 ff.).}}

{{fs|90%|В последнее время Э. Зиверс, признанный исследователь метра в других областях литературы, изложил в упомянутых выше трудах новые наблюдения и положения, которые во многих случаях подтвердили выводы Лея и других исследователей. Наиболее важные из них следующие.
}}

{{fs|90%|
Еврейская поэзия, в отличие от метрического античного и арабского, а также силлабического сирийского стиха, является тонической. Однако число безударных слогов между двумя ударными (иктами) не является произвольным: схема стиха основывается на нерегулярном анапесте, который может подвергаться ритмическим модификациям (например, разрешению икта в два слога; удлинению арсиса, приводящему к двойному ударению) и стяжению (например, слиянию первых двух слогов).
}}

{{fs|90%|
Стопа всегда оканчивается иктом; поэтому безударные окончания, объясняемые изменением произношения или порчей текста, не следует принимать во внимание. Обычно икт совпадает со словесным ударением.
}}

{{fs|90%|
Метрическая схема строится из объединения стоп в {{GHGterm|стихи}} (по две, три или четыре), а стихов — в {{GHGterm|периоды}}. Чрезвычайно распространены структуры по два стиха в три или четыре стопы (особенно в повествовательных текстах); весьма часты также размеры два по пять — и не только в плаче (см. выше), — а также два по семь. Два последних размера Зиверс рассматривает как укороченные пары по три и четыре. Соседние фрагменты не всегда сохраняют одинаковый размер; нередко встречаются смешанные размеры.
}}

{{fs|90%|В настоящее время уже не вызывает сомнения, что при анализе собственно поэтических фрагментов эта система нередко получает непосредственное подтверждение и приводит к текстологическим и литературным результатам, например к устранению глосс. Однако при безусловном применении этой схемы и её распространении на пророческие тексты, а тем более на повествовательные, возникает ряд трудностей.}}

{{fs|90%|1) Для получения требуемого числа стоп нередко приходится жертвовать ясно выраженным параллелизмом (''parallelismus membrorum'') или тесной логической связью (например, между определяемым словом — ''status constructus'' — и определяющим — ''nomen rectum'' — в сопряжённом состоянии), а иногда даже прибегать к сомнительным текстологическим исправлениям.}}

{{fs|90%|2) Вся система предполагает правильную передачу текста и его произношения, однако ни то ни другое не может считаться вполне гарантированным.}}

{{fs|90%|Из этого следует, что, опираясь на принципы, выдвинутые Зиверсом, для собственно поэтических текстов были получены некоторые надёжные и окончательные результаты. Однако, учитывая ненадёжность дошедшего до нас текста, трудно рассчитывать на точную реконструкцию стихотворных размеров. Доказать же убедительно существование тех же метрических схем у пророков, а тем более в повествовательных текстах, едва ли когда-нибудь удастся.}}

{{fs|90%|В другой основополагающей работе — D. H. Müller, {{GHGcite|title=Die Propheten in ihrer ursprüngl. Form}} (Wien, 1896, 2 Bde.; ср. также его же {{GHGcite|title=Strophenbau und Responsion}}, ibid., 1898, и {{GHGcite|title=Komposition und Strophenbau}}, ibid., 1907) — были выявлены наиболее существенные черты в структуре строф и рефренов (повторений одинаковых или похожих фраз или слов в соответствующих позициях в разных строфах) в древней семитской поэзии.}}

{{fs|90%|Оформление некоторых поэтических отрывков в стиховой форме, как того требовали древние писцовые правила ({{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=1–19}}; {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=1–43}}; {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=5}}; {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=2|verse=1–10}}; {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=22}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=23|verse=1–7|hidebook=1}}; {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=18}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=136|hidebook=1}}; {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=31|verse=10–31}}; {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=16|verse=8–36}}; см. также {{GHGbible-ref|book=Jo|chapter=12|verse=9–24}}; {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=3|verse=2–8}}; {{GHGbible-ref|book=Est|chapter=9|verse=7–10}}), не имеет отношения к метрике в указанном выше смысле.}}

{{GHGmargin-letter|2|s}}
{{fs|90%|Наряду со словами, употребительными в прозе, в поэзии встречаются такие слова, как {{GHGheb|text=אֱנוֹשׁ|translate=человек}} {{=}} {{GHGheb|text=אָדָם}}; {{GHGheb|text=אֹרַח|translate=путь}} {{=}} {{GHGheb|text=דֶּרֶךְ}}; {{GHGheb|text=מִלָּה|translate=слово}} {{=}} {{GHGheb|text=דָּבָר}}; {{GHGheb|text=חָזָה|translate=видеть}} {{=}} {{GHGheb|text=רָאָה}}; {{GHGheb|text=אָתָה|translate=приходить}} {{=}} {{GHGheb|text=בּוֹא}}.}}

{{fs|90%|К поэтической семантике относится употребление некоторых поэтических эпитетов в качестве существительных, как например: {{GHGheb|text=אביר}} (только в сопряженном состоянии {{GHGheb|text=אֲבִיר}}) ''Могучий'' для обозначения Бога; {{GHGheb|text=אַבִּיר|translate=сильный}}  — для обозначения быка или коня; {{GHGheb|text=לְבָנָה|translate=белая}} вместо {{GHGheb|text=יָרֵחַ|translate=луна}}; {{GHGheb|text=צַר|translate=враг}} вместо {{GHGheb|text=אֹיֵב}}.}}

{{fs|90%|Среди словоформ можно, например, отметить удлиненные формы предлогов места ({{GHGpar|103|n}}): {{GHGheb|text=עֲלֵי}} {{=}} {{GHGheb|text=עַל}}; {{GHGheb|text=אֱלֵי}} {{=}} {{GHGheb|text=אֶל}}; {{GHGheb|text=עֲדֵי}} {{=}} {{GHGheb|text=עַד}}; окончания {{GHGheb|text=־ִי}}, {{GHGheb|text=וֹ}} в именах ({{GHGpar|90}}); местоименные суффиксы {{GHGheb|text=מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ָ֫מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫מוֹ}} вместо {{GHGheb|text=ם}}, {{GHGheb|text=־ָם}}, {{GHGheb|text=־ֵם}} ({{GHGpar|58}}); окончание множественного числа {{GHGheb|text=־ִין}} вместо {{GHGheb|text=־ִים}} ({{GHGpar|87|e}}). Синтаксис характеризуется более редким употреблением артикля, относительного местоимения и аккузативной частицы {{GHGheb|text=אֵת}}, использованием сопряженного состояния даже перед предлогами, употреблением укороченного имперфекта в том же значении, что и обычного ({{GHGpar|109|i}}), более широким управлением предлогов ({{GHGpar|119|hh}}) и, вообще, большей краткостью выражения.}}

{{GHGmargin-letter|2|t}}
'''7.''' ''Второй'' период иврита и еврейской литературы — от возвращения из плена до эпохи Маккавеев (около 160 г. до н. э.) — характеризуется прежде всего постепенным сближением с родственным ему восточноарамейским диалектом. Это было обусловлено влиянием арамеев, находившихся в тесном соприкосновении с небольшой иудейской общиной в Иерусалиме и пользовавшихся диалектом, который уже служил официальным языком западной части Персидской империи. Тем не менее вытеснение иврита арамейским происходило лишь постепенно. Произведения, предназначенные для народа, такие как еврейский оригинал книги Иисуса, сына Сирахова, и книга Даниила, показывают, что около 170 г. до н. э. иврит не только оставался литературным языком, но, по-видимому, был ещё понятен широким кругам народа.&lt;ref&gt;Повсеместное использование иврита в популярной религиозной литературе, сохранившейся в Мидрашах, Мишне и литургии, свидетельствует о том, что иврит был широко распространён и значительно позднее. См. M. H. Segal, “Mišnaic Hebrew and its relations to Biblical Hebrew and Aramaic”, {{GHGcite|title=J.Q.R.}}, 1908, p. 647 ff.&lt;/ref&gt; Когда же он окончательно перестал существовать как живой разговорный язык, то продолжал сохраняться как язык школы и учёности, не говоря уже о многочисленных гебраизмах, проникших в арамейскую речь евреев.

{{fs|90%|Подробности см. у Kautzsch, {{GHGcite|title=Gramm. des Bibl.-Aram.}}, pp. 1–6. Сосуществование этих языков в более поздний период можно представить по аналогии с положением верхне- и нижненемецких говоров в северной Германии или с соотношением верхненемецкого языка и местных диалектов южной Германии и Швейцарии. Даже образованные люди пользуются местными диалектами в устной речи, тогда как верхненемецкий служит преимущественно языком письменности и культуры и, по крайней мере, понятен всем слоям населения. Совершенно несостоятельно мнение, основанное на неправильном толковании {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=8|verse=8}}, будто евреи сразу после возвращения из плена полностью забыли еврейский язык и потому нуждались в переводе Священного Писания.}}

{{GHGmargin-letter|2|u}}
К книгам Танаха, относящимся к этому второму периоду и обнаруживающим, хотя и в различной степени, арамейскую окраску, принадлежат: некоторые части Пятикнижия и книги Иисуса Навина; книга Руфь; книги Эзры, Нехемии и Паралипоменон; книга Эсфирь; книги пророков Аггея, Захарии, Исаии III (56–66), Малахии, Иоиля, Ионы и Даниила; из поэтических книг — большая часть Притчей, книга Иова, Песнь Песней, Экклезиаст и большинство Псалмов. С литературной точки зрения эти книги иногда значительно уступают книгам первого периода; однако многие из них унаследовали чистоту языка и художественную ценность произведений золотого века.

{{GHGmargin-letter|2|v}}
{{fs|90%|''Поздними словами'' (арамеизмами) являются, например, {{GHGheb|text=אַחְוָה|translate=заявление}}, {{GHGheb|text=אָנַס|translate=принуждать}}, {{GHGheb|text=בַּר|translate=сын}}, {{GHGheb|text=גִּיר|translate=мел}}, {{GHGheb|text=זְמָן|translate=время}} {{=}} {{GHGheb|text=עֵת}}, {{GHGheb|text=זָקַף|translate=распрямлять}}, {{GHGheb|text=חִסֵּד}} Pi. {{GHGtranslate|укорять}}, {{GHGheb|text=טִלֵּל}} Pi. {{GHGtranslate|покрывать}}, {{GHGheb|text=טָעָה|translate=заблуждаться}}, {{GHGheb|text=כֵּף|translate=скала}}, {{GHGheb|text=מלך|translate=советовать}}, {{GHGheb|text=סוֹף|translate=конец}} {{=}} {{GHGheb|text=קֵץ}}, {{GHGheb|text=קִבֵּל|translate=получать}} {{=}} {{GHGheb|text=לָקַח}}, {{GHGheb|text=רָעַע|translate=разбивать}} {{=}} {{GHGheb|text=רָצַץ}}, {{GHGheb|text=שָׂגָא|translate=изобиловать}}, {{GHGheb|text=שָׁלַט|translate=править}} {{=}} {{GHGheb|text=מָלַךְ}}, {{GHGheb|text=תָּקֵף|translate=быть сильным}} {{=}} {{GHGheb|text=אָמֵץ}}.}}

{{fs|90%|К поздним ''значениям'' относятся: {{GHGheb|text=אָמַר|translate=говорить}}, {{GHGtranslate|приказывать}}; {{GHGheb|text=עָנָה|translate=отвечать}} {{GHGtranslate|заговаривать}}.}}

{{fs|90%|''Орфографические'' и ''грамматические'' особенности: частое употребление {{GHGterm|scriptio plena|ru=полного написания}} {{GHGheb|text=וֹ}} и {{GHGheb|text=־ִ}}, например {{GHGheb|text=דָּוִיד}}&lt;ref&gt;Написание {{GHGheb|text=דָּוִיד}} у малых пророков ({{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=3|verse=5}} и др.) объясняется исключительно практикой масоретов.&lt;/ref&gt; (в других местах обычно {{GHGheb|text=דָּוִד}}), а также формы вроде {{GHGheb|text=קוֹדֶש}} вместо {{GHGheb|text=קֹדֶש}}, {{GHGheb|text=רוֹב}} вместо {{GHGheb|text=רֹב}}; смешение конечных {{GHGheb|text=־ָה}} и {{GHGheb|text=־ָא}}; более частое употребление существительных на {{GHGheb|text=וֹן}}, {{GHGheb|text=־ָן}}, {{GHGheb|text=וּת}} и т. д. См. {{nowrap|Dav. Strauss}}, {{GHGcite|title=Sprachl. Studien zu d. hebr. Sirachfragmenten}}, Zürich, 1900, S. 19 ff.; о Псалмах — Cheyne, {{GHGcite|title=Origin of the Psalter}}, p. 461 ff., и особенно Giesebrecht в {{GHGcite|title=ZAW}} 1881, S. 276 ff.; общее описание: Kautzsch, {{GHGcite|title=Die Aramaismen im {{nowrap|A.T.}} (I. Lexikalischer Teil)}}, Halle, 1902.}}

{{fs|90%|Впрочем, не все особенности, встречающиеся у этих позднейших авторов, следует считать арамеизмами. Некоторые из них не засвидетельствованы в арамейском и, по-видимому, восходят к более раннему слою еврейского разговорного языка, вероятно, прежде всего северной Палестины. Из этой области могли происходить и некоторые части книги Судей. На это, например, указывает употребление {{GHGheb|text=שֶׁ}}, широко распространённого в финикийском (наряду с {{GHGheb|text=אשׁ}}) вместо {{GHGheb|text=אֲשֶׁר}} ({{GHGpar|36}}); впоследствии оно встречается также в книге Ионы, Плаче, Песни Песней, поздних Псалмах и Экклезиасте.}}

{{GHGmargin-letter|2|w}}
{{fs|90%|'''Примечания.''' 1. О диалектальных различиях в библейском иврите имеется лишь одно явное упоминание, а именно в Ju 12:6, согласно которому эфраимляне в некоторых случаях произносили שׁ как ס (см. Marquart, ZAW 1888, p. 151 ff.). Подразумевается ли под «ашдодским языком» иврит или же (совершенно отличный) филистимский диалект, определить невозможно. С другой стороны, некоторые особенности северопалестинских книг (Судей и Осии), возможно, следует объяснять диалектальными различиями; то же относится и к некоторым отклонениям в надписи Меши (см. выше, d). О дальнейшем развитии см. L. Metman, ''Die hebr. Sprache, ihre Geschichte u. lexikal. Entwicklung seit Abschluss des Kanons u. ihr Bau in d. Gegenwart'', Jerusalem, 1906.}}

{{fs|90%|2. Разумеется, что в сохранившихся памятниках древнееврейской литературы&lt;ref&gt;Согласно подсчётам голландского учёного Лёйсдена (Leusden), Танах содержит 5642 различных еврейских и арамейских слова; согласно раввинистическим подсчётам, всего в Торе насчитывается 79 856 слов. См. также {{nowrap|E. Nestle}}, {{GHGcite|title=ZAW}} 1906, S. 283; {{nowrap|H. Strack}}, {{GHGcite|title=ZAW}} 1907, S. 69 ff.; Блау в {{GHGcite|title=Neue masoret. Studien}} ({{GHGcite|title=JQR}} XVI, 357 ff.) исследует число букв и слов, а также деление на стихи в Танахе.&lt;/ref&gt; до нас дошла лишь часть всего богатства древнего языка. Канонические книги Танаха, без сомнения, составляли лишь долю всей национальной еврейской литературы.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>7mns599w3w1s9ucot19otpsz3d8wooh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/3</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148038</id>
    <revision>
      <id>5728189</id>
      <parentid>5698130</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728189</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26384" sha1="q09ezify03rll47wm4vy167yf6g50e8" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ        = Становление грамматики иврита
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ    = 
}}

{{GHGpar-heading|3|Становление грамматики иврита}}

{{fs|90%|Gesenius, {{GHGcite|title=Gesch. der hebr. Sprache}}, §§ 19–39; Oehler, статья {{GHGcite|title=Hebr. Sprache}} в Schmid, {{GHGcite|title=Encykl. des ges. Erziehungs- u. Unterrichtswesens}}, III, S. 346 ff. (во 2. Aufl., перераб. Nestle, S. 314 ff.). См. также указанную выше литературу к §§ 1 и 2; далее Böttcher, {{GHGcite|title=Lehrb. der hebr. Spr.}}, I, Lpz. 1866, p. 30 ff.; {{nowrap|L. Geiger}}, {{GHGcite|title=Das Studium der Hebr. Spr. in Deutschl. vom Ende des XV. bis zur Mitte des XVI. Jahrh.}}, Breslau, 1870; {{nowrap|B. Pick}}, {{GHGcite|title=The Study of the Hebrew Language among Jews and Christians}}, в {{GHGcite|title=Bibliotheca Sacra}}, 1884, p. 450 ff., и 1885, p. 470 ff.; {{nowrap|W. Bacher}}, статья «Grammar» в {{GHGcite|title=Jew. Encyclopaedia}}, vol. VI, New York and London, 1904. См. также примечание к {{GHGpar|3|d|nonumber=1}}.}}

{{GHGmargin-letter|3|a}}
'''1.''' Когда библейский иврит начал постепенно выходить из употребления, а канонизация Танаха приближалась к завершению, евреи стали комментировать и критически обрабатывать свои священные тексты, а иногда и переводить их на разговорные языки тех стран, в которых они жили. Древнейший перевод был выполнен на греческий язык: он начался с Пятикнижия в Александрии при Птолемее Филадельфе, но полностью был завершён лишь позднее так называемыми ''семьюдесятью'' (точнее, 72) ''толковниками'' (LXX). Этот перевод, являвшийся результатом работы разных переводчиков, некоторые из которых ещё обладали живым знанием языка оригинала, предназначался для грекоязычных евреев, особенно александрийских. Несколько позднее в Палестине и Вавилонии стали появляться редакции арамейских переводов, или ''таргумов'' ({{GHGheb|text=תַּרְגּוּמִים}}, т. е. ''переводов''). Толкования, основанные отчасти на предании, относились почти исключительно к гражданскому и ритуальному закону и к догматике и по своей природе были столь же мало научны, как и бо́льшая часть текстологической традиции того времени. Оба вида этой традиции изложены в {{GHGterm|Талмуде}}, первая часть которого, {{GHGterm|Мишна}}, в своей окончательной редакции появилась в конце II века; вторая часть, {{GHGterm|Гемара}}, в одной редакции (''Иерусалимский'', или ''Палестинский'', Талмуд) — к середине IV в., в другой (''Вавилонский Талмуд'') — к середине VI в. н. э. Мишна знаменует собой начало новоеврейской литературы; язык Гемар по большей части арамейский.

{{GHGmargin-letter|3|b}}
'''2.''' Главным событием периода между окончательным оформлением Талмуда и появлением трудов первых грамматиков является вокализация и акцентуация Танаха, который прежде писался сплошным текстом, в соответствии с произношением, принятым в синагогах и ешивах ({{GHGpar|7|h}}, {{GHGpar|7|i|nonumber=1}}), а также составление большей части собрания критических помет, получивших название масора́ ({{GHGheb|text=מָסוֹרָה|translate=traditio|ru=традиция}}).&lt;ref&gt;По поводу названия «масора» (Masora, Massora; см. {{nowrap|E. König}}, {{GHGcite|title=Einleitung in das A.T.}}, S. 38 ff.; {{GHGcite|title=Lehrgeb. d. hebr. Sprache}}, II, 358 ff.) и трудности его удовлетворительного объяснения см. De Lagarde, {{GHGcite|title=Mitteilungen}}, I, 91 ff.

Попытка В. Бахера (W. Bacher, {{GHGcite|title=JQR}} 1891, S. 785 ff.; ср. также C. Levias в {{GHGcite|title=Hebrew Union College Annual}}, Cincinnati, 1904, p. 147 ff.) возвести это слово к {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=20|verse=37}} ({{GHGheb|text=מָסֹרֶת הַבְּרִית}}) была справедливо отвергнута Кёнигом.

Форма {{GHGheb|text=מָסוֹרָה}} (наряду с широко засвидетельствованной {{GHGheb|text=מַסֹּרֶת}}) едва ли может считаться опровергнутой как его аргументами, так и конъектурой Блау {{GHGheb|text=מְסוֹרֶת}} ({{GHGcite|title=JQR}} XII, 241).

Заслуживает внимания наблюдение Левиаса, что у ранних масоретов слово {{GHGheb|text=מסורת}} первоначально обозначало орфографическую традицию, т. е. {{GHGterm|полное}} и {{GHGterm|неполное написание}}, и лишь позднее стало употребляться в более широком смысле «традиции».

G. Wildboer ({{GHGcite|title=ZAW}} 1909, S. 74) отмечает, что поскольку глагол {{GHGheb|text=מסר|translate=передавать}} не встречается в Танахе, он, вероятно, является поздним деноминативом.&lt;/ref&gt; Отсюда текст, который с тех пор передавался в рукописях в строгом единообразии, получил название масоретского.

{{GHGmargin-letter|3|c}}
{{fs|90%|Уже E. F. K. Rosenmüller ({{GHGcite|title=Handbuch für d. Literatur der bibl. Kritik u. Exegese}}, 1797, I, 247; {{GHGcite|title=Vorrede zur Stereotyp-Ausgabe des A.T.}}, Lpz. 1834) полагал, что источником нашего текста Танаха были кодексы одной и той же редакции. J. G. Sommer (см. Cornill, {{GHGcite|title=ZAW}} 1892, S. 309), Olshausen (с 1853 г.) и особенно De Lagarde ({{GHGcite|title=Proverbien}}, 1863, S. 1 ff.) также пытались обосновать вероятность того, что масоретский текст происходит из единого источника.

{{fs|90%|См., однако, E. König в {{GHGcite|title=Ztschr. f. kirchl. Wiss.}}, 1887, S. 279 f., и особенно {{GHGcite|title=Einleitung ins A.T.}}, S. 88 ff. Между прочим, множество фактов, приводимых в соответствующих местах настоящей грамматики, указывают на то, что сама масора отнюдь не однородна, но содержит явные следы различных школ и мнений; ср. H. Strack в {{GHGcite|title=Semitic Studies in Memory of Rev. Dr. Alexander Kohut}}, Berlin, 1897, p. 563 ff.}}

{{fs|90%|Основы истории масоры и формирования масоретской традиции заложил Иоганн Буксторф (Joh. Buxtorf) в своём знаменитом труде {{GHGcite|title=Tiberias seu Commentarius Masorethicus}}, впервые опубликованном в Базеле в 1620 г. как приложение к раввинской Библии 1618 г.}}

{{fs|90%|Из более поздних работ см.: Geiger, {{GHGcite|title=Jüdische Zeitschrift}}, III, 78 ff.; основанную на ней работу Harris в {{GHGcite|title=JQR}}, I, 128 ff., 243 ff.; S. Frensdorff, {{GHGcite|title=Ochla W’ochla}}, Hanover, 1864, и его {{GHGcite|title=Massoretisches Wörterbuch}}, Th. I, Hann. u. Lpz. 1876; Ch. D. Ginsburg, {{GHGcite|title=The Massora compiled from Manuscripts}}, 3 vols., London, 1880 ff., и {{GHGcite|title=Introduction to the Massoretico-critical Edition of the Hebrew Bible}}, London, 1897. [Его текст, воспроизводящий издание Яакова бен-Хаима (Венеция, 1524–1525) с вариантами из рукописей и более ранних изданий, был опубликован в двух томах в Лондоне в 1894 г.; 2-е изд. — 1906; готовится исправленное издание.]}}

{{fs|90%|См. также: H. Hyvernat, {{GHGcite|title=La langue et le langage de la Massore}} (как смесь новоеврейского и арамейского) в {{GHGcite|title=Revue biblique}}, Oct. 1903, p. 529 ff.; его же {{GHGcite|title=Lexique massorétique}}, ibid., Oct. 1904, p. 521 ff., 1905, p. 481 ff., 515 ff.}}

{{fs|90%|Важная работа по использованию масоры для критического исследования текста была проделана З. Бером в изданиях отдельных книг Танаха (за исключением Исхода — Второзакония), публиковавшихся с 1896 г. совместно с Fr. Delitzsch, а с 1891 г. — им одним. См. также {{GHGpar|7|h}}.}}

{{fs|90%|Одним из наиболее важных и древних компонентов масоры являются варианты чтения ''кере'' (Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê; см. {{GHGpar|17}}). Однако пунктуацию текста не следует смешивать с составлением масоры: первая была установлена в более раннее время и является плодом гораздо более тщательной работы. Сама же масора получила окончательное оформление лишь значительно позднее.}}

{{GHGmargin-letter|3|d}}
'''3.''' Первые грамматические труды у евреев появились в начале X века под влиянием арабской науки. Из многочисленных работ по лексике и грамматике Рабби Саадии&lt;ref&gt;По поводу его независимой позиции по отношению к масоретской пунктуации см. Delitzsch, {{GHGcite|title=Comm. zu den Psalmen}}, 4. Aufl., S. 39.&lt;/ref&gt;, помимо комментария к ''Сефер Йецира'' (ed. Mayer-Lambert, pp. 42, 47, 75 et al.), сохранились лишь его пояснения к семидесяти (точнее, девяноста) {{GHGterm|hapax legomena}} в Танахе. Дошедшие до нас сочинения грамматиков Рабби Иегуды Хайюджа (известного также под именем Абу Закария Яхья, около 1000 г.) и Рабби Ионы (Абульвалид Меруан ибн Джанах, около 1030 г.) также были написаны по-арабски, но в большинстве своём переведены на иврит. Авраам бен Эзра (более известный как Абен-Эзра, ум. в 1167 г.) и Рабби Давид Кимхи (ум. около 1235 г.) стали классическими авторами благодаря своим грамматическим трудам, основанным на этих более ранних работах.

{{fs|90%|От этих ранних грамматиков берут свое начало многие принципы классификации и специальные термины, некоторые из которых используются и поныне, как, например, наименование спряжений и слабых глаголов согласно парадигме {{GHGheb|text=פעל}}, некоторые {{GHGterm|voces memoriales}} (мнемоники), такие как {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}} и т.д.&lt;ref&gt;По поводу первых еврейских грамматиков см. Strack und Siegfried, {{GHGcite|title=Lehrb. d. neuhebr. Spr. u. Liter.}}, Karlsr. 1884, p. 107 ff. и предисловия к еврейским словарям Гезениуса и Фюрста (Gesenius und Fürst); Berliner, {{GHGcite|title=Beiträge zur hebr. Gramm. im Talmud u. Midrasch}}, Berlin, 1879; Baer and Strack, {{GHGcite|title=Die Dikduke ha-t&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim des Ahron ben Moscheh ben Ascher u. andere alte grammatisch-massorethische Lehrstücke}}, Lpz. 1879 [и критика P. Kahle’s в {{GHGcite|title=ZDMG}} lv. 170, n. 2]; Ewald und Dukes, {{GHGcite|title=Beiträge z. Gesch. der ältesten Auslegung u. Spracherklärung des A.T.}}, Stuttg. 1844, 3 Bde.; Hupfeld, {{GHGcite|title=De rei grammaticae apud Judaeos initiis antiquissimisque scriptoribus}}, Hal. 1846; W. Bacher, {{GHGcite|title=Die Anfänge der hebr. Gr.}}  в {{GHGcite|title=ZDMG}} 1895, 1 ff. und 335 ff.; и {{GHGcite|title=Die hebr. Sprachwissenschaft vom ''10.'' bis zum ''16.'' Jahrh.}}, Trier, 1892.&lt;/ref&gt;}}

{{GHGmargin-letter|3|e}}
'''4.''' Отцом христианской гебраистики считается Иоганн Рейхлин (ум. в 1522 г.)&lt;ref&gt;Мощный стимул этим исследованиям, как и следовало ожидать, дало распространение книгопечатания: сначала была напечатана Псалтирь (1477), затем Тора в Болонье (1482); первое полное издание Библии, напечатанное в Сончино, появилось в 1488 г.; см. описание первых двадцати четырёх изданий (до 1528 г.) у Ginsburg, {{GHGcite|title=Introduction}}, p. 779 ff.&lt;/ref&gt;, который также много сделал для изучения греческой литературы. Как и последующие грамматики вплоть до Иоганна Буксторфа Старшего (ум. в 1629 г.), он в значительной мере опирался на еврейскую грамматическую традицию. Лишь с середины XVII столетия область исследований постепенно расширяется; изучение родственных языков, предпринятое главным образом представителями голландской школы — Албертом Схюлтенсом (ум. в 1750 г.) и Н. В. Шрёдером (ум. в 1798 г.), — оказалось весьма плодотворным для грамматики иврита.

{{GHGmargin-letter|3|f}}
'''5.''' Прогресс гебраистики в девятнадцатом столетии&lt;ref&gt;Довольно полный обзор литературы на эту тему до 1850 г. можно найти у Steinschneider {{GHGcite|title=Bibliogr. Handb. f. hebr. Sprachkunde}}, Lpz. 1859.&lt;/ref&gt; 
прежде всего связан с именами В. Гезениуса (родился в Нордхаузене 3-го февраля 1786 г; с 1810 г. был профессором в Галле, где и умер 23-го октября 1842 г.), который уделял самое большое внимание всестороннему наблюдению и ясному изложению представленных языковых явлений; Г. Эвальду (ум. в 1875 г. в Геттингене; {{GHGcite|title=Krit. Gramm. der Hebr. Spr.}}, Lpz. 1827; {{GHGcite|title=Ausführl. Lehrb. d. hebr. Spr.}}, 8. Ausg., Gött. 1870), стремившемуся свести языковые формы к общим законам и к логическому объяснению последних; Ю. Ольсхаузена (ум. в 1875 г. в Берлине; {{GHGcite|title=Lehrb. der hebr. Sprache}}, Brunswick, 1861), который пытался вывести существующее состояние языка из предполагаемых прасемитских форм, сохранившихся, по его мнению, в древнеарабском языке. F. Böttcher ({{GHGcite|title=Ausführl. Lehrb. d. hebr. Spr., hrsg. von F.Mühlau}}, 2 Bde., Lpz. 1866–8) предпринял попытку представить исчерпывающий обзор языковых явлений, а также объяснить их исключительно в рамках иврита. С другой стороны, B. Stade ({{GHGcite|title=Lehrb. der hebr. Gr.}}, I. Th. Lpz. 1879), применил строго научный метод в попытке свести системы Эвальда и Ольсхаузена к более фундаментальному единству. Э. Кёниг&lt;ref&gt;{{GHGcite|title=Historisch-krit. Lehrgeb. der hebr. Sprache mit steter Beziehung auf Qimchi und die anderen Autoritäten}}: I, {{GHGcite|title=Lehre von der Schrift, der Aussprache, dem Pron. u. dem Verbum}}, Lpz. 1881; II, 1: {{GHGcite|title=Abschluss der speziellen Formenlehre u. generelle Formenl.}}, 1895; II, 2: {{GHGcite|title=Historisch-kompar. Syntax d. hebr. Spr.}}, 1897.&lt;/ref&gt; свое доскональное исследование фонологии и морфологии начинает с точки, достигнутой ранними еврейскими грамматиками (во второй части «с общего сопоставления с семитскими языками»), и вместо обычного догматического метода принимает на себя труд повторного обсуждения спорных вопросов грамматики. Также и синтаксис Кёниг «старался трактовать во многих аспектах так, чтобы его можно было рассматривать как часть общесемитского синтаксиса».

Среди работ еврейских учёных особого внимания заслуживает грамматика С. Д. Луццато, написанная по-итальянски (Падуя, 1853–1869).

Вот основные требования, предъявляемые к исследователям древних языков:
# они должны ''рассмотреть'' существующие языковые явления как можно полнее и точнее и ''описать'' их, выявив их органическую взаимосвязь (эмпирический и историко-критический элемент);
# они должны стремиться ''объяснить'' эти факты — отчасти путем их сопоставления друг с другом и с явлениями родственных языков, отчасти исходя из общих законов языкознания (логический элемент).

{{GHGmargin-letter|3|g}}
{{fs|90%|Это рассмотрение языковых явлений всё более приводило к осознанию того, что первоначальный текст Танаха повреждён в гораздо большей степени, чем предполагалось ранее, хотя уже было известно множество разночтений в параллельных местах: {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=2|verse=2 ff.}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=Mi|chapter=4|verse=1 ff.}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=36}}–{{GHGbible-ref|book=Is|chapter=39|hidebook=1}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=18|verse=13}}–{{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=20|verse=19|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=52}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=24|verse=18}}–{{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=25|verse=30|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=22}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=18}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=14}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=53}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=40|verse=14 ff.}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=70}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=108}} {{=}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=57|verse=8 ff.}} и {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=60|verse=7 ff.|hidebook=1}}; см. также параллели между Книгой Паралипоменон и более древними историческими книгами и работу F. Vodel, {{GHGcite|title=Die konsonant. Varianten in den doppelt überlief. poet. Stücken d. masoret. Textes}}, Lpz. 1905. На масштабы и причины испорченности масоретского текста проливают свет недавно обнаруженные фрагменты еврейского текста книги Бен Сира; см. Smend, {{GHGcite|title=Gött. gel. Anz.}}, 1906, S. 763.}}

{{fs|90%|В подавляющем большинстве случаев причинами ''непреднамеренной'' порчи текста являются: смешение сходных букв, наблюдавшееся уже в древнем, так называемом «финикийском» письме; перестановка или пропуск отдельных букв, слов и даже целых предложений, которые затем часто дописывались на полях и впоследствии вставлялись обратно в текст в неправильном месте; такой пропуск обычно вызывается гомеотелевтоном (см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 171 ff.), т. е. тем, что взгляд писца перескакивает на следующее такое же или похожее слово. К этому можно добавить диттографию, т. е. ошибочное повторение букв, слов и даже предложений; противоположное явление — гаплографию; и, наконец, неправильное деление на слова (см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 158 ff.), поскольку на определённом этапе передачи текста деление на слова ещё отсутствовало.&lt;ref&gt;Это так называемое {{GHGterm|scriptio continua}} встречается также в финикийских надписях. Напротив, в надписи Меши слова всегда отделяются точкой (также и в силоамской надписи; см. фотографию на вкладыше), а конец предложения часто отмечается штрихом.&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|Таким образом, развитие грамматики тесно связано с развитием {{GHGterm|текстологии}}. Систематические занятия последней начались лишь в последние десятилетия; см. особенно Doorninck о {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=1}}–{{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=16|hidebook=1}}, Leid. 1879; Wellhausen, {{GHGcite|title=Text der Bb. Sam.}}, Gött. 1871; Cornill, {{GHGcite|title=Ezechiel}}, Lpz. 1886; Klostermann, {{GHGcite|title=Bb. Sam. u. d. Kön.}}, Nördl. 1887; Driver, {{GHGcite|title=Notes on the Hebr. text of the Books of Sam.}}, Oxf. 1890; Klostermann, {{GHGcite|title=Deuterojesaja}}, Munich, 1893; Oort, {{GHGcite|title=Textus hebr. emendationes}}, Lugd. 1900; Burney on {{GHGcite|title=Kings}}, Oxf. 1903; комментарии Марти и Новака; {{GHGcite|title=Internat. Crit. Comm.}}; Kautzsch, {{GHGcite|title=Die heil. Schriften des A.T.}}, 2. Aufl., 1909–10. Роскошное критическое издание Танаха с полным текстологическим комментарием и выделением цветной печатью различных документов издаётся Гауптом в {{GHGcite|title=The Sacred Books of the Old Test.}}, Lpz. и Baltimore, 1893 ff. (вышло шестнадцать частей; должны появиться Исход, Второзаконие, Малые Пророки и Мегиллот). Kittel, {{GHGcite|title=Biblia hebraica}}, 2. Aufl., 1909, — масоретский текст Яакова бен-Хаима (см. {{GHGpar|3|c|nonumber=1}}), содержащий ценный подбор вариантов из разных версий и предлагаемые исправления.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>q09ezify03rll47wm4vy167yf6g50e8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/4</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148039</id>
    <revision>
      <id>5728194</id>
      <parentid>5698132</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728194</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2746" sha1="jz0b73tg1jbjftqc0nsvdkh8pn6v51j" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Структура и содержание настоящей Грамматики
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|4|Структура и содержание настоящей Грамматики}}

Структура и содержание грамматики иврита соответствует трем составным частям любого языка: 1) артикулируемые ''звуки'', представленные ''буквами'' и объединенные в ''слоги''; 2) ''слова''; 3) ''предложения''.

Первая часть (''фонетика''), соответственно, посвящена изучению ''звуков'' и их передаче на письме. Она описывает природу и взаимоотношения звуков языка, излагает произношение письменных знаков (орфоэпию) и принятые правила письма (орфографию). Затем она рассматривает объединение звуков в слоги и слова и излагает законы и условия, согласно которым такое объединение происходит.

Вторая часть (''морфология'') посвящена изучению слов как ''частей речи''. Она рассматривает: 1) {{GHGterm|словообразование}}, т. е. образование различных частей речи из корней или друг из друга; 2) {{GHGterm|словоизменение}}, т. е. различные формы слов в зависимости от их роли в словосочетании или предложении.

Третья часть (''синтаксис'', или словосочинение) имеет своей целью показать, как словообразование и словоизменение используются в языке для передачи различных оттенков понятий и как другие понятия, для которых в языке не существует специальных форм, выражаются иными средствами; кроме того, она излагает законы, согласно которым части речи объединяются в ''предложения'' (учение о предложении, синтаксис в узком смысле).

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>jz0b73tg1jbjftqc0nsvdkh8pn6v51j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/5</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148040</id>
    <revision>
      <id>5728195</id>
      <parentid>5698649</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728195</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="61065" sha1="7fw4svzhknwfd14oitqzvdhl5cs0ev7" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Согласные: их написание и название
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}
{{heading|25|ЧАСТЬ ПЕРВАЯ}}
{{heading|25|ФОНЕТИКА, ИЛИ ЗВУКИ И БУКВЫ}}

{{heading|24|ГЛАВА I}}
{{heading|24|ОТДЕЛЬНЫЕ ЗВУКИ И БУКВЫ}}

{{GHGpar-heading|5|Согласные: их написание и название}}

&lt;center&gt;(См. таблицу алфавитов.)&lt;/center&gt;

{{fs|90%|Среди обширной литературы на эту тему особого внимания заслуживают: A.&amp;nbsp;Berliner, {{GHGcite|title=Beiträge zur hebr. Gramm.}}, Berlin, 1879, S. 15 ff. (об именах, написании и произношении согласных в Талмуде и Мидраше); H.&amp;nbsp;Strack, {{GHGcite|title=Schreibkunst u. Schrift bei d. Hebräern}}, {{GHGcite|title=PRE}}, 3. Aufl., Lpz. 1906, S. 766 ff.; Benzinger, {{GHGcite|title=Hebr. Archäologie}}, 2. Aufl., Tübingen, 1907, S. 172 ff.; Nowack, {{GHGcite|title=Lehrbuch d. hebr. Archäologie}}, 2. Aufl., Freiburg, 1894, I, 279 ff.; Lidzbarski, {{GHGcite|title=Handbuch d. nordsem. Epigraphik}}, Weimar, 1898, I, 173 ff.; его же {{GHGcite|title=Hebrew Alphabet}} в {{GHGcite|title=Jewish Encyclopaedia}}, I, 1901, p. 439 ff. (а также его же {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 316 ff.); его же {{GHGcite|title=Die Namen der Alphabetbuchstaben}} в {{GHGcite|title=Ephemeris}}, II, 125 ff.; Kenyon, art. {{GHGcite|title=Writings}} в {{GHGcite|title=Dictionary of the Bible}}, IV, Edinb. 1902, p. 944 ff.; Nöldeke, {{GHGcite|title=Die semit. Buchstabennamen}} в {{GHGcite|title=Beitr. zur semit. Sprachwiss.}}, Strassb. 1904, S. 124 ff.; F.&amp;nbsp;Praetorius, {{GHGcite|title=Ueber den Ursprung des kanaan. Alphabets}}, Berlin, 1906; Grimme, {{GHGcite|title=Zur Genesis des semit. Alphabets}} в {{GHGcite|title=ZA}}, XX, 1907, S. 49 ff.; R.&amp;nbsp;Stübe, {{GHGcite|title=Grundlinien zu einer Entwickelungsgesch. d. Schrift}}, Münch., 1907; Jermain, {{GHGcite|title=In the Path of the Alphabet}}, Fort Wayne, 1907; L.&amp;nbsp;Blau, {{GHGcite|title=Studien zum althebr. Buchwesen}}, etc., Strassb. 1902, и его же {{GHGcite|title=Über den Einfluß des althebr. Buchwesens auf die Originale}}, etc., в {{GHGcite|title=Festschr. zu Ehren A. Berliners}}, Frkf. 1903.}}

{{fs|90%|Лучшие таблицы алфавитов принадлежат J.&amp;nbsp;Euting в G.&amp;nbsp;Bickell’s {{GHGcite|title=Outlines of Heb. Gram.}}, перев. S.&amp;nbsp;I.&amp;nbsp;Curtiss, Lpz. 1877; а также в Part&amp;nbsp;VII {{GHGcite|title=Oriental Series}} Лондонского палеографического общества, 1882; самые подробные — в Chwolson’s {{GHGcite|title=Corpus inscr. Hebr.}}, Petersburg, 1882, и у Lidzbarski в {{GHGcite|title=Jewish Encycl.}} (см. выше).}}

{{GHGmargin-letter|5|a}}
'''1.''' Ныне используемое еврейское письмо, которым написаны рукописи Танаха и напечатаны наши издания Библии, обычно называется {{GHGterm|квадратным письмом}} ({{GHGheb|text=כְּתָב מְרֻבָּע}}), а также {{GHGterm|ассирийским письмом}} ({{GHGheb|text=כְּ׳ אַשּׁוּרִי}}),&lt;ref&gt;Название {{GHGheb|text=אַשּׁוּר}} (Ассирия) употреблено здесь в широком смысле и относится ко всем средиземноморским странам, населенным арамеями; см. Stade в {{GHGcite|title=ZAW}} 1882, S. 292 f. О других названиях древнееврейского письма см. G. Hoffmann, ibid. 1881, p. 334 ff.; Buhl, {{GHGcite|title=Canon and Text of the O.T.}}, Lpz. 1891, S. 202.&lt;/ref&gt; однако оно не является тем письмом, которое употреблялось изначально. {{GHGterm|Древнееврейское}} (или {{GHGterm|древнеханаанское}})&lt;ref&gt;Здесь молчаливо предполагается, что от него произошли ''все'' семитские алфавиты. Однако Преториус ({{GHGcite|title=ZDMG}} 1909, S. 189 ff.) привел убедительные доводы в пользу того, что южносемитский алфавит произошел не от письма Меши или родственного ему письма примерно той же древности, а от некоторого неизвестного и ''намного'' более древнего письма ''(прим. к англ. переводу)''.&lt;/ref&gt; письмо известно нам по публичным памятникам середины IX и второй половины VIII века до н. э., таким как надпись Меши и Силоамская надпись. Надписи на маккавейских монетах II века до н. э., а также на древних геммах, обнаруживают еще значительное сходство с этими формами (см. {{GHGpar|2|d}}). С этим древнееврейским письмом почти полностью тождественно финикийское (см. {{GHGpar|1|k}}, {{GHGpar|2|f}} и таблицу алфавитов).

По аналогии с историей других видов письма можно предположить, что из этого монументального письма — и наряду с ним — развился более новый, каллиграфически более округлый шрифт для письма на мягком материале (коже, коре, папирусе и др.). Этот шрифт сохранили самаритяне после их отделения от евреев, тогда как евреи постепенно&lt;ref&gt;О влиянии переходного смешения ранних и поздних форм на формирование текста см. R. Kittel, {{GHGcite|title=Über die Notwendigk. der Herausg. einer neuen hebr. Bibel}}, Lpz. 1901, S. 20 ff.; L. Blau, {{GHGcite|title=Wie lange stand die althebr. Schrift bei den Juden im Gebrauch?}} в {{GHGcite|title=Kaufmanngedenkbuch}}, Breslau, 1900, S. 44 ff.&lt;/ref&gt; (между VI и IV веками) перешли на арамейское письмо. Из него постепенно возникло (примерно с IV до середины II века до н. э.) так называемое {{GHGterm|квадратное письмо}}, которое поэтому обнаруживает значительное сходство с сохранившимися формами арамейского письма — такими как египетско-арамейское, набатейское и особенно пальмирское.

Среди еврейских надписей древним квадратным письмом надпись из Арак эль-Эмира (27 км к северо-востоку от устья Иордана), вероятно, относится к 183 г. до н. э.&lt;ref&gt;А не к 176 г., как считалось ранее. Driver и Lidzbarski теперь правильно читают {{GHGheb|text=ערביה}}, а не {{GHGheb|text=טוביה}}.&lt;/ref&gt;

{{fs|90%|Еврейские надписи на саркофагах времени Иисуса, обнаруженные в Иерусалиме в 1905 г., почти без исключения выполнены чистым квадратным письмом. Оно мало менялось на протяжении веков (поэтому возраст еврейских рукописей трудно определить по начертанию письма). Древнейшим известным нам библейским фрагментом является найденный в 1902 г. папирус Нэша, содержащий Десять заповедей и начало {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=6|verse=4 f.}}, — конец I или начало II века н. э. (см. N. Peters, {{GHGcite|title=Die älteste Abschr. der 10 Gebote}}, Freibg. i. B. 1905). Среди полных рукописей Танаха древнейшей, по всей видимости, является рукопись 820–850 гг. н. э., описанная Гинзбургом ({{GHGcite|title=Introd.}}, p. 469 ff.), первая в списке шестидесяти основных рукописей; следующей по времени идет каирский кодекс Моше бен Ашера (897; см. статью ‘Scribes’ в {{GHGcite|title=Jew. Encycl.}}, vol. XI, и Gottheil в {{GHGcite|title=JQR}} 1905, p. 32). Датировка кодекса ''prophetarum Babylon. Petropol.'' (см. примечание к {{GHGpar|8|g}}) вполне надежна.}}

{{fs|90%|В синагогальных свитках различаются шрифт Тама (приписываемый Раббену Таму, внуку Раши — рабби Ицхаки, XII век), характеризующийся прямыми штрихами, углами и коронками (tāgîn), — в немецких и польских рукописях, — и «чужеземный» шрифт с закругленными буквами и коронками — в испанских рукописях. См. также E. König, {{GHGcite|title=Einl. in das A.T.}}, Bonn, 1893, S. 16 ff.}}

{{GHGmargin-letter|5|b}}
'''2.''' Алфавит состоит, как и все семитские алфавиты, только из согласных, числом двадцать два, однако некоторые из них могут обозначать также гласные. Приводимая ниже таблица дает их начертание, название, произношение и числовое значение (см. {{GHGpar|5|k|nonumber=1}}):

{| class=&quot;prettytable&quot; width=&quot;100%&quot; style=&quot;font-size:90%;&quot;
! Начертание
! Название
! Произношение
! Числовое значение
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=א}}
| ''ʾĀlĕph'', ''А́леф''
| ''ʾ'', spiritus lenis (гортанная смычка или отсутствие согласного)
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;1&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ב}}
| ''Bêth'', ''Бет''
| ''b'' (''bh'', но см. {{GHGpar|6|n}}); ''б'', ''в''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;2&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ג}}
| {{nowrap|''Gimĕl'' (''Giml''), ''Ги́мель''}}
| ''g'' (''gh'', но см. {{GHGpar|6|n}}); ''г'', южнорусск. ''г''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;3&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ד}}
| ''Dālĕth'', ''Да́лет''
| ''d'' (''dh'', но см. {{GHGpar|6|n}}); ''д'', англ. звонкий ''th''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;4&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ה}}
| ''Hē''
| англ. или нем. ''h''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;5&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ו}}
| {{nowrap|{{GHGterm|Wāw}} (''Wāu''), ''Вав''}}
| англ. ''w'' (''u'')&lt;ref name=&quot;philippi&quot;&gt;Philippi, {{GHGcite|title=Die Aussprache der semit. Consonanten {{GHGheb|text=ו}} und {{GHGheb|text=י}}}}, в {{GHGcite|title=ZDMG}} 1886, S. 639 ff., 1897, S. 66 ff., подробно обосновывает тезис о том, что семитские {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} несомненно выполняют функцию согласных, но по природе своей являются гласными, соответственно ''u'' и ''i'', т. е. полугласными. См. {{GHGpar|8|m}}.&lt;/ref&gt;
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;6&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ז}}
| ''Zājin'', ''За́йн''
| ''z''; ''з''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;7&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ח}}
| ''Ḥêth'', ''Хет''
| ''ḥ'', сильный гортанный звук
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;8&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ט}}
| ''Ṭêth'', ''Тет''
| ''ṭ'', эмфатический ''t''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;9&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=י}}
| ''Jôd'', ''Йод''
| ''j'' (''i'')&lt;ref name=&quot;philippi&quot; /&gt;; ''й'', ''и''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;10&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{nowrap|{{GHGheb|text=כ‍}}, конечная форма {{GHGheb|text=ך}}}}
| ''Kaph'', ''Каф''
| ''k'' (''kh'', но см. {{GHGpar|6|n}}); ''к'', ''х''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;20&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ל}}
| ''Lāmĕd'', ''Ла́мед''
| ''l''; ''л''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;30&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{nowrap|{{GHGheb|text=מ‍}}, конечная форма {{GHGheb|text=ם}}}}
| ''Mêm'', ''Мем''
| ''m''; ''м''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;40&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{nowrap|{{GHGheb|text=נ‍}}, конечная форма {{GHGheb|text=ן}}}}
| ''Nûn'', ''Нун''
| ''n''; ''н''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;50&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ס}}
| ''Sāmĕkh'', ''Са́мех''
| ''s''; ''с''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;60&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ע}}
| ''ʿÁyĭn'', ''А́йн''
| ''ʿ'', особый гортанный звук (см. ниже)
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;70&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{nowrap|{{GHGheb|text=פ}}, конечная форма {{GHGheb|text=ף}}}}
| ''Pê'', ''Пей''
| ''p'' (''f'', см. {{GHGpar|6|n}}); ''п'', ''ф''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;80&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{nowrap|{{GHGheb|text=צ‍}}, конечная форма {{GHGheb|text=ץ}}}}
| ''Ṣādê'', ''Ца́де''
| ''ṣ'', эмфатический ''s''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;90&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ק}}
| ''Qôph'', ''Коф''
| ''q'', сильный задненебный ''k''&lt;ref&gt;Обозначение этого звука латинским ''q'' очень уместно, поскольку он находится в алфавите на месте семитского {{GHGheb|text=ק}} (греч. {{lang|grc|κόππα}}).&lt;/ref&gt;
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;100&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ר}}
| ''Rêš'', ''Реш''
| ''r''; ''р''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;200&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=שׂ}}
| ''Śîn'', ''Син''
| ''ś''; ''с''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;300&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=שׁ}}
| ''Šîn'', ''Шин''&lt;ref&gt;Нестле ({{GHGcite|title=Actes du onzième Congrès... des Orientalistes}}, 1897, IV. 113 ff.) показал, что исходный порядок был {{GHGheb|text=שׁ}}, {{GHGheb|text=שׂ}}.&lt;/ref&gt;
| ''š''; ''ш''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;300&lt;/div&gt;
|-valign=&quot;top&quot;
| {{GHGheb|text=ת}}
| {{nowrap|''Tāw'' (''Tāu''), ''Тав''}}
| ''t'' (''th'', но см. {{GHGpar|6|n}}); ''т'', англ. глухой ''th''
| &lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;400&lt;/div&gt;
|}

{{GHGmargin-letter|5|c}}
'''3.''' Как видно из таблицы, пять букв имеют особую форму на конце слова. Такие формы называются {{GHGterm|конечными}}. Эти буквы были объединены еврейскими грамматистами в мнемоническое слово {{GHGheb|text=כַּמְנֶפֶץ}} {{GHGpron|камне́фец}}, или, скорее (A.&amp;nbsp;Müller и Stade), {{GHGheb|text=כַּמְנַפֵּץ}}, т. е. {{GHGtranslate|как разбивающий на куски}}.&lt;ref&gt;В Талмуде, не в алфавитном порядке, {{GHGheb|text=מִן־צֹֽפְךָ|translate=от твоего наблюдателя}}, т. е. {{GHGtranslate|пророка}}. См. обсуждение этих мнемонических слов у Nestle, {{GHGcite|title=ZAW}} 1907, S. 119 ff.; König, Bacher (который предпочитает читать {{GHGheb|text=מִן־צֹפַיִךְ}} = исходящий {{GHGtranslate|от твоих пророков}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=52|verse=8}}), Krauss, Marmorstein, ibid., S. 278 ff. Все двадцать две буквы, вместе с их конечными формами, встречаются в {{GHGbible-ref|book=Zp|chapter=3|verse=8}}.&lt;/ref&gt; Из них {{GHGheb|text=ך}}, {{GHGheb|text=ן}}, {{GHGheb|text=ף}} и {{GHGheb|text=ץ}} отличаются от основных форм тем, что их вертикальная линия продолжается дальше вниз, тогда как у обычных форм она скругленно загибается влево.&lt;ref&gt;Chwolson, {{GHGcite|title=Corpus Inscr. Hebr.}}, Sp. 68, справедливо замечает, что более древние формы этих букв сохранились в {{GHGterm|literae finales|ru=конечных буквах}}. Примеры этого восходят ко времени Иисуса.&lt;/ref&gt; Конечная буква {{GHGheb|text=ם}} полностью замкнута.

{{GHGmargin-letter|5|d}}
'''4.''' Буквы пишутся и читаются справа налево.&lt;ref&gt;То же было и в греческом, который окончательно перешел на противоположное направление письма около 400 г. до н. э. По поводу письма {{GHGterm|boustrophēdon}} (попеременно в разных направлениях) в раннем греческом, раннем сабейском и в сафских надписях первых трех веков н. э. см. Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 116 f.&lt;/ref&gt; Слова обычно не переносились со строки на строку;&lt;ref&gt;Это не относится к ранним надписям и печатям. См. надпись Меши, II. 1–5, 7, 8 и др., и силоамскую надпись 2, 3, 5. Там перенос слов является правилом.&lt;/ref&gt; однако, чтобы не оставлять пустого места в конце строки в рукописях и печатных текстах, некоторые буквы в конце или середине строки пишутся более широко. В наших печатных текстах таких {{GHGterm|literae dilatabiles|ru=расширяемые буквы}} пять:

::{{GHGheb|text=ﬡ ﬣ ﬥ ﬨ ﬦ}}

(мнемоническое слово {{GHGheb|text=אֲהַלְתֶּם}} {{GHGpron|ʾ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;haltèm}}). В некоторых рукописях для этой цели используются и другие подходящие буквы, такие как {{GHGheb|text=ד}}, {{GHGheb|text=כ}}, {{GHGheb|text=ר}}; см. Strack в {{GHGcite|title=Theol. Lehrb.}}, 1882, № 22; Nestle, {{GHGcite|title=ZAW}} 1906, S. 170 f.

{{GHGmargin-letter|5|e}}
{{fs|90%|'''Замечания.''' 1. Формы букв первоначально представляли изображения предметов, названия которых начинались с согласного, представляемого соответствующей буквой (принцип ''акрофонии''). Так ''jôd'', в ранних версиях алфавита — упрощенное изображение руки, на самом деле означает руку (евр. {{GHGheb|text=יָד}}), но как буква передает звук {{GHGheb|text=י}} (''j''), с которого начинается это слово; {{GHGterm|ʿajĭn}}, первоначально {{GHGtranslate|круг}}, собственно {{GHGtranslate|глаз}} ({{GHGheb|text=עַ֫יִן}}), передает согласный {{GHGheb|text=ע}}. Особенно в финикийском алфавите сходство начертаний букв с обозначаемыми ими предметами в значительной степени видно до сих пор (см. таблицу), а некоторые буквы ({{GHGheb|text=ג}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=ז}}, {{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=ש}}) сохранили это сходство и в квадратном письме. Другой вопрос, были ли все нынешние названия букв даны изначально или же возникли как результат более поздней, и не всегда правильной интерпретации изображений; тем более что в период между 1500 и 1000 гг. до н. э. первоначальные формы могли претерпеть существенные изменения.}}

{{GHGmargin-letter|5|f}}
{{fs|90%|Общепринятое значение нынешних названий букв&lt;ref&gt;Мы располагаем греческой транскрипцией еврейских имен начиная с V в. до н. э. Септуагинта приводит их (почти в той же форме, как и Евсевий, {{GHGcite|title=Praep. Evang.}} 10, 5) в {{GHGbible-ref|book=La|chapter=1}}–{{GHGbible-ref|book=La|chapter=4|hidebook=1}}; их приводят также многие списки Вульгаты (например, амиатинский кодекс) в {{GHGbible-ref|book=PsPs|chapter=111}}, {{GHGbible-ref|book=PsPs|chapter=112|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=PsPs|chapter=119|hidebook=1}}, но с многочисленными отклонениями от общепринятых форм и нередко в более близком к традиционному {{GHGterm|еврейскому}} произношении. Среди прочего следует отметить формы {{GHGterm|deleth}} (и {{GHGterm|delth}}), {{GHGterm|zai}}, {{GHGterm|sen}} (в Септуагинте также {{lang|grc|χσεν}}, ср. евр. {{GHGheb|text=שֵׁן|translate=зуб}}) вместо {{GHGterm|daleth}}, {{GHGterm|zain}}, {{GHGterm|šîn}}. См. таблицы у Nöldeke, {{GHGcite|title=Beiträge zur sem. Sprachwiss.}}, S. 126 f. Согласно его мнению (также Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 134), форма и названия букв указывают на финикийское происхождение алфавита, поскольку {{GHGterm|alf}}, {{GHGterm|bêt}}, {{GHGterm|dalt}}, {{GHGterm|wāw}}, {{GHGterm|tāw}}, {{GHGterm|pei}} (= {{GHGterm|pê}}, {{GHGterm|pî}}, «рот») и гласный в {{lang|grc|ῥῶ}} (= {{GHGterm|rōš}}, «голова») — все еврейско-финикийские.&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;Толкования названий букв, приводимые здесь, в значительной степени восходят к традиционной семитологической интерпретации XIX&amp;nbsp;в. и основаны на предположении акрофонического принципа раннего алфавита. Хотя для ряда букв (напр., {{GHGheb|text=אָלֶף}}, {{GHGheb|text=בֵּית}}, {{GHGheb|text=גִּמֶל}}, {{GHGheb|text=דָּלֶת}}) такие объяснения считаются вполне вероятными, для многих других значение первоначальных названий остается неясным или спорным. См. Nöldeke, {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, Strassburg, 1904, S.&amp;nbsp;124&amp;nbsp;ff.; Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris für semitische Epigraphik}}, I, Giessen, 1902, S.&amp;nbsp;133&amp;nbsp;ff.; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982; Rollston, {{GHGcite|title=Writing and Literacy in the World of Ancient Israel}}, Atlanta, 2010. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; таково: {{GHGheb|text=אָלֶף|translate=бык}}, {{GHGheb|text=בֵּית|translate=дом}}, {{GHGheb|text=גִּמֶל|translate=верблюд}} (согласно Лидзбарскому, см. ниже, возможно, первоначально {{GHGheb|text=גַּרְזֶן|translate=топор}} или {{GHGtranslate|мотыга}}), {{GHGheb|text=דָּלֶת|translate=дверь}} (собственно {{GHGtranslate|дверное полотно}}; согласно Лидзбарскому, возможно {{GHGheb|text=דַּד|translate=женская грудь}}), {{GHGheb|text=הֵא}} ({{GHGtranslate|отверстие для воздуха}}?; {{GHGtranslate|решетчатое окно}}?), {{GHGheb|text=וָו|translate=крюк, гвоздь}}, {{GHGheb|text=זַיִן|translate=оружие}} (согласно Нестле и по сравнению с греческим названием {{lang|grc|ζῆτα}}, скорее {{GHGheb|text=זַיִת|translate=олива}})&lt;ref&gt;Нестле предположил, что имя буквы могло первоначально быть {{GHGheb|text=זַיִת}} «олива», исходя из сопоставления с греч. {{lang|grc|ζῆτα}}. Эта гипотеза получила известность в литературе XIX&amp;nbsp;в., однако большинство исследователей предпочитает традиционное объяснение {{GHGheb|text=זַיִן}} «оружие», лучше согласующееся с формой древней буквы. См. Nestle, {{GHGcite|title=Actes du onzième Congrès international des Orientalistes}}, IV, Paris, 1897, p.&amp;nbsp;113&amp;nbsp;ff.; Nöldeke, {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, Strassburg, 1904, S.&amp;nbsp;125; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982, p.&amp;nbsp;51. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=חֵית|translate=ограждение, забор}} (но, возможно, отличается от {{GHGheb|text=ה}} только левым штрихом), {{GHGheb|text=טֵית}} ({{GHGtranslate|изгиб}}?; по другому мнению {{GHGtranslate|бурдюк}} или {{GHGtranslate|змея}}; возможно также отличается от {{GHGheb|text=ת}} лишь обведенным кружком)&lt;ref&gt;Значение имени буквы {{GHGheb|text=טֵית}} остается неясным. Предлагавшиеся объяснения («изгиб», «бурдюк», «змея») восходят главным образом к гипотезам XIX&amp;nbsp;в. и не получили общего признания. В современной семитистике обычно считается, что первоначальное значение названия утрачено. См. Nöldeke, {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, Strassburg, 1904, S. 124&amp;nbsp;ff.; Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris für semitische Epigraphik}}, I, Giessen, 1902, S. 134&amp;nbsp;ff.; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982, p.&amp;nbsp;52&amp;nbsp;ff. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=יוֹד|translate=рука}}, {{GHGheb|text=כַּף|translate=ладонь, согнутая рука}}, {{GHGheb|text=לָמֶד|translate=бычье стрекало}}, {{GHGheb|text=מַיִם|translate=вода}}, {{GHGheb|text=נוּן|translate=рыба}} (согласно Лидзбарскому, возможно, первоначально {{GHGheb|text=נָחָשׁ|translate=змея}}, как в эфиопском), {{GHGheb|text=סָמֶךְ|translate=опора}} (возможно результат расширения буквы {{GHGheb|text=ז}})&lt;ref&gt;Обычное объяснение имени буквы {{GHGheb|text=סָמֶךְ}} как «опора» (ср. гл. {{GHGheb|text=סמך}} «поддерживать») является традиционным, однако связь с формой древнего знака остается не вполне ясной. Некоторые исследователи полагают, что название могло возникнуть позднее как вторичная интерпретация формы буквы. См. Nöldeke, {{GHGcite|title=Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft}}, S.&amp;nbsp;126; Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, S.&amp;nbsp;135; Cross, {{GHGcite|title=Early Alphabetic Scripts}}, in: {{GHGcite|title=The Bible and the Ancient Near East}}, Garden City, 1961, p.&amp;nbsp;133&amp;nbsp;ff. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=עַיִן|translate=глаз}}, {{GHGheb|text=פֵּא}} (также {{GHGheb|text=פֵּי|translate=рот}}), {{GHGheb|text=צָדֵי}} ({{GHGtranslate|рыболовный крючок}}?), {{GHGheb|text=קוֹף}} ({{GHGtranslate|игольное ушко}}; согласно другим — {{GHGtranslate|затылок}}; по Лидзбарскому, возможно {{GHGheb|text=קֶשֶׁת|translate=лук}})&lt;ref&gt;Традиционные объяснения имени буквы {{GHGheb|text=קוֹף}} («игольное ушко», «затылок») восходят к более ранней филологической традиции и ныне часто считаются маловероятными. В современной литературе нередко предполагается связь с словом {{GHGheb|text=קוֹף}} «обезьяна», засвидетельствованным в позднем еврейском и арамейском. См. Albright, {{GHGcite|title=The Proto-Sinaitic Inscriptions and Their Decipherment}}, Cambridge, Mass., 1966, p.&amp;nbsp;21&amp;nbsp;ff.; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982, p.&amp;nbsp;64; Rollston, {{GHGcite|title=Writing and Literacy in the World of Ancient Israel}}, Atlanta, 2010, p.&amp;nbsp;18&amp;nbsp;ff. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=רֵישׁ|translate=голова}}, {{GHGheb|text=שִׁין|translate=зуб}}, {{GHGheb|text=תָּו|translate=знак, крест}}.}}

{{GHGmargin-letter|5|g}}
{{fs|90%|Можно с уверенностью предположить, что этот алфавит возник не ранее (или лишь немногим ранее) XV&amp;nbsp;в. до н. э., поскольку иначе таблички эль-Амарны не были бы написаны исключительно клинописью.&lt;ref&gt;При раскопках Иерихона в апреле 1907&amp;nbsp;г. Э. Зеллин обнаружил ручку от кувшина с ханаанскими буквами {{GHGheb|text=יה}}, которую он датировал (возможно, слишком ранним временем) приблизительно 1500&amp;nbsp;г. до н. э.&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;Современные открытия протосинайских и ранних ханаанских надписей позволяют датировать возникновение алфавитного письма, по-видимому, уже XVII–XVI вв. до н. э.; см. Albright, {{GHGcite|title=The Proto-Sinaitic Inscriptions and Their Decipherment}}, Cambridge, Mass., 1966; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982; Rollston, {{GHGcite|title=Writing and Literacy in the World of Ancient Israel}}, Atlanta, 2010. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; Также по ряду соображений представляется вероятным, что он возник в ханаанской земле. Однако до сих пор остается открытым вопрос, заимствовали ли его создатели:}}

{{fs|90%|''a'') из египетской системы письма, однако не путем прямого заимствования иероглифов, как предполагалось ранее (объяснение 12–13 знаков вновь было предложено J. Halévy в {{GHGcite|title=Rev. Sémit.}} 1901, p. 356 ff., 1902, p. 331 ff., а также в {{GHGcite|title=Verhandlungen des XIII. internat. Orientalisten-Kongresses zu Hamburg}}, Leiden, 1904, S. 199 ff.; но ср. Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 261 ff.), и не из иератических знаков, происходящих из них (как полагал E. de Rougé), а посредством применения принципа {{GHGterm|акрофонии}} (см. {{GHGpar|5|e|nonumber=1}}). Согласно этому принципу, например, знак «рука», по-египетски {{GHGpron|tot}}, передает букву ''t'', а знак «лев», {{GHGpron|laboi}}, — букву ''l''. Эта гипотеза и теперь представляется наиболее правдоподобной; в настоящее время ее поддерживает Лидзбарский ({{GHGcite|title=Der Ursprung der nord- u. südsem. Schrift}} в {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 1900, S. 109 ff., особенно S. 134 и 261 ff.), хотя в {{GHGcite|title=Nordsem. Epigr.}}, 1898, S. 173 ff., он еще не высказывался определенно.&lt;ref&gt;Позднейшие открытия протосинайских надписей подтвердили использование акрофонического принципа при формировании раннего алфавита, хотя вопрос о точной роли египетской письменности в его происхождении остается предметом обсуждения; см. Albright, {{GHGcite|title=The Proto-Sinaitic Inscriptions and Their Decipherment}}, Cambridge, Mass., 1966; Naveh, {{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982; Rollston, {{GHGcite|title=Writing and Literacy in the World of Ancient Israel}}, Atlanta, 2010. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|''b'') из вавилонской (клинописной) системы письма. После неудачной попытки Вуттке и Декке свести древнесемитский алфавит к новоассирийской клинописи — невозможной по хронологическим причинам — Петтерс и Гоммель пытались выводить его из древневавилонской, а Болл — из архаической ассирийской клинописи. Однако бурная дискуссия началась лишь после появления теории Фридриха Делича ({{GHGcite|title=Die Entstehung des ältesten Schriftsystems oder der Ursprung der Keilschriftzeichen dargelegt}}, Lpz. 1897; и под тем же названием {{GHGcite|title=Ein Nachwort}}, Lpz. 1898, с весьма ясным изложением теории во введении), согласно которой древнесемитский алфавит возник в Ханаане под влиянием как египетской системы письма (принцип {{GHGterm|акрофонии}}), так и древневавилонского письма (принцип графического изображения предметов и понятий посредством простых, почти прямолинейных знаков). Сам же выбор предметов, по-видимому (примерно в пятнадцати случаях), был сделан под влиянием вавилонской системы. Соответствие названий букв казалось тем более убедительным, поскольку, согласно Циммерну ({{GHGcite|title=ZDMG}} 1896, p. 667 ff.), из двенадцати безусловно совпадающих названий восемь идут в том же порядке и в вавилонском упорядочении знаков. Однако прежде необходимо доказать, что нынешние названия «финикийских» букв действительно относятся к первоначальным изображениям. Совпадение объектов могло быть обусловлено просто выбором наиболее распространенных предметов (животных, орудий, частей тела) в обеих системах.&lt;ref&gt;Теория Ф. Делича о существенном влиянии вавилонской клинописи на формирование северосемитского алфавита ныне в целом отвергнута. Открытие протосинайских и ранних ханаанских надписей показало, что ранний алфавит возник, по-видимому, путем акрофонического
переосмысления египетских знаков. См. Albright, {{GHGcite|title=The Proto-Sinaitic Inscriptions and Their Decipherment}}, Cambridge, Mass., 1966; Naveh,
{{GHGcite|title=Early History of the Alphabet}}, Jerusalem, 1982; Sass, {{GHGcite|title=The Genesis of the Alphabet}}, Wiesbaden, 1988; Rollston, {{GHGcite|title=Writing and Literacy in the World of Ancient Israel}}, Atlanta, 2010. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|Выведение семитского алфавита из знаков зодиака, предпринятое Зейфартом еще в 1834 г., было вновь предложено Винклером, который сводит двенадцать основных звуков к вавилонским знакам зодиака; в то время как Гоммель связывает первоначальный алфавит с луной и ее фазами, а также с некоторыми созвездиями. См. Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 269 ff., и, в полном согласии с ним, Benzinger, {{GHGcite|title=Hebr. Archäologie}}, Aufl. 2, S. 173 ff. Однако эта теория ни в коей мере не представляется убедительной.}}

{{fs|90%|''c'') из иероглифической системы письма, открытой в 1894 г. А. Дж. Эвансом в надписях на Крите (особенно в Кноссе) и в других местах. Согласно Клуге (1897) и др., она представляет «микенское письмо» 3000–1000 гг. до н. э.; согласно же Фризу ({{GHGcite|title=Die neuesten Forschungen über d. Urspr. des phöniz. Alph.}} в {{GHGcite|title=ZDPV}}, XXII, p. 118 ff.), филистийские переселенцы, вероятно около 1100 г. до н. э., занесли в Палестину прообраз финикийского алфавита, однако «финикийско-ханаанские евреи дали микенским знакам названия, произведенные от более ранних клинописных знаков». В этом отношении гипотеза Фриза согласуется с гипотезой Делича. Однако, хотя происхождение финикийских форм от «микенских» типов в некоторых отношениях кажется правдоподобным, в других возникают серьезные сомнения; кроме того, дата 1100 г., приписываемая возникновению алфавита, явно слишком поздняя. [См. Evans, {{GHGcite|title=Scripta Minoa}}, Oxf. 1909, p. 80 ff.]}}

{{fs|90%|''d'') из системы письма, возникшей в Малой Азии и тесно связанной с кипрским слоговым письмом (Praetorius, {{GHGcite|title=Der Urspr. des kanaan. Alphabets}}, Berlin, 1906). По этой теории хананеи как бы преобразовали слоговое письмо в алфавитное. В действительности же, согласно этой гипотезе, они лишь сохранили один знак для различных слогов, так что {{GHGheb|text=ק}} означало не только ''q'', но ''qa'', ''qe'', ''qi'' и т. д. Также из пяти кипрских гласных был сохранен лишь знак звездочки (в кипрском письме {{=}} ''a''), который, по мнению Преториуса, упростился в ''алеф'' (см. таблицу алфавитов) для обозначения гласного в начале слога; гласные ''i'' и ''u'' передавались затем посредством йод и вав. Преториус полагает, что таким образом можно объяснить примерно половину из двадцати двух ханаанских букв, однако против его оригинальной гипотезы было высказано множество возражений.}}

{{GHGmargin-letter|5|h}}
{{fs|90%|2. Что касается ''порядка букв'', мы имеем раннее свидетельство в алфавитных&lt;ref&gt;По поводу предположительной связи произведений такой формы с заклинаниями («порядок букв воспринимался как нечто магическое») см. Löhr, {{GHGcite|title=ZAW}} 1905, S. 173 ff. и {{GHGcite|title=Klagelieder}}, 2. Aufl., Gött. 1907, S. VII ff.&lt;/ref&gt; псалмах и других писаниях: {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9}} ({{GHGheb|text=א}}–{{GHGheb|text=כ‍}}, ср. {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=10|verse=1}} {{GHGheb|text=ל}} и {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=10|verse=12–17|hidebook=vv}} {{GHGheb|text=ק}}–{{GHGheb|text=ת}}; см. Gray в {{GHGcite|title=Expositor}}, 1906, p. 233 ff. и Rosenthal, {{GHGcite|title=ZAW}} 1896, p. 40, который указывает, что {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9|verse=3.15.17}} с начальными буквами {{GHGheb|text=כ‍}}, {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=נ‍}} точно располагаются между {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=י}}. и Rosenthal, {{GHGcite|title=ZAW}} 1896, p. 40, тогда как {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=10|verse=1.3.5}} имеет {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=ך}}, {{GHGheb|text=י}} в обратном порядке); далее {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=25}} и {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=34|hidebook=1}} (оба без отдельного {{GHGheb|text=ו}}-стиха и с {{GHGheb|text=פ}}, повторенным в конце&lt;ref&gt;По поводу этого лишнего {{GHGheb|text=פ}} см. Grimme, {{GHGcite|title=Euphemistic liturgical appendices}}, Lpz. 1901, p. 8 ff.; Nestle, {{GHGcite|title=ZAW}} 1903, S. 340 f., который считает его добавлением по образцу греческого алфавита.&lt;/ref&gt;); {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=111|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=112|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=119|hidebook=1}} (в котором каждые восемь стихов начинаются с одной и той же буквы, причем каждая строфа, как обнаружил {{nowrap|D. H. Müller}} из Вены, содержит восемь начальных слов из {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=19|verse=8 ff.}}, {{GHGheb|text=תוֹרׇה}}, {{GHGheb|text=עֵדוּת}} и т. д.); {{GHGbible-ref|book=La|chapter=1}}–{{GHGbible-ref|book=La|chapter=4|hidebook=1}} (в {{GHGbible-ref|book=La|chapter=2|hidebook=1}}–{{GHGbible-ref|book=La|chapter=4|hidebook=1}} {{GHGheb|text=פ}} стоит перед {{GHGheb|text=ע}};&lt;ref name=&quot;Böhmer&quot;&gt;[Возможно, изначально также в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=34}}.] {{GHGheb|text=פ}} перед {{GHGheb|text=ע}} может происходить от магического алфавита, см. выше, n. 1. По Бёмеру ({{GHGcite|title=ZAW}} 1908, S. 53 ff.), комбинации {{GHGheb|text=אב}}, {{GHGheb|text=גד}}, {{GHGheb|text=הו}} и т. д. использовались в магических текстах; {{GHGheb|text=עס}} не употреблялось, но при перестановке получается {{GHGheb|text=סף}} и {{GHGheb|text=עץ}}.&lt;/ref&gt; в гл. {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|hidebook=1}} каждые три стиха начинаются с одной и той же буквы, см. {{GHGcite|title=ZAW}} 1904, S. 1 ff.; в любом случае число стихов здесь не меньше числа букв алфавита); {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=24|verse=1.3.5}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=24|verse=10–31|hidebook=1}} (в LXX с {{GHGheb|text=פ}} перед {{GHGheb|text=ע}}&lt;ref name=&quot;Böhmer&quot; /&gt;); также и в {{GHGbible-ref|book=Na|chapter=1|verse=2–10}} пастор Фронмейер из Вюртемберга († 1880) обнаружил следы алфавитного упорядочения, однако попытки (Gunkel, Bickell, Arnold ({{GHGcite|title=ZAW}} 1901, S. 225 ff.), Happel, {{GHGcite|title=Der Ps. Nah}}, Würzb. 1900) обнаружить дальнейшие следы не привели к успеху. [Ср. Gray в {{GHGcite|title=Expositor}}, 1898, p. 207 ff.; Driver в {{GHGcite|title=Century Bible}}, {{GHGcite|title=Nahum}}, p. 26.] Уже Bickell ({{GHGcite|title=Ztschr. f. Kath. Theol.}}, 1882, S. 319 ff.), анализируя версии, вывел алфавитный характер {{GHGbible-ref|book=Ecclus|chapter=51|verse=13–30}}, с отсутствием {{GHGheb|text=ו}}-стиха и с {{GHGheb|text=פ}} в конце. Открытие еврейского оригинала блестяще подтвердило его предположение, хотя порядок букв от {{GHGheb|text=ג}} до {{GHGheb|text=ל}} частично поврежден или неясен. Если удалить {{GHGheb|text=ו}} перед {{GHGheb|text=צ}}, то десять букв безусловно оказываются на своих местах. См. N. Schlögl, {{GHGcite|title=ZDMG}} LIII, 669 ff.; C. Taylor в приложении к Schechter and Taylor, {{GHGcite|title=The Wisdom of Ben Sira}}, Cambr. 1899, p. lxxvi ff.; {{GHGcite|title=Journ. of Philol.}} XXX (1906), p. 95 ff.; {{GHGcite|title=JQR}} 1905, p. 238 ff.; Löhr, {{GHGcite|title=ZAW}} 1905, p. 183 ff.; I. Lévy, {{GHGcite|title=REJ}}, Paris, 1907, p. 62 ff.}}

{{fs|90%|Наличие последовательностей трех взрывных звуков — лабиального, палатального и дентального: {{GHGheb|text=ב}}, {{GHGheb|text=ג}}, {{GHGheb|text=ד}}, — и трех сонорных: {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=מ‍}}, {{GHGheb|text=נ‍}}, указывает на стремление объединить сходные звуки в группы. Однако, возможно, при этом действовали и другие соображения. Вряд ли случайно, например, что две буквы, обозначающие руку (''Jôd'', ''Kaph''), как и две (если ''Qôph'' {{=}} {{GHGtranslate|затылок}}), обозначающие голову, а также вообще буквы, обозначающие связанные понятия (''Mêm'' и ''Nûn'', ''ʿAjĭn'' и ''Pê''), стоят рядом.}}

{{GHGmargin-letter|5|i}}
{{fs|90%|Порядок, названия и числовые значения букв перешли от финикийцев к грекам, в алфавите которых буквы от {{lang|grc|Α}} до {{lang|grc|Υ}} были заимствованы из древнесемитского. Так же и древнеиталийские алфавиты, а также латинский алфавит и все системы письма, происходящие из латинского или греческого, прямо или косвенно восходят к финикийскому.}}

{{GHGmargin-letter|5|k}}
{{fs|90%|3. ''a''. Ввиду отсутствия цифр знаки для согласных использовались также для обозначения чисел; см. G. Gundermann, {{GHGcite|title=Die Zahlzeichen}}, Gießen, 1899, S. 6 f., и Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephemeris}}, I, 106 ff. Однако первые следы такого употребления засвидетельствованы лишь на маккавейских монетах (см. выше, конец {{GHGpar|2|d}}). Впоследствии числовые значения букв широко использовались, например, для нумерации глав и стихов в изданиях Танаха.}}

{{fs|90%|Единицы обозначаются буквами {{GHGheb|text=א}}–{{GHGheb|text=ט}}, десятки — {{GHGheb|text=י}}–{{GHGheb|text=צ‍}}, сотни (100–400) — {{GHGheb|text=ק}}–{{GHGheb|text=ת}}; числа от 500 до 900 обозначаются буквой {{GHGheb|text=ת}} ({{=}}400) с добавлением недостающих сотен, например {{GHGheb|text=תק}} {{=}} 500. В числах, состоящих из нескольких знаков, бо́льшие значения пишутся справа; так, например, {{GHGheb|text=יא}} {{=}} 11, {{GHGheb|text=קכא}} {{=}} 121.}}

{{fs|90%|Однако 15 пишется как {{GHGheb|text=טו}} ({{=}} 9 + 6), а не {{GHGheb|text=יה}}, поскольку {{GHGheb|text=יה}} обозначает имя Господа и является первыми двумя согласными в {{GHGheb|text=יהוה}}.&lt;ref&gt;По поводу возникновения этого обычая (когда сначала употреблялось {{GHGheb|text=יה}}, а затем {{GHGheb|text=הי}}), см. Nestle в {{GHGcite|title=ZAW}} 1884, p. 250, где указано на следы такого употребления уже у Оригена.&lt;/ref&gt; По той же причине {{GHGheb|text=טז}} обычно используется для обозначения 16 вместо {{GHGheb|text=יו}}, которое в составных именах собственных, таких как {{GHGheb|text=יוֹאֵל}}, также содержит имя Бога {{GHGheb|text=יהוה}}.}}

{{fs|90%|Тысячи иногда обозначаются как единицы с двумя точками сверху, например {{GHGheb|text=אׄׄ}} {{=}} 1000.}}

{{GHGmargin-letter|5|l}}
{{fs|90%|Указание лет в еврейских памятниках (обычно {{GHGheb|text=ליצירה|translate=от Сотворения мира}}) дается либо по ''полной хронологии'' ({{GHGheb|text=לִפְרָט גָּדוֹל}}, или {{GHGheb|text=לפ׳ ג׳}}) с указанием тысяч лет, либо по ''сокращенной хронологии'' ({{GHGheb|text=לפ׳ קָטוֹן}}), когда число тысяч опускается.}}

{{fs|90%|В датах первого тысячелетия н. э. григорианская дата получается прибавлением 240; во втором тысячелетии — прибавлением 1240 (если дата приходится на период между 1 января и еврейским Новым годом; иначе следует прибавить 1239), когда число тысяч от Сотворения мира опущено.}}

{{GHGmargin-letter|5|m}}
{{fs|90%|4. Аббревиатур в тексте Танаха нет, однако они встречаются на монетах и чрезвычайно распространены у позднейших еврейских авторов.&lt;ref&gt;См. Jo. Buxtorf, {{GHGcite|title=De abbreviaturis Hebr.}}, Basel, 1613; Pietro Perreau, {{GHGcite|title=Oceano delle abbreviature e sigle}}, 2. ed., Parma, 1883 (appendix: 1884); Ph. Lederer, {{GHGcite|title=Hebr. u. chald. Abbreviaturen}}, Frankf., 1893; Händler, {{GHGcite|title=Lex. der Abbreviaturen}} ({{GHGcite|title=Anh. zum aram.-neuhebr. WB. von G. Dalman}}, 1897); Levias, art. {{GHGcite|title=Abbreviations}} в {{GHGcite|title=Jewish Encyclop.}}, I, p. 39 ff.; F. Perles, {{GHGcite|title=Zur Gesch. der Abbreviaturen im Hebr.}} ({{GHGcite|title=Archiv für Stenogr.}}, 1902, S. 41 ff.). Об аббревиатурах в библейских рукописях см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 165 ff.&lt;/ref&gt; }}

{{fs|90%|Для обозначения сокращения в старых рукописях и печатных изданиях используется точка, в более поздних — наклонный штрих; например: {{GHGheb|text=ישׂ׳}} вместо {{GHGheb|text=יִשְׂרָאֵל}}, {{GHGheb|text=פ׳}} вместо {{GHGheb|text=פְּלֹנִי|translate=aliquis|ru=некто}}, {{GHGheb|text=ד׳}} вместо {{GHGheb|text=דָּבָר|translate=aliquid|ru=нечто}}, {{GHGheb|text=וגו׳}} вместо {{GHGheb|text=וְגוֹמַר|translate=et complens|ru=и так далее}} (досл. «и заканчивает»).}}

{{fs|90%|Также и в середине подразумеваемого слова такие штрихи указывают, что оно является сокращением или ''vox memorialis'' ({{GHGtranslate|мнемоническое слово}}; см., напр., {{GHGpar|15|d}} {{GHGheb|text=תא״ם}}). Пара таких штрихов используется далее, начиная с {{GHGpar|41|d}}, для обозначения различных классов слабых глаголов. Отметим также {{GHGheb|text=יְיָ}} или {{GHGheb|text=יָי}} (также {{GHGheb|text=ה׳}}) вместо {{GHGheb|text=יְהֹוָה}}.}}

{{GHGmargin-letter|5|n}}
{{fs|90%|5. Имеются следующие особенности в передаче библейского текста, отмеченные уже в Талмуде:}}

{{fs|90%|1) 15 {{GHGterm|puncta extraordinaria|ru=экстраординарные точки}}, по поводу которых традиция (начиная с Сифри к {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=9|verse=10}}) существенно расходится, даже относительно их числа; они стоят либо над отдельными согласными: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=16|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=18|verse=9|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=33.35|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=9|verse=10}}; либо над целыми словами: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=33|verse=4}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=37|verse=12|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=3|verse=39}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=21|verse=30|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=29|verse=15|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=29|verse=28}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=19|verse=20}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=44|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=41|verse=20}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=46|verse=22|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=27|verse=13}}. Все они, несомненно, являются критическими знаками; см. Strack, {{GHGcite|title=Prolegomena Critica}}, p. 88 ff.; L. Blau, {{GHGcite|title=Masoretische Untersuchungen}}, Strassburg, 1891, p. 6 ff., и {{GHGcite|title=Einleitung in die hl. Schrift}}, Budapest, 1894; Königsberger, {{GHGcite|title=Jüd. Lit.-Blatt}}, 1891, No. 29–31; {{GHGcite|title=Aus Masorah u. Talmudkritik}}, Berlin, 1892, p. 6 ff.; Mayer-Lambert, {{GHGcite|title=REJ}} 30 (1895), No. 59 и, в особенности, Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 318 ff.; также по поводу десяти точек в Торе см. Butin (Baltimore, 1906), который считает, что они восходят, по меньшей мере, к началу христианской эры и, вероятно, служат знаком удаления (dele) буквы и т. п.}}

{{fs|90%|2) {{GHGterm|Literae majusculae|ru=буквы большего размера}} (например, {{GHGheb|text=ב}} в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=1}}, {{GHGheb|text=ו}} в {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=11|verse=42}} как согласная посредине Пятикнижия, {{GHGheb|text=י}} в {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=14|verse=17}}) и {{GHGterm|minusculae|ru=буквы меньшего размера}} (например, {{GHGheb|text=ה}} в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=4}}).}}

{{fs|90%|3) {{GHGterm|Literae suspensae|ru=подвешенные буквы}} (Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 334 ff.): {{GHGheb|text=נ‍}} в {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=18|verse=30}} (что указывает на чтение {{GHGheb|text=משֶׁה}} вместо {{GHGheb|text=מְנַשֶּׁה}}), {{GHGheb|text=ע}} в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=80|verse=14}} (середина Псалмов&lt;ref&gt;Согласно Blau, {{GHGcite|title=Studien zum althebr. Buchwesen}}, Strassburg, 1902, S. 167, на самом деле это большая буква {{GHGheb|text=ע}}, называемая ''t&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lûjā'', поскольку она «подвешена» между двумя половинами Псалтири и по ошибке была отнесена к {{GHGterm|litterae suspensae|ru=подвешенным буквам}}.&lt;/ref&gt;) и в {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=38|verse=13.15}}.}}

{{fs|90%|4) «Разрезанные» {{GHGterm|вав}} в {{GHGheb|text=שלום}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=25|verse=12}} и {{GHGheb|text=ק}} в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=32|verse=25}} ({{GHGheb|text=בקמיהם}}) и {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=7|verse=2}} ({{GHGheb|text=הפקודים}}).}}

{{fs|90%|5) {{GHGterm|Mêm clausum|ru=замкнутый мем}} в {{GHGheb|text=לםרבה}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=9|verse=6}} и {{GHGterm|Mêm apertum|ru=открытый мем}} в {{GHGheb|text=המ‍ פרוצים}} {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=2|verse=13}}.}}

{{fs|90%|6) {{GHGterm|Nûn inversum|ru=перевернутый нун}} перед {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=10|verse=35}} и после стиха 36, а также в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=107|verse=23–28}} и {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=107|verse=40}}; по мнению Гинзбурга ({{GHGcite|title=Introd.}}, p. 341 ff.), они имеют вид скобок и указывают, что соответствующие стихи находятся не на своем месте; см. Krauss, {{GHGcite|title=ZAW}} 1902, S. 57 ff., который считает перевернутые нуны имитацией греческого обелюса.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>7fw4svzhknwfd14oitqzvdhl5cs0ev7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/6</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148041</id>
    <revision>
      <id>5728196</id>
      <parentid>5705627</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728196</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="28855" sha1="px56zk6ih9sj66l4c4161jypo400dza" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Произношение и классификация согласных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|6|Произношение и классификация согласных}}

{{fs|90%|
P.&amp;nbsp;Haupt, {{GHGcite|title=Die semit. Sprachlaute u. ihre Umschrift}} в {{GHGcite|title=Beiträge zur Assyriologie u. vergleich. semit. Sprachwissenschaft}}, hrsg. von Delitzsch und Haupt, I, Lpz. 1889, S. 249 ff.; E.&amp;nbsp;Sievers, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}, I, Lpz. 1901, S. 14 ff.
}}

{{GHGmargin-letter|6|a}}
'''1.''' Точное знание звучания каждой согласной имеет большое значение, поскольку многие грамматические особенности и изменения ({{GHGpar|18}} ff.) становятся понятными только из природы звуков и их произношения. Мы получаем это знание отчасти из фонетики родственных языков, в особенности современного арабского, отчасти из наблюдения над сходством и чередованием звуков в самом иврите ({{GHGpar|19}}), отчасти же из еврейской традиции.&lt;ref&gt;См. C.&amp;nbsp;Meinhof, {{GHGcite|title=Die Aussprache des Hebr.}} в {{GHGcite|title=Neue Jahrb. f. Philol. u. Pädag.}}, 1885, Bd. 132, S. 146 ff.; M.&amp;nbsp;Schreiner, {{GHGcite|title=Zur Gesch. der Ausspr. des Hebr.}} в {{GHGcite|title=ZAW}}, 1886, S. 213 ff.&lt;/ref&gt;

{{fs|90%|
Ашкеназское произношение, несколько напоминающее сирийское, существенно отличается от сефардского, которое ближе к арабскому. Произношение иврита у современных христианских ученых следует, почти во всех случаях, последнему (по примеру Рейхлина).
}}

{{GHGmargin-letter|6|b}}
{{fs|90%|
Древнейшая традиция представлена транскрипцией еврейских имен ассирийской клинописью; более поздним, но столь же важным источником является передача еврейских имен греческими буквами в Септуагинте.&lt;ref&gt;См. Frankel, {{GHGcite|title=Vorstudien zu der Septuag.}}, Lpz. 1841, S. 90 ff.; C.&amp;nbsp;Könneke, {{GHGcite|title=Gymn.-Progr.}}, Stargard, 1885. По поводу транскрипции одиннадцати псалмов во фрагменте миланского палимпсеста Гексаплы см. Mercati, {{GHGcite|title=Atti della R. Accad.}}, XXXI, Turin, 1896. [См. также Burkitt, {{GHGcite|title=Fragments of... Aquila}}, Cambr. 1897, p. 13.]&lt;/ref&gt; 
}}

{{fs|90%|
Звуки, для которых в греческом алфавите отсутствуют специальные знаки ({{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=ע}}, {{GHGheb|text=צ‍}}, {{GHGheb|text=ק}}, {{GHGheb|text=שׁ}}), могли передаваться лишь приблизительно. То же справедливо и для латинской транскрипции еврейских слов у Иеронима (согласно еврейскому произношению его времени).&lt;ref&gt;Многочисленные примеры приведены в {{GHGcite|title=Hieronymi quaestiones hebraicae in libro geneseos}}, под ред. P.&amp;nbsp;de&amp;nbsp;Lagarde, Lpz. 1868; см. исчерпывающее систематическое обсуждение у Siegfried, {{GHGcite|title=Die Aussprache des Hebr. bei Hieronymus}}, в {{GHGcite|title=ZAW}} 1884, S. 34–83.&lt;/ref&gt; 
}}

{{fs|90%|
О произношении современных евреев Северной Африки см. Bargès в {{GHGcite|title=Journ. Asiat.}}, Nov. 1848; о произношении южноаравийских евреев см. J.&amp;nbsp;Dérenbourg, {{GHGcite|title=Manuel du lecteur etc.}} (йеменская рукопись 1390 г.), Paris, 1871 (extrait 6 du {{GHGcite|title=Journ. Asiat.}} 1870).
}}

{{GHGmargin-letter|6|c}}
'''2.'''
По поводу произношения различных гортанных и сибилянтов, а также {{GHGheb|text=ט}} и {{GHGheb|text=ק}}, необходимо отметить следующее:

1. Среди гортанных взрывной гортанный {{GHGheb|text=א}} является самым слабым и произносится как {{GHGterm|spiritus lenis|ru=тонкое придыхание}} в древнегреческом. Он может стоять как в начале, так и в конце слога, напр., {{GHGheb|text=אָמַר|pron=ʾāmár}}, {{GHGheb|text=יֶאְשַׁם|pron=jäʾšám}}.

Для нашего уха в позиции перед гласным {{GHGheb|text=א}} практически неразличим (как ''h'' во французском ''habit, homme'' или в английском ''hour''). В позиции ''после'' гласного {{GHGheb|text=א}} по большей части (а в конце слова всегда) сливается с ним, напр., {{GHGheb|text=קָרָא|translate=qārā}} вместо первоначального ''qārăʾ'', ср. арабское قرأ ''qărăʾä''; см. ниже, {{GHGpar|23|a}}, {{GHGpar|27|g|nosign=1}}.

{{GHGmargin-letter|6|d}}
{{GHGheb|text=ה}} в позиции перед гласным произносится почти как немецкое или английское ''h'' ({{GHGterm|spiritus asper|ru=густое придыхание}}). В позиции после гласного он либо также является гортанным (так всегда в конце непоследнего слога, напр., {{GHGheb|text=נֶהְפַּךְ}} ''nähpakh''; в конце слова согласный {{GHGheb|text=ה}}, согласно сказанному в {{GHGpar|14}}, имеет внутри себя точку — маппи́к), либо остается немым, выполняя лишь функцию орфографического обозначения предшествующего гласного, как напр., {{GHGheb|text=גָּלָה|translate=gālā}}; см. {{GHGpar|7|b|doublesign=1}} и {{GHGpar|75|a|nosign=1}}.

{{GHGmargin-letter|6|e}}
{{GHGheb|text=ע}} подобен {{GHGheb|text=א}}, но значительно сильнее. Самый сильный его вариант — раскатистый гортанный звук, передаваемый как ''g'' (''г''), см., напр., {{GHGheb|text=עַזָּה}}, Септуагинта {{lang-grc|Γάζα}}, {{GHGheb|text=עֲמֹרָה}} {{lang-grc|Γόμοῤῥα}}; в других случаях это более слабый звук того же типа, который Септуагинта передает как придыхание (''тонкое'' или ''густое''), напр., {{GHGheb|text=עֵלִי}} {{lang-grc|Ἡλί}}, {{GHGheb|text=עֲמָלֵק}} {{lang-grc|Ἀμαλέκ}}.&lt;ref&gt;Неясно, однако, стремилась ли Септуагинта всегда сознательно передавать оттенки этого звука.&lt;/ref&gt;

В произношении арабов в первом случае слышится подобие гортанного ''r'' (звонкий велярный или увулярный спирант), а во втором — специфический звук, артикулируемый глубоко в горле (звонкий фарингальный фрикатив).

Одинаково неправильно как полностью опускать {{GHGheb|text=ע}} при чтении и транскрибировании слов ({{GHGheb|text=עֵלִי}} Eli, {{GHGheb|text=עֲמָלֵק}} Amalek), так и произносить его как ''g'' или носовой ''ng''. Более сильный звук можно приблизительно транскрибировать как ''gh'' или ''&lt;sup&gt;r&lt;/sup&gt;g''; но поскольку в иврите преобладал более мягкий звук, его достаточно передавать знаком ʿ, как например, {{GHGheb|text=אַרְבַּע|translate=ʾarbaʿ}}, {{GHGheb|text=עַד|translate=ʿad}}.

{{GHGmargin-letter|6|f}}
{{GHGheb|text=ח}} — самый сильный из гортанных звуков; это глубокий гортанный ''ch'' (''х''), как обычно произносится в немецком языке Швейцарии, примерно как в немецких словах ''Achat, Macht, Sache, Docht, Zucht'' (не как ''Licht, Knecht''), и близкий к испанскому ''j''. Однако, как и {{GHGheb|text=ע}}, он во многих словах произносился слабее (глухой фарингальный фрикатив), в других — сильнее (глухой велярный или увулярный спирант).

{{GHGmargin-letter|6|g}}
Что касается {{GHGheb|text=ר}}, то его увулярное произношение, по-видимому, было наиболее распространенным. Поэтому в некоторых отношениях он также считается гортанным ({{GHGpar|22|q}}, {{GHGpar|22|r|nonumber=1}}).

По поводу ''переднеязычного'' {{GHGheb|text=ר}} см. {{GHGpar|6|o|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|6|h}}
2. Иврит чрезвычайно богат сибилянтами. Они, по крайней мере в некоторых случаях, возникли из дентальных согласных, сохранившихся в арамейском и арабском (см. в {{GHGcite|title=A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius}}, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906, под буквами {{GHGheb|text=ז}}, {{GHGheb|text=צ}} и {{GHGheb|text=שׁ}}).&lt;ref&gt;Формулировка о происхождении некоторых еврейских сибилянтов из дентальных отражает традиционную реконструкцию сравнительной семитской фонетики XIX века. Речь идет о регулярных соответствиях между еврейскими, арамейскими и арабскими согласными, напр.: евр. {{GHGheb|text=ז}} ↔ араб. {{lang|ar|ذ}}, евр. {{GHGheb|text=צ}} ↔ араб. {{lang|ar|ص}}, евр. {{GHGheb|text=שׁ}} ↔ араб. {{lang|ar|ش}}. См. Brown–Driver–Briggs, {{GHGcite|title=A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament}}, Oxford, 1906, а также современные обзоры сравнительной семитской фонетики. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|6|i}}
{{GHGheb|text=שׁ}} и {{GHGheb|text=שׂ}} изначально обозначались (как это имеет место и теперь в неогласованных текстах) ''одним и тем же'' знаком {{GHGheb|text=ש}}. То, что употребление одного знака для обозначения двух различных звуков (по крайней мере в иврите) объясняется лишь ограниченностью алфавита, ясно из того, что в арабском и эфиопском эти звуки обозначаются различными буквами; см. Nöldeke в {{GHGcite|title=Ztschr. f. wissensch. Theol.}}, 1873, p. 121; Brockelmann, {{GHGcite|title=Grundriß}}, I, p. 133.

В пунктуации масоретов эти обозначения различаются диакритической точкой: {{GHGheb|text=שׁ}} (''š'', ''ш'') и {{GHGheb|text=שׂ}} (''ś'').&lt;ref&gt;Однако современные самаритяне при чтении еврейской Торы произносят {{GHGheb|text=שׂ}} всегда как {{GHGheb|text=שׁ}}.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|6|k}}
Изначальное различие между звуками {{GHGheb|text=שׂ}} и {{GHGheb|text=ס}}&lt;ref&gt;По поводу первоначального произношения {{GHGheb|text=ס}} и его соотношения с первоначальным произношением {{GHGheb|text=שׂ}} и {{GHGheb|text=שׁ}} до сих пор ведутся споры, несмотря на множество ценных исследований: P.&amp;nbsp;Haupt, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1880, S. 762 f.; D.&amp;nbsp;H.&amp;nbsp;Müller, {{GHGcite|title=Zur Geschichte der semit. Zischlaute}} в {{GHGcite|title=Verhandlungen des Wiener Orient. Congresses}}, Wien, 1888, semit. Sektion, p. 229 ff.; De&amp;nbsp;Lagarde, {{GHGcite|title=Samech}} в {{GHGcite|title=NGGW}} 1891, No. 5, в особенности S. 173; Aug.&amp;nbsp;Müller, {{GHGcite|title=ZAW}} 1891, S. 267 ff.; Nöldeke, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1893, S. 100 f.; E.&amp;nbsp;Glaser, {{GHGcite|title=Zwei Wiener Publicationen über Habaschitisch-punische Dialekte in Südarabien}}, München, 1902, S. 19 ff. По поводу произношения {{GHGheb|text=צ‍}} см. G.&amp;nbsp;Hüsing, {{GHGcite|title=OLZ}} 1907, S. 467 ff.&lt;/ref&gt; иногда отражается в различии значений слов, напр., {{GHGheb|text=סָכַר|translate=перекрывать}}, {{GHGheb|text=שָׂכַר|translate=нанимать}}, {{GHGheb|text=סָכַל|translate=быть безрассудным}}, {{GHGheb|text=שָׂכַל|translate=быть разумным}}.

В сирийском оба эти звука обозначаются буквой {{GHGheb|text=ס}}, да и в иврите они иногда смешиваются на письме: {{GHGheb|text=סָכַר}} вместо {{GHGheb|text=שָׂכַר|translate=нанимать}}, {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=4|verse=5}}; {{GHGheb|text=שִׂכְלוּת}} вместо {{GHGheb|text=סִכְלוּת|translate=безрассудство}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=1|verse=17}}.

{{GHGmargin-letter|6|l}}
{{GHGheb|text=ז}} (передаваемый Септуагинтой как {{lang|grc|ζ}}) — звонкий свистящий звук, подобный русскому ''з''.

{{GHGmargin-letter|6|m}}
3. {{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=ק‍}} и, возможно, {{GHGheb|text=צ}} произносятся с интенсивной артикуляцией и напряженной гортанью.&lt;ref&gt;В современной семитской фонетике такие согласные обычно называют ''эмфатическими''. Они характеризуются фарингализацией (сужением глотки) или иным типом вторичной артикуляции. Ср. арабские согласные {{lang|ar|ط}}, {{lang|ar|ص}}, {{lang|ar|ق}}; см., напр., Brockelmann, {{GHGcite|title=Grundriß der vergleichenden Grammatik der semitischen Sprachen}}, I, Berlin, 1908, § 32; Moscati et&amp;nbsp;al., {{GHGcite|title=An Introduction to the Comparative Grammar of the Semitic Languages}}, Wiesbaden, 1964, p. 26&amp;nbsp;ff. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; {{GHGheb|text=ט}} и {{GHGheb|text=ק‍}} этим существенно отличаются от {{GHGheb|text=ת}} и {{GHGheb|text=כ}}, которые произносятся как наши ''t'' и ''k'' и при этом часто спирантизуются (см. ниже, {{GHGpar|6|n|nonumber=1}}).

{{GHGheb|text=צ}} отличается от прочих звуков типа ''s'' своеобразной артикуляцией и ни в коем случае не произносится как русский ''ц''; мы транскрибируем его как ''ṣ''.&lt;ref&gt;В русской практической транскрипции библейских имен эту букву обычно передают как ''ц''. Такое обозначение отражает произношение современного иврита, где {{GHGheb|text=צ}} реализуется как аффриката [ts]. В реконструкции же библейского произношения звук рассматривается как эмфатический ''s'' (''ṣ''). ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; См. G.&amp;nbsp;Hüsing, {{GHGcite|title=Zum Lautwerte des {{GHGheb|text=צ}}}} в {{GHGcite|title=OLZ}}, Vienna, 1898, S. 467&amp;nbsp;ff.

{{GHGmargin-letter|6|n}}
'''3.''' Шесть согласных — слабые и среднетвёрдые палатальные, дентальные и лабиальные

{{center|{{GHGheb|text=ב ג ד כ‍ פ ת}} {{GHGheb|text=(בְּגַדְכְּפַת)}}}}

&lt;p style=&quot;text-indent:0;&quot;&gt;имеют двойное произношение: 1) более твёрдое, как смычные, подобные нашим ''k'', ''p'', ''t'' или неоглушённым ''b'', ''g'', ''d''; и 2) более мягкое, ''фрикативное''.&lt;ref&gt;Так, во всяком случае, было во время возникновения современной пунктуации.&lt;/ref&gt; Более твёрдое звучание является исходным. Оно сохраняется в начале слога, при условии, что непосредственно перед согласной не стоит гласный, и обозначается точкой {{GHGterm|Dageš lene|ru=лёгкий дагеш}} ({{GHGpar|13. Слабый дагеш}}) внутри буквы: {{GHGheb|text=בּ|translate=b}}, {{GHGheb|text=גּ|pron=g}}, {{GHGheb|text=דּ|pron=d}}, {{GHGheb|text=כּ‍|pron=k}}, {{GHGheb|text=פּ|pron=p}}, {{GHGheb|text=תּ|pron=t}}.&lt;/p&gt;

Более слабое произношение возникает непосредственно после гласного. Иногда, особенно в рукописях, оно обозначается при помощи {{GHGterm|Rāphè|ru=рафе́}} ({{GHGpar|14|e}}), в печатных же текстах обычно распознаётся лишь по отсутствию дагеша. В случае {{GHGheb|text=ב}}, {{GHGheb|text=כ‍}}, {{GHGheb|text=פ}}, {{GHGheb|text=ת}} оба варианта произношения ясно различаются даже нашим слухом: ''b'' и ''v'', ''k'' и немецкое (слабое) ''ch'' (русское ''х''), ''p'' и ''ph'', ''t'' и ''th'' (как в англ. ''thin''). Греки также передают это двойное произношение различными буквами: {{GHGheb|text=כּ‍}} {{lang|grc|κ}}, {{GHGheb|text=כ‍}} {{lang|grc|χ}}; {{GHGheb|text=פּ}} {{lang|grc|π}}, {{GHGheb|text=פ}} {{lang|grc|φ}}; {{GHGheb|text=תּ}} {{lang|grc|τ}}, {{GHGheb|text=ת}} {{lang|grc|θ}}. Таким же образом {{GHGheb|text=ג}} следует произносить как северонемецкое ''g'' в ''Tage'', ''Wagen'' (или как южнорусское ''г''), а {{GHGheb|text=ד}} — как ''th'' в англ. ''the'', в отличие от {{GHGheb|text=גּ}} и {{GHGheb|text=דּ}}.

{{fs|90%|
Детальный разбор того, когда имеет место то или иное произношение, приводится в {{GHGpar|21}}. Современные евреи произносят спирантизованный {{GHGheb|text=ב}} как ''v'', спирантизованный {{GHGheb|text=ת}} как ''s''&lt;ref&gt;Имеется в виду ашкеназское произношение. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;, напр., {{GHGheb|text=רַב|pron=rav}} (или даже ''raf''), {{GHGheb|text=בַּיִת|pron=bais}}. Общепринятая передача (используемая и в этой грамматике) спирантов {{GHGheb|text=ב}}, {{GHGheb|text=כ‍}}, {{GHGheb|text=ת}} через ''bh'', ''kh'', ''th'' есть не что иное, как неудовлетворительный паллиатив, поскольку она может приводить (особенно в случае ''bh'' и ''kh'') к заблуждению, будто эти звуки являются настоящими {{GHGterm|aspiratae|ru=придыхательными}} ({{=}} ''b–h'', ''k–h'').
}}

{{GHGmargin-letter|6|o}}
'''4.''' По своим свойствам согласные делятся на

{| cellspacing=&quot;0&quot; cellpadding=&quot;0&quot; border=&quot;0&quot;
|
| ''a'') ''Гортанные''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}}, {{GHGheb|text=ח}};
|
|-
|
| ''b'') ''Палатальные''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=ג}}, {{GHGheb|text=כ‍}}, {{GHGheb|text=ק}}&lt;ref&gt;В современной фонетике обычно рассматривается как увулярный смычный согласный, а не палатальный. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;;
|
|-
|
| ''c'') ''Дентальные''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=ד}}, {{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=ת}};
|
|-
|
| ''d'') ''Лабиальные''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=ב}}, {{GHGheb|text=פ}};
|
|-
|
| ''e'') ''Сибилянты''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=ז}}, {{GHGheb|text=שׁ}}, {{GHGheb|text=שׂ}}, {{GHGheb|text=ס}}, {{GHGheb|text=צ}};
|
|-
|
| ''f'') ''Сонанты''&amp;nbsp;
| {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}, {{GHGheb|text=ר}}, {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=נ}}, {{GHGheb|text=מ‍}}.
|
|}

В случае {{GHGheb|text=ר}} более твёрдое произношение как ''палатального''&lt;ref&gt;Увулярного. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; (см. выше, конец {{GHGpar|6|g|nonumber=1}}) следует отличать от его более редкого произношения как переднеязычного (в передней части рта).

{{fs|90%|По поводу двух вариантов тивериадского произношения ''r'' см. Delitzsch, {{GHGcite|title=Physiol. und Musik}}, Lpz. 1868, S. 10 ff.; Baer and Struck, {{GHGcite|title=Dikduke ha-t&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, Lpz. 1879, S. 5, замечание ''a'', и §7 еврейского текста, а также S. 82.}}

{{GHGmargin-letter|6|p}}
По Э. Зиверсу, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}, I, 14, мы заменяем вышеприведенную схему фонетической системы иврита на следующую:

I. Гортанные: {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=א}}.

II. Ротовые
&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{| style=&quot;border-collapse:collapse; border:1px solid #000; font-size:90%;&quot; cellpadding=&quot;7&quot;
|
| {{center|w.}}
| {{center|m.}}
| {{center|e.}}
| {{center|w.}}
| {{center|m.}}
|-
| Смычные и спиранты
| Палатальные
| {{center|{{GHGheb|text=גּ}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=כּ‍}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ק}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ג}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=כ‍}}}}
|-
|
| Дентальные
| {{center|{{GHGheb|text=דּ}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=תּ}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ט}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ד}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ת}}}}
|-
|
| Лабиальные
| {{center|{{GHGheb|text=בּ}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=פּ}}}}
| {{center|—}}
| {{center|{{GHGheb|text=ב}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=פ}}}}
|-
| Сибилянты
| {{center|}}
| {{center|{{GHGheb|text=ז}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=שׁ}}, {{GHGheb|text=שׂ}}, {{GHGheb|text=ס}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=צ‍}}}}
|
|-
| Сонанты
| {{center|}}
| {{center|{{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=ר}}, {{GHGheb|text=ל}}}}
| {{center|{{GHGheb|text=נ}}, {{GHGheb|text=מ‍}}}}
|
|}

&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|6|q}}
{{fs|90%|Замечание 1. Буквы в заголовке таблицы означают: w. {{=}} ''weich'' (слабые), m. {{=}} ''mittelhart'' (полутвердые), e. {{=}} ''emphatisch'' (эмфатические). Согласные, производимые тем же органом речи, называются ''гомоорганическими'' (напр. {{GHGheb|text=ג}} и {{GHGheb|text=כ‍}} — палатальные), согласные одинаковой природы звучания — ''гомогенными'' (напр. {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} — полугласные). Их гомоорганность и гомогенность обусловливают возможность чередования как внутри самого языка и их регулярных соответствий в родственных диалектах. Поэтому обыкновенно слабый звук чередуется со слабым, сильный — с сильным и т. п. (напр. {{GHGheb|text=ד}} {{=}} {{GHGheb|text=ז}}, {{GHGheb|text=ת}} {{=}} {{GHGheb|text=שׁ}}, {{GHGheb|text=ט}} {{=}} {{GHGheb|text=צ‍}}). Более дальние соответствия, однако, тоже возможны, как, например, чередование {{GHGheb|text=ת}} и {{GHGheb|text=ק}} ({{GHGheb|text=ת}} {{=}} {{GHGheb|text=כ}} {{=}} {{GHGheb|text=ק}}). Важно различать, происходят ли изменения в начальной, средней или конечной позиции; так, например, чередование звука в средней позиции не всегда означает, что такое же чередование происходит и в начальной. То, что в некоторых случаях качество согласного звука также влияет на предшествующий или последующий гласный, будет объяснено в соответствующем месте при описании морфологии.}}

{{GHGmargin-letter|6|r}}
{{fs|90%|Замечание 2. Весьма вероятно, что с течением времени некоторые тонкие различия в произношении все более и более стирались и в конце концов исчезли. Так, например, сильный {{GHGheb|text=ע}} ''&lt;sup&gt;r&lt;/sup&gt;g'', еще известный Септуагинте (см. выше, {{GHGpar|6|e|nonumber=1}}), во многих случаях впоследствии полностью исчез; самаритяне же и галилеяне произносили {{GHGheb|text=ע}} и {{GHGheb|text=ח}} просто как {{GHGheb|text=א}} (также в эфиопском {{GHGheb|text=ע}} произносился как {{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ח}} — как ''h'', а {{GHGheb|text=ש}} — как ''s'').}}

{{GHGmargin-letter|6|s}}
{{fs|90%|Замечание 3. ''Слабыми'' согласными обычно именуются те, которые легко сливаются с предшествующим гласным и образуют долгий гласный ({{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}; по поводу {{GHGheb|text=ה}} см. {{GHGpar|23|k}}), или те, которые чаще всего подвергаются изменениям, описываемым в {{GHGpar|19|b}}–{{GHGpar|19|l|nonumber=1}} (опять же {{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}, а также {{GHGheb|text=נ}} и в некоторых случаях еще {{GHGheb|text=ה}} и {{GHGheb|text=ל}}); наконец, гортанные и {{GHGheb|text=ר}}, как объясняется в {{GHGpar|22|b}} и {{GHGpar|22|q|nonumber=1}}.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>px56zk6ih9sj66l4c4161jypo400dza</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/7</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148042</id>
    <revision>
      <id>5728197</id>
      <parentid>5699664</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728197</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26921" sha1="q3p1mar50k2edw8b1v6612o445hwktf" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Общие сведения о гласных. Буквы и знаки для гласных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|7|Общие сведения о гласных. Буквы и знаки для гласных}}

{{GHGmargin-letter|7|a}}
'''1.''' Изначально в иврите, как и в других семитских языках, были представлены гласные ''a'', ''i'', ''u''. Звуки ''e'' и ''o'', напротив, вероятно, всегда возникали в результате редукции или стяжения этих трёх основных гласных. Так, ''ĕ'' возник из ''ĭ'' или ''ă''; ''ŏ'' — из ''ŭ''; ''ê'' — путем стяжения ''ai'' (собственно ''aj''); так же ''ô'' — частично редукцией ''â'', частично стяжением ''au'' (собственно ''aw'').&lt;ref&gt;В именах собственных Септуагинта часто использует дифтонги {{lang|grc|αἰ}} и {{lang|grc|αὐ}} там, где еврейская форма имеет ''ê'' или ''ô''. Однако весьма сомнительно, что эти {{lang|grc|αἰ}} и {{lang|grc|αὐ}} в Септуагинте верно передают реальное еврейское произношение того времени; см. поучительное замечание Киттеля, приведённое у Гаупта в {{GHGcite|title=SBOT}}, ed. by P. Haupt, Lpz. and Baltimore, 1893 ff., к {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=1|verse=2}} и {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=1|verse=20}}.&lt;/ref&gt;

{{fs|90%|В арабском письме имеются знаки только для обозначения гласных ''a'', ''i'', ''u''; поэтому сочетания ''aj'' и ''aw'' остаются нестянутыми и произносятся как дифтонги (''ai'' и ''au''), напр., {{GHGheb|text=שׁוֹט}} араб. سوط ''sauṭ'', и {{GHGheb|text=עֵינַ֫יִם}} араб. عينين ''ʿainain''. Лишь позднее стали произноситься ''ê'' и ''ô'', по крайней мере после более слабых или смягченных согласных; ср. {{GHGheb|text=בֵּין}}, араб. بين ''bain, bên'', {{GHGheb|text=יוֹם}}, араб. يوم ''jaum, jôm''. Такое же стяжение наблюдается и в других языках, напр., в греческом и латинском ({{lang|grc|θαῦμα}}, ионийское {{lang|grc|θῶμα}}; ''plaustrum'' {{=}} ''plostrum''), во французском произношении ''ai'' и ''au'', а также в народных немецких говорах (''Oge'' вместо ''Auge'' и т. д.). Подобным же образом в различных языках имеет место и редукция гласных (ср., напр., редукцию ''a'' в новоперсидском, шведском, английском и т. д.).&lt;ref&gt;В санскрите, древнеперсидском и эфиопском из этих гласных отсутствует лишь особый знак для краткого ''a'', но сам согласный произносится вместе с кратким ''a''.&lt;/ref&gt;}}

{{GHGmargin-letter|7|b}}
'''2.''' Использование согласных букв ({{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}; {{GHGheb|text=א}}) в некоторых случаях для обозначения гласных, достаточное на протяжении периода живого функционирования языка и еще долгое время после него (см. {{GHGpar|1|k}}), должно было пройти через следующие основные стадии&lt;ref&gt;См. в особенности Stade, {{GHGcite|title=Lehrb. der hebr. Gr.}}, p. 34 ff.&lt;/ref&gt;:

''a'') Необходимость в обозначении гласных на письме впервые возникла там, где после отпадения согласного или целого слога в конце слова образовался долгий гласный. В этом случае было естественным использовать исходные конечные согласные для обозначения конечного гласного. И в самом деле, уже в Танахе, как и в надписи Меши, встречается употребление {{GHGheb|text=ה}} в этом качестве (см. ниже) как указание на конечный ''o''. Отсюда оставался лишь один шаг до использования этих согласных также для других гласных в конечной позиции (так, например, при спряжении глаголов {{GHGheb|text=ל״ה}} гласные ''ā'',&lt;ref&gt;Согласно Штаде, {{GHGheb|text=ה}} для обозначения ''ā'' изначально употребляли в лативных формах на {{GHGheb|text=־ָה}}, как {{GHGheb|text=אַ֫רְצָה}}, {{GHGheb|text=קָדִ֫ימָה}}.&lt;/ref&gt; ''ē'', ''è''). Позднее (см. ниже, {{GHGpar|7|e|nonumber=1}}) укоренилось употребление, хотя и не всегда последовательное, {{GHGheb|text=ו}} в качестве знака для ''ô'' и ''û'' в конце слова.

{{GHGmargin-letter|7|c}}
{{fs|90%|В соответствии с {{GHGpar|91|b}} и {{GHGpar|91|d|nonumber=1}} местоименный суффикс третьего лица единственного числа у имени (так же, как и у глагола) изначально произносился как {{GHGheb|text=הוּ}}. Однако и там, где это {{GHGheb|text=הוּ}} с предшествующим ''a'' стянулось в ''ô'' (после отпадения {{GHGheb|text=ה}}), {{GHGheb|text=ה}} часто удерживается в качестве гласной буквы, напр., {{GHGheb|text=עִירֹה}}, {{GHGheb|text=סוּתֹה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=49|verse=11}}, см. {{GHGpar|91|e}}; так на стеле Меши последовательно употребляется {{GHGheb|text=אַרְצֹה}}, {{GHGheb|text=בֵּיתֹה}} (также {{GHGheb|text=בֵּתֹה}}), {{GHGheb|text=בְּנֹה}}, {{GHGheb|text=בֹּה}}, {{GHGheb|text=לֹה}}, {{GHGheb|text=הִלְתַּֽחֲמֹה}}; с другой стороны, уже в силоамской надписи — {{GHGheb|text=רֵעוֹ}}.&lt;ref&gt;Форма {{GHGheb|text=רעו}} опровергает гипотезу Оорта (Oort), {{GHGcite|title=Theol. Tijds.}}, 1902, S. 374, согласно которой приведенные выше примеры из надписи Меши следует читать как ''benhu, bahu, lahu'', которые затем исследователи огласовали как ''beno, bo, lo''.&lt;/ref&gt; Необъясненными остаются формы {{GHGheb|text=ימה}} у Меши, l.&amp;nbsp;8 {{=}} {{GHGheb|text=יָמָיו|translate=его дни}}, и {{GHGheb|text=רשה}} l.&amp;nbsp;20 (в случае, если оно означает {{GHGheb|text=ראשיו|translate=его предводители}}). Глагольные формы с суффиксом {{GHGheb|text=ה}} следует читать {{GHGheb|text=וַיַּלְפֵהֻ}} (Z.&amp;nbsp;6), {{GHGheb|text=וָאֶסְחָבֵהֻ}} (Z.&amp;nbsp;12f.) и {{GHGheb|text=וַיְגָרְשֵׁהֻ}} (Z.&amp;nbsp;19).}}

{{GHGmargin-letter|7|d}}
{{fs|90%|Сохранением знака для первоначального согласного можно объяснить и {{GHGheb|text=י}} в сопряженном состоянии мн. ч. м. р., при условии, что его ''ê'' (согласно {{GHGpar|89|d}}) образовалось путем стяжения первоначального ''aj''. Против этого, однако, свидетельствует то, что финикийские надписи обычно никак не обозначают этот ''ê'', как и вообще никакой другой конечный гласный.&lt;ref&gt;Так, например, обстоит дело в Melit. 1, Z. 3 {{GHGheb|text=שנבן}} = {{GHGheb|text=שְׁנֵי בְנֵי|translate=оба сына}}; так же {{GHGheb|text=כ‍}} вместо {{GHGheb|text=כִּי}} (последнее имеет место у Меши и в силоамской надписи), {{GHGheb|text=ז}} вместо {{GHGheb|text=זֶה}} (последнее — в силоамской надписи), {{GHGheb|text=בנת}} вместо {{GHGheb|text=בָּנִתִי}} (также у Меши) или {{GHGheb|text=בָּנִיתִי}} и т. д. С другой стороны, у Меши {{GHGheb|text=אנכ‍}} = {{GHGheb|text=אנכי}} (если только оно и на самом деле не произносилось моавитянами как ''ʾanôkh''). Как конечный ''ā'' передается через {{GHGheb|text=ה}} (а иногда через {{GHGheb|text=א}}), а конечный ''î'' — через {{GHGheb|text=י}}, так и конечный ''û'' у Меши почти всюду, а в силоамской надписи — всюду, передается через {{GHGheb|text=ו}}. Возможно, что и в еврейской орфографии был период, когда конечные гласные не обозначались вообще или лишь в части случаев, и что большое число исключений в современном тексте Танаха следует объяснять тем, что впоследствии гласные буквы (особенно {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}) добавлялись не во всех случаях. См. Chwolson, {{GHGcite|title=Die Quiescentia {{GHGheb|text=הוי}} in der althebr. Orthogr.}} ({{GHGcite|title=Travaux du Congrès international des Orientalistes}}, Petersb. 1876); см. многочисленные примеры у Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, S. 146 ff.&lt;/ref&gt;}}

{{GHGmargin-letter|7|e}}
''b'') Употребление {{GHGheb|text=ו}} для обозначения ''ô'', ''û'', так же как и {{GHGheb|text=י}} для обозначения ''ê'', ''î'', должно было возникнуть из тех случаев, когда {{GHGheb|text=ו}} вместе с предшествующим ''a'' стягивался в ''au'', а затем в ''ô'', или с предшествующим ''u'' сливался в ''û''; соответственно, когда {{GHGheb|text=י}} с ''a'' переходил в ''ai'', а затем в ''ê'', или с предшествующим ''i'' — в ''î'' (см. {{GHGpar|24}}). В этом случае прежние согласные сохранились как гласные буквы, а затем стали использоваться и в конце слова для обозначения соответствующих долгих гласных. Наконец, и {{GHGheb|text=א}} стала употребляться как гласная буква лишь там, где согласный {{GHGheb|text=א}} с предшествующим ''a'' слился в ''â'' или ''ā''.

{{GHGmargin-letter|7|f}}
{{fs|90%|Орфография силоамской надписи почти полностью соответствует приведенным выше предположениям. В ней (как и на стеле Меши) долгие гласные, не развившиеся из дифтонгов, обычно не обозначаются гласными буквами, как, напр., {{GHGheb|text=אִשׁ}}, {{GHGheb|text=חֹצְבִם}}, {{GHGheb|text=מִימִן}} или {{GHGheb|text=מִיָּמִן}}; {{GHGheb|text=אַמֹּת}}, {{GHGheb|text=קֹל}}, {{GHGheb|text=שְׁלשׁ}}, {{GHGheb|text=צֻר}}. С другой стороны, {{GHGheb|text=מוֹצָא}} (из ''mauṣaʾ''), {{GHGheb|text=עוֹד}} (из ''ʿaud''); так же {{GHGheb|text=מימן}}, если читать его как {{GHGheb|text=מִימִן}}, являет собой пример сохранения {{GHGheb|text=י}}, слившегося с ''i'' в ''î''. Примерами сохранения первоначально согласного {{GHGheb|text=א}} в качестве гласной буквы являются {{GHGheb|text=מָאתַ֫יִם}}, {{GHGheb|text=מוֹצָא}} и {{GHGheb|text=קָרָא}}, а также {{GHGheb|text=רֹאשׁ}}. В остальных случаях конечный ''ā'' всегда передается посредством {{GHGheb|text=ה}}: {{GHGheb|text=אַמָּה}}, {{GHGheb|text=הָיָה}}, {{GHGheb|text=זרה}}, {{GHGheb|text=נקבה}}. Исключением служит лишь {{GHGheb|text=יֹם}} (см., однако, замечание по поводу {{GHGheb|text=יוֹם}} {{GHGpar|96}}), вместо ожидаемого {{GHGheb|text=יוֹם}} (араб. يوم ''jaum'') ''день''. Если это чтение правильно, то его можно считать свидетельством того, что осознание происхождения некоторых долгих гласных было утрачено на раннем этапе, так что (по крайней мере в середине слова) гласные буквы опускались там, где они должны были бы находиться, согласно сказанному выше, и добавлялись там, где стяжения не происходило. Эта точка зрения в большой степени подтверждается орфографией надписи Меши. Там мы находим, как можно было ожидать, {{GHGheb|text=דיבן}} ({{=}} ''Daibōn'', как на это указывает и {{lang|grc|Δαιβών}} в Септуагинте), {{GHGheb|text=חוֹרֹנָן}} (''ô'' из ''au'') и {{GHGheb|text=בֵּיתֹה}} (''ê'' из ''ai''), но также {{GHGheb|text=הֽשִׁעַנִי}}&lt;ref&gt;{{GHGheb|text=השעני}} тем более странно, что имя царя {{GHGheb|text=הוֹשֵׁעָ}} передается в клинописи как ''A-u-siʾ'' еще в 728 г. до н. э.&lt;/ref&gt; вместо {{GHGheb|text=הֽוֹשִׁעַנִי}} (из ''hauš-''), {{GHGheb|text=ואשב}} {{=}} {{GHGheb|text=וָֽאוֹשִׁיב}}, {{GHGheb|text=בֵּת}} четыре раза, {{GHGheb|text=בֵּתֹה}} один раз, вместо {{GHGheb|text=בֵּית}} и {{GHGheb|text=בֵּיתֹה}} (из ''bait''); {{GHGheb|text=ללה}} {{=}} {{GHGheb|text=לַיְלָה}}, {{GHGheb|text=אן}} {{=}} {{GHGheb|text=אַ֫יִן}} или {{GHGheb|text=אֵין}}.}}

{{GHGmargin-letter|7|g}}
''c'') В орфографии Танаха, в том виде, в каком она представлена в масоретском тексте, несмотря на существующий разнобой, несомненно наблюдается тенденция к определенному единообразию. Так, конечный гласный, за очень редкими исключениями (см. {{GHGpar|9|d}} и в весьма сомнительных случаях, рассматриваемых в {{GHGpar|8|k}}), обозначается гласной буквой, причем почти всегда одной и той же в определенных именных и глагольных окончаниях. Очень распространены случаи, когда {{GHGheb|text=ו}} обозначает ''ô'' или ''û'', а {{GHGheb|text=י}} — ''ê'' или ''î'', возникшие в результате стяжения; гораздо реже наблюдается выпадение исконного согласного {{GHGheb|text=א}}, так что чисто фонетический принцип занимает место исторической орфографии.

С другой стороны, число исключений весьма велико. Во многих случаях (например, в окончаниях множественного числа {{GHGheb|text=־ִים}} и {{GHGheb|text=וֹת}}) гласные буквы обычно употребляются для обозначения долгих гласных, не возникших из стяжения, а иногда ими обозначаются даже краткие гласные. Из этого можно заключить, что если даже и существовал этап развития еврейской письменности, на котором предполагалось последовательное применение определенных правил, то либо эти правила не проводились строго при переписывании текста, либо  впоследствии в тексте возникли ошибки и орфографические колебания.

Более того, многое оставалось неопределенным даже в текстах, где гласные буквы употреблялись довольно часто. Хотя в большинстве случаев контекст позволял установить правильное чтение, бывали и такие случаи, когда из нескольких возможных чтений слова более одного оказывались допустимыми.&lt;ref&gt;Так, например, слово {{GHGheb|text=קטל}} может быть прочитано как ''qāṭal, qāṭāl, qāṭôl, q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ṭōl, qôṭēl, qiṭṭēl, qaṭṭēl, quṭṭal, qèṭel'', причем некоторые из этих форм могут иметь различный смысл.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|7|h}}
'''3.''' Когда язык перестал быть живым, неоднозначность такого письма становилась всё более обременительной, и возникала опасность со временем утратить правильное произношение. Чтобы предотвратить это, были введены диакритические знаки для обозначения гласных. С их помощью всё то, что прежде оставалось неопределённым, было точно зафиксировано.

Исторических свидетельств о времени этой вокализации текста Танаха не сохранилось. Однако на основании сопоставления с другими историческими фактами можно заключить, что она постепенно разрабатывалась еврейскими грамматистами в VI–VII вв. н. э. в различных школах, следы чего дошли до нас в виде разных традиций.&lt;ref&gt;Наиболее важными среди этих различий являются: ''a'') различие между восточными, т. е. учёными вавилонских ешив, и западными грамматистами, т. е. учёными из Палестины (Тиверии и др.); см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 197 ff.; ''b'') внутри западной грамматической школы — между бен Нафтали и бен Ашером, действовавшими в первой половине X в. в Тиверии; см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 241 ff. Обе версии приведены Бером в приложениях к его критическим изданиям. Наши печатные издания в целом следуют традиции бен Ашера, за исключением немногих отдельных чтений бен Нафтали и ряда более поздних искажений.&lt;/ref&gt; В целом они следовали — хотя и с самостоятельным пониманием особенностей иврита — примеру более древней сирийской пунктуации.&lt;ref&gt;См. Geiger, {{GHGcite|title=Massorah bei d. Syrern}} в {{GHGcite|title=ZDMG}}, 1873, S. 148 ff.; J. P. Martin, {{GHGcite|title=Hist. de la ponctuation ou de la Massore chez les Syriens}}, Paris, 1875; E. Nestle в {{GHGcite|title=ZDMG}}, 1876, S. 525 ff.; Weingarten, {{GHGcite|title=Die syr. Massora nach Bar Hebraeus}}, Halle, 1887.&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;Современные исследования показывают, что система тивериадской вокализации, по-видимому, сложилась несколько позднее, главным образом в VIII–X вв., хотя отдельные её элементы могли существовать раньше. См., напр.: Yeivin, {{GHGcite|title=Introduction to the Tiberian Masorah}}, Missoula, 1980, p. 115–140; Khan, {{GHGcite|title=The Tiberian Pronunciation Tradition of Biblical Hebrew}}, Cambridge, 2020, I, p. 37–62. П''рим. перев.''&lt;/ref&gt;

{{fs|90%|
См. Gesenius, {{GHGcite|title=Gesch. der hebr. Spr.}}, S. 182 ff.; Hupfeld в {{GHGcite|title=Theol. Studien u. Kritiken}}, 1830, H. III, показал, что ни Иероним, ни Талмуд не упоминают знаков для гласных; Berliner, {{GHGcite|title=Beiträge zur hebr. Gramm. im Talm. u. Midrasch}}, S. 26 ff.; B. Pick в журнале {{GHGcite|title=Hebraica}}, I, 3, p. 153 ff.; Abr. Geiger, {{GHGcite|title=Zur Nakdanim-[Punctuators-]Literatur}} в {{GHGcite|title=Jüd. Ztschr. für Wissensch. u. Leben}}, X, Breslau, 1872, S. 10 ff.; H. Strack, {{GHGcite|title=Prolegomena critica in Vet. Test. Hebr.}}, Leipzig, 1873; {{GHGcite|title=Beitrag zur Gesch. des hebr. Bibeltextes}} в {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1875, S. 736 ff., а также в {{GHGcite|title=Ztschr. f. die ges. luth. Theol. u. K.}}, 1875, S. 619 ff.; его же {{GHGcite|title=Massorah}} в {{GHGcite|title=Protest. Real.-Enc.}}&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, XII, 393 ff. (очень хороший обзор); A. Merx в {{GHGcite|title=Verhandlungen des Orientalistenkongresses zu Berlin}}, I, Berlin, 1881, S. 164 ff. и 188 ff.; H. Graetz, {{GHGcite|title=Die Anfänge der Vokalzeichen im Hebr.}} в {{GHGcite|title=Monatsschr. f. Gesch. u. Wissensch. d. Judenth.}}, 1881, p. 348 ff. и 395 ff.; Hersmann, {{GHGcite|title=Zur Gesch. des Streites über die Entstehung der hebr. Punktation}}, Ruhrort, 1885; Harris, {{GHGcite|title=The Rise and Development of the Massorah}}, {{GHGcite|title=JQR}} I, 1889, p. 128 ff. и 223 ff.; Mayer-Lambert, {{GHGcite|title=REJ}}, XXVI, Paris, 1893, p. 274 ff.; J. Bachrach, {{GHGcite|title=Das Alter d. bibl. Vocalisation u. Accentuation}}, 2 Tle., Warsch., 1897; и особенно Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}} (см. {{GHGpar|3|c}}), p. 287 ff.; Budde, {{GHGcite|title=Zur Gesch. d. Tiberiens. Vokalisation}} в {{GHGcite|title=Orient. Studien zu Ehren Th. Nöldekes}}, I, 1906, p. 651 ff.; Bacher, {{GHGcite|title=Diakrit. Zeichen in vormasoret. Zeit}} в {{GHGcite|title=ZAW}} 1907, p. 285; C. Levias, art. {{GHGcite|title=Vocalization}} в {{GHGcite|title=Jewish Encycl.}} По поводу гипотезы о возникновении пунктуации в еврейских школах для детей см. J. Dérenbourg в {{GHGcite|title=Rev. Crit.}}, XIII, 1879, no. 25.
}}

{{GHGmargin-letter|7|i}}
'''4.''' В дополнение к исторической орфографии консонантного текста была разработана фонетическая система, стремившаяся передать все изменения гласных, вызванные удлинением слов, ударением, влиянием гортанных согласных и т. п., — изменения, которые в письменности других языков лишь редко находят отражение. В целом эта система чтения отражала произношение палестинских евреев приблизительно VI в. н. э., как оно звучало при обрядовом чтении Священного Писания в синагогах и ешивах, хотя и опиралась на гораздо более древнюю традицию.

То, что эта традиция во всех случаях точно сохраняет древнее произношение, было обоснованно поставлено под серьёзное сомнение, особенно ввиду передачи еврейских имён собственных в Септуагинте. Тем не менее во многих случаях достоверность этой традиции в значительной степени подтверждается внутренней логикой системы, а также аналогиями с родственными языками.

В этой же редакции текста или вскоре после неё были добавлены различные знаки для чтения ({{GHGpar|11|doublesign=1}}–{{GHGpar|14|nosign=1}}, {{GHGpar|16|nosign=1}}) и для обозначения ударения ({{GHGpar|15}}).

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>q3p1mar50k2edw8b1v6612o445hwktf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/8</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1148053</id>
    <revision>
      <id>5728198</id>
      <parentid>5700104</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728198</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="38564" sha1="3xmkgemjry46un7v5tt5qh6benjeh9a" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Огласовки
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|8|Огласовки}}

{{fs|90%|P. Haupt, {{GHGcite|title=The Names of the Hebrew Vowels}}, {{GHGcite|title=Journal of the American Oriental Society}}, XXII; также в {{GHGcite|title=Johns Hopkins Semitic Papers}}, New Haven, 1901, p. 7 ff.; C. Levias, в {{GHGcite|title=Hebrew Union College Annual}}, Cincinnati, 1904, p. 138 ff.}}

{{center|Предварительное замечание}}

{{fs|90%|Два параграфа — этот и следующий ({{GHGpar|9}}) — подверглись суровой критике (Philippi, {{GHGcite|title=ThLZ}}, 1897, No. 2) из-за того, что каждому отдельному гласному было приписано определённое количество, хотя в действительности {{GHGheb|text=־ֶ}}, {{GHGheb|text=־ֵ}}, {{GHGheb|text=־ׄ}} были лишь знаками для ''ä'', ''e'', ''o'': «Являются ли они долгими или краткими, сами знаки этого не показывают; это определяется законами произношения перед паузой — в отличие от связной речи — либо другими обстоятельствами».}}

{{fs|90%|В двадцать четвёртом и последующих изданиях этой Грамматики, в последнем замечании к {{GHGpar|8|a}}, говорится: «Здесь следует отметить, что у масоретов не идёт речь о каком-либо различии между долгими и краткими гласными и, вообще, об отображении количества. Их усилия направлены на то, чтобы как можно точнее зафиксировать традиционное произношение в письменной форме. Долгое время учитывали только {{GHGheb|text=שִבְעָה מְלָכִים|translate=семь царей}} (vox memor.; у Элиаса Левиты {{GHGheb|text=וַיּאֹמֶר אֵלִיָּהוּ}}), вследствие чего шурек и киббуц считались одним гласным. Классификация гласных на основе их количества есть позднейшая попытка лингвистического осмысления фонетической системы, которая не была изобретена, но лишь отображена масоретами (так Qimchi, {{GHGcite|title=Mikhlol}}, ed. Rittenb. 136''a'', проводит различие между пятью долгими как ''матерями'' и пятью ''дочерьми'')».}}

{{fs|90%|Я уже давно разделяю то мнение, что «система гласных, представленная обычной (тивериадской) пунктуацией, первоначально предназначалась лишь для обозначения качественных различий» (Sievers, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}, i. 17). Однако, естественно, возникает встречный вопрос, насколько сильно эти «позднейшие» грамматики ошибались, приписывая определенное количество гласным, представляемым определенными знаками.}}

{{fs|90%|По мнению Филиппи, они ошибались (конечно, за исключением случаев полного написания ''î'', ''ê'', ''ô'') в очень большом числе случаев, поскольку не только {{GHGheb|text=־ָ}} обозначает, в зависимости от обстоятельств, ''{{GHGtranslit|a-ring-macr}}'' или ''{{GHGtranslit|a-ring-brev}}'', и {{GHGheb|text=־ֶ}} — ''{{GHGtranslit|a-dier-macr}}'' или ''{{GHGtranslit|a-dier-brev}}'', но также {{GHGheb|text=־ֵ}} — ''ē'' или ''ĕ'' и {{GHGheb|text=־ׄ}} — ''ō'' или ''ŏ''; напр., {{GHGheb|text=כָּבֵד}} и {{GHGheb|text=קָטֹן}}, в непаузальной форме ''k{{GHGtranslit|a-ring-macr}}bĕ́d'', ''q{{GHGtranslit|a-ring-macr}}ṭŏ́n'' (от {{GHGheb|text=קָטַל}}), но в паузальной — ''k{{GHGtranslit|a-ring-macr}}bḗd'', ''q{{GHGtranslit|a-ring-macr}}ṭṓn''.}}

{{fs|90%|Хотя я с готовностью допускаю в отношении камеца и сегола, что предыдущее изложение {{GHGpar|8|f}} могло вызывать недоразумение, в отношении цере и холема я могу следовать Филиппи лишь до тех пор, пока это не противоречит (с моей точки зрения, неопровержимому) закону о долгом гласном в открытом предударном слоге и (за ислкючением патаха), в конечном ударном слоге. Признать, что {{GHGheb|text=כָּבֵד}} {{=}} ''k{{GHGtranslit|a-ring-macr}}bĕ́d'' и т. д., для меня так же невозможно как, например, признать то, что {{GHGheb|text=עֵנָב}} {{=}} ''ʿĕnab'' или {{GHGheb|text=בֹּרַךְ}} {{=}} ''bŏrakh'', несмотря на аналогию, приводимую Зиверсом (S. 18, N. 1), что «например, в древненемецком первоначальные ''ĭ'' и ''ŭ'' часто переходят в ''ĕ'' и ''ŏ'' в диалектах, хотя слог и остается закрытым».}}

{{GHGmargin-letter|8|a}}
'''1.''' Полные гласные (в противоположность полугласным, {{GHGpar|10|a}}–{{GHGpar|10|f|nonumber=1}}) подразделяются по трем основным гласным звукам ({{GHGpar|7|a}}) следующим образом:

{{center|''Первый класс. Звук A''}}

{| class=&quot;prettytable&quot; style=&quot;font-size:90%;&quot;
| rowspan=2 |''A''
| 1.
| {{GHGheb|text=־ָ}}&lt;ref&gt;В ранних рукописях знаком для камеца являлся штрих с точкой внизу, т. е. (как обнаружил Нестле, Nestle, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1892, p. 411 f.), патах с холемом; последний указывает на редуцированное произношение камеца как ''å''. Также см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 609.&lt;/ref&gt;
| {{GHGterm|Qāmeṣ}} (''каме́ц'') обозначает ''ā'' или ''â'', точнее ''{{GHGtranslit|a-ring-macr}}'' (редуцированный шведский ''å'') и ''{{GHGtranslit|a-ring-circ}}'',&lt;ref&gt;Вместо безусловно более точной транскрипции ''{{GHGtranslit|a-ring-macr}}'', ''{{GHGtranslit|a-ring-circ}}'' мы сохранили в этой Грамматике ''ā, â'' как более простые в типографии и не приводящие к путанице. Что касается {{GHGterm|Qāmeṣ ḥaṭuph}} (обозначаемого в предыдущем немецком издании как ''{{GHGtranslit|a-ring-brev}}''), мы после тщательного раздумья вернулись к ''ŏ''. Использование того же знака {{GHGheb|text=־ָ}} для ''{{GHGtranslit|a-ring-macr}}'' (''{{GHGtranslit|a-ring-circ}}'') и ''{{GHGtranslit|a-ring-brev}}'' показывает, что масореты не пытались провести чёткое разграничение между ними. Мы, однако, не должны вследствие этого утверждать, что еврейские грамматики не различали {{GHGterm|Qāmeṣ rāḥāb}} (широкий камец) и {{GHGterm|Qāmeṣ ḥaṭuph}} (схваченный камец). Практически невозможно, чтобы в живом языке ''ā'', получившийся удлинением ''ă'' (как в ''dābār''), был бы неотличим, например, от последнего гласного в {{GHGheb|text=וַיָּשָׁב}} или первого в {{GHGheb|text=קָֽדָשִׁים}}! Нотация ''â, ê, ô'' показывает здесь существенно долгие гласные по природе или в результате слияния; нотация ''ā, ē, ō'' — гласные, удлинившиеся только под ударением и поэтому подверженные изменениям; ''ă, ĕ, ŏ'' — краткие гласные. Что касается остальных, то достаточно различать ''î'' и ''ĭ'', ''û'' и ''ŭ''; см. {{GHGpar|9}}. Знак {{GHGheb|text=֫}} в дальнейшем ставится над ударным слогом, особенно когда он, как в большинстве случаев, не является последним, а предпоследним слогом слова, как напр. {{GHGheb|text=יֵ֫שֶׁב}}.&lt;/ref&gt; как {{GHGheb|text=יָד}} ''j{{GHGtranslit|a-ring-macr}}d'' (рука), {{GHGheb|text=רָאשִׁים}} ''rāʾšîm'' (головы) или ''{{GHGtranslit|a-ring-brev}}'' (в дальнейшем транскрибируемый как ''ŏ''), называемый {{GHGterm|Qāmeṣ ḥaṭuph}}, т. е. «схваченный камец». Последний встречается почти исключительно как вариант ''ŭ''; см. {{GHGpar|8|c|nonumber=1}} и {{GHGpar|9|u}}.
|-
| 2.
| {{GHGheb|text=־ַ}}
| ''Páthăḥ'' (''пата́х''), ''ă'', {{GHGheb|text=בַּת|pron=băth}} (дочь).
|}

В дополнение к этому:

3. {{GHGheb|text=־ֶ}} {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} (сего́л), открытый ''e'', ''è'' (''{{GHGtranslit|a-dier-macr}}'' или ''{{GHGtranslit|a-dier-brev}}''), как модификация ''ă'',&lt;ref&gt;Эти сеголы, возникшие из ''ă'', очень распространены в языке. В вавилонской пунктуации (см. {{GHGpar|8|g}}, замечание 3) имеется единый знак как для него, так и для ударного патаха; см. также Gaster, {{GHGcite|title=Die Unterschiedslosigkeit zwischen Pathach u. Segol}} в {{GHGcite|title=ZAW}} 1894, p. 60 ff.&lt;/ref&gt; встречается либо в безударном закрытом слоге (как в первом слоге {{GHGheb|text=יֶדְכֶם|pron=jädkhèm}} «ваша рука», из ''jădkhèm''), либо в ударном слоге (например, {{GHGheb|text=פֶּ֫סַח|pron=pĕsaḥ}}; ср. {{GHGtranslate|πάσχα|lang=grc|en=Пасха, Песах}}; по поводу фактической односложности этих форм см. {{GHGpar|28|e}}).

Но {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} в открытом ударном слоге с последующим {{GHGheb|text=י}}, как в {{GHGheb|text=גְּלֶ֫ינָה|pron=g&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lènā}} (см. {{GHGpar|75|f}}), {{GHGheb|text=יָדֶ֫יךָ|pron=yādèkhā}} (см. {{GHGpar|91|i}}), скорее всего произошёл в результате стяжения ''aj''.

{{GHGmargin-letter|8|b}}
{{center|''Второй класс. Звуки I и E''}}

{| class=&quot;prettytable&quot; style=&quot;font-size:90%;&quot;
| rowspan=2 | ''I''
| 1.
| {{GHGheb|text=־ִי}}
| {{GHGterm|Ḥîrĕq}} (''хире́к'') с ''jod'', почти всегда ''î'', например {{GHGheb|text=צַדִּיק|translate=ṣaddîq}} (праведный).
|-
| 2.
| {{GHGheb|text=־ִ}}
| либо ''î'' (см. ниже, {{GHGpar|8|i|nonumber=1}}), как в {{GHGheb|text=צַדִּקִים|translate=ṣaddîqîm}}, отличающееся только орфографией от {{GHGheb|text=צדיקים}} ({{GHGheb|text=צדיקם}}), либо ''ĭ'', как в {{GHGheb|text=צִדְקוֹ|pron=ṣĭdqô}} (его праведность).
|-
| rowspan=3 | ''E''
| rowspan=2 | 3.
| {{GHGheb|text=־ֵי}}
| {{GHGterm|Ṣerî}}, или {{GHGterm|Ṣērê}} (''цере́'') с ''jod'' = ''ê'', например {{GHGheb|text=בֵּיתוֹ|pron=bêthô}} (его дом).
|-
| {{GHGheb|text=־ֵ}}
| либо ''ê'' (редко, см. ниже, {{GHGpar|8|i|nonumber=1}}), либо ''ē'', как в {{GHGheb|text=שֵׁם|pron=šēm}} (имя).

(О {{GHGterm|Ṣērê}} = ''ĕ'', по моему мнению, может идти речь лишь в нескольких случаях, таких как упомянутые в {{GHGpar|29|f}}.)
|-
| 4.
| {{GHGheb|text=־ֶ}}
| {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} (''сего́л''), ''{{GHGtranslit|a-dier-brev}}'', вариант ''ĭ'', например {{GHGheb|text=חֶפְצִי|pron=ḥäfṣî}} (базовая форма ''ḥĭfṣ''); {{GHGheb|text=שֶׁן־|pron=šän}} (базовая форма ''šĭn'').
|}

{{GHGmargin-letter|8|c}}
{{center|''Третий класс. Звуки U и O''}}

{| class=&quot;prettytable&quot; style=&quot;font-size:90%;&quot;
| rowspan=2 | ''U''
| 1.
| {{GHGheb|text=וּ}}
| {{GHGterm|Šûrĕq}} (''шуре́к''), обычно ''û'', {{GHGheb|text=מוּת|pron=mûth}} (умирать), реже ''ŭ''.
|-
| 2.
| {{GHGheb|text=־ֻ}}
| {{GHGterm|Qibbûṣ}} (''киббу́ц''), ''ŭ'', например {{GHGheb|text=סֻלָּם|pron=sŭllām}} (лестница), либо ''û'', например {{GHGheb|text=קֻ֫מוּ|pron=qūmū}} (вставайте), вместо обычного {{GHGheb|text=ק֫וּמוּ}}.
|-
| rowspan=2 | ''O''
| 3.
| {{GHGheb|text=וֹ}} и {{GHGheb|text=־ֹ}}
| {{GHGterm|Ḥōlĕm}} (''хо́лем''), ''ô'' и ''ō'', {{GHGheb|text=קוֹל|pron=qôl}} (голос), {{GHGheb|text=רֹב|pron=rōbh}} (множество). Часто также неполный холем {{GHGheb|text=־ֹ}} обозначает ''ô''; реже {{GHGheb|text=וֹ}} обозначает ''ō''.

По вопросу о том, может ли {{GHGheb|text=־ֹ}} обозначать при некоторых обстоятельствах ''ŏ'', см. {{GHGpar|93|r}}.
|-
| 4.
| {{GHGheb|text=־ָ}}
| По поводу {{GHGterm|Qāmeṣ ḥaṭuph}} = ''ŏ'', обычно возникающего из ''ŭ'', как в {{GHGheb|text=חָק־|pron=ḥŏq}} (установление), см. выше, {{GHGpar|8|a|nonumber=1}}.
|}

{{GHGmargin-letter|8|d}}
{{fs|90%|Имена огласовок обычно описывают форму и движение рта при произнесении соответствующего звука, а именно: {{GHGheb|text=פַּ֫תַח|translate=открытие}}; {{GHGheb|text=צֵ֫רֵי|translate=(более широкий) зазор}}, также {{GHGheb|text=שֶׁ֫בֶר}} ({{=}}{{GHGpron|ĭ}}) {{GHGtranslate|трещина, щель}} (ср. араб. كسر {{GHGpron|kasr}}); {{GHGheb|text=חִ֫ירֶק}} (также {{GHGheb|text=חִרֶק}}) {{GHGtranslate|щель, разрез}}; {{GHGheb|text=ח֫וֹלֶם|translate=закрытие}}, по другому мнению, {{GHGtranslate|полнота}} (рта) (также {{GHGheb|text=מְלֹא פּוּם חוֹלֶם|translate=полный рот}}&lt;ref&gt;По поводу ошибочного использования термина {{GHGpron|melo pum}} (только в Германии) вместо {{GHGterm|šûreq}} (также произносимого как {{GHGpron|melu pum}} для обозначения {{GHGpron|û}}), см. {{nowrap|E. Nestle}}, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1904, S. 597 ff.; Bacher, ibid., p. 799 ff., Melopum; Simonsen, ibid., p. 807 ff.&lt;/ref&gt;). {{GHGheb|text=קָ֫מֶץ}}&lt;ref&gt;При принятом написании {{GHGheb|text=קָמֶץ}} и {{GHGheb|text=פַּתַח}} трактуются, совершенно правильно, как еврейские существительные; согласно De Lagarde ({{GHGcite|title=Gött. gel. Anz.}} 1886, S. 873; а также ранее Luzzatto), {{GHGheb|text=קָמֵץ}} и {{GHGheb|text=פָתַח}} следует скорее рассматривать как арамейские причастия, как {{GHGterm|Dageš}} и т. п., и, соответственно, транскрибировать как {{GHGpron|Qâmeṣ}} и {{GHGpron|Pâthaḥ}}.&lt;/ref&gt; обозначает закрытие рта, хотя и менее плотное, чем {{GHGheb|text=שׁוּרֶק}} и {{GHGheb|text=קִבּוּץ}} (откуда также {{GHGheb|text=קבוץ פּוּם|translate=сжатие рта}}). {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} ({{GHGheb|text=סְגוֹל|translate=виноградная кисть}}) получил свое название по форме. Также {{GHGheb|text=שָׁלֹשׁ נְקֻדּוֹת}} ({{GHGtranslate|три точки}}) — другое название киббуца.}}

{{GHGmargin-letter|8|e}}
{{fs|90%|Кроме того, названия в основном подбирались таким образом (но, вероятно, лишь в более позднее время), чтобы соответствующий гласный слышался в первом слоге ({{GHGheb|text=קָמֶץ}} вместо {{GHGheb|text=קֹמֶץ}}, {{GHGheb|text=פַּתַח}} вместо {{GHGheb|text=פֶּתַח}}, {{GHGheb|text=צֵרִי}} вместо {{GHGheb|text=צְרִי}}); чтобы последовательно проводить этот принцип, некоторые даже пишут {{GHGpron|Sägôl}}, {{GHGpron|Qomeṣ-ḥatûf}}, {{GHGpron|Qübbûṣ}}.}}&lt;ref&gt;Такие формы (с гласным в первом слоге, напр. {{GHGheb|text=קׇמׇץ}},{{GHGheb|text=סֶגוֹל}}, {{GHGheb|text=קֻבּוּץ}}) являются нормативными в современной научной и учебной литературе на иврите. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|8|f}}
'''2.''' Как показывают вышеприведенные примеры, знак для гласной, как правило, ставится ''под'' согласной буквой, ''после'' которой она произносится: {{GHGheb|text=רָ|pron=rā}}, {{GHGheb|text=רַ|pron=ră}}, {{GHGheb|text=רֵ|pron=rē}}, {{GHGheb|text=רֻ|pron=rŭ}} и т. д. Только так называемый {{GHGterm|Pathaḥ furtivum|ru=вкравшийся патах}} ({{GHGpar|22|f}}) составляет исключение из этого правила, поскольку он произносится перед согласным: {{GHGheb|text=רוּחַ}} {{GHGpron|rû&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ḥ}} (ветер, дух). {{GHGterm|Ḥōlĕm}} (без вава) ставится над согласной слева: {{GHGheb|text=רֹ|pron=rō}} (но {{GHGheb|text=לֹ|pron=lō}}). Если {{GHGheb|text=א}} как гласная буква, обозначающая {{GHGpron|ō}}, следует за согласной, то точка ставится над его правой ветвью, так: {{GHGheb|text=בֹא}}, {{GHGheb|text=רֹאשׁ}} (однако, например, {{GHGheb|text=בֹאָם}}, т. к. здесь {{GHGheb|text=א}} — первая буква слога).

{{GHGmargin-letter|8|g}}
{{fs|90%|Точка в холеме не ставится, когда {{GHGpron|ō}} (конечно, без вава) звучит после сина или перед шином: {{GHGheb|text=שׂנֵא|translate=śônē}} (ненавистник), {{GHGheb|text=נְשׂא|pron=n&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;śō}} (нести), {{GHGheb|text=משֶׁה|translate=môšè}} (не {{GHGheb|text=מֹשֶׁה}}); но {{GHGheb|text=שֹׁמֵר|translate=šômēr}} (страж). Когда {{GHGpron|ō}} стоит перед сином, точка ставится над его правой ветвью, например {{GHGheb|text=יִרְפּשֹׁ|translate=yirpōś}} (наступает ногами), {{GHGheb|text=הַנּֽשְֹׁאִים|pron=hannôś&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ʾîm}} (несущие).}}

{{fs|90%|В сочетании {{GHGheb|text=וֹ}} буква {{GHGheb|text=ו}} может быть и согласной. В этом случае {{GHGheb|text=וֹ}} следует читать либо как {{GHGpron|ōw}} (обязательно так, если ему предшествует согласный, который иначе остался бы без гласного, например {{GHGheb|text=לֹוֶה|translate=lôwè}} — взаимодавец), либо как {{GHGpron|wō}}, если перед {{GHGheb|text=ו}} уже стоит гласный, например {{GHGheb|text=עָוֹן|pron=ʿāwôn}} (несправедливость) вместо {{GHGheb|text=עָווֹן}}. В более качественной печати различие проводится хотя бы между {{GHGheb|text=וֹ|translate=wo}} (точка стоит немного левее) и {{GHGheb|text=וֹ}} (точка стоит немного правее, т. е. либо {{GHGpron|ô}}, либо {{GHGpron|ôw}}, если за вавом следует другой гласный)&lt;ref&gt;С 1846 г. стала известна система вокализации, во многих отношениях отличная от общепринятой.
В ней все знаки для гласных, кроме {{GHGheb|text=וּ}}, ставятся ''над'' согласными и почти всегда отличаются своим начертанием, а иногда даже набором звуков, которые они обозначают ''(для этих вавилонских огласовок не существует шрифта, поэтому здесь приводится их описание вместо обозначения; см. их обозначение в оригинальном издании или в [https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=Babylonian_vocalization википедии]; прим. перев.)'': {вавилонский знак для â/ā} = {{GHGpron|â}}, {{GHGpron|ā}}, {вавилонский знак для ă/è} = ударные {{GHGpron|ă}} и {{GHGpron|è}}, {вавилонский знак для ê/ē} = {{GHGpron|ê}}, {{GHGpron|ē}}, {вавилонский знак для î} = {{GHGpron|î}}, {вавилонский знак для ô/ō} = {{GHGpron|ô}}, {{GHGpron|ō}}, {вавилонский знак для û} (а также {{GHGheb|text=וּ}}) = {{GHGpron|û}}. В невыделенном слоге {вавилонский знак для ă/è} = безударные {{GHGpron|ă}} и {{GHGpron|è}}, но также и Ḥaṭeph Pathaḥ; {вавилонский знак для ĕ} = безударный {{GHGpron|ĕ}} и Ḥaṭeph S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl; {вавилонский знак для ĭ} = {{GHGpron|ĭ}}, {вавилонский знак для ŭ} = {{GHGpron|ŭ}}, {вавилонский знак для ŏ} = {{GHGpron|ŏ}} и Ḥaṭeph Qāmeṣ. Наконец, в безударных слогах перед дагешем: {вавилонский знак для ă} = {{GHGpron|ă}}, {вавилонский знак для ĕ} = {{GHGpron|ĕ}}, {вавилонский знак для i} = {{GHGpron|i}}, {вавилонский знак для ŭ} = {{GHGpron|ŭ}}, {вавилонский знак для {{GHGtranslit|a-ring-brev}}} = {{GHGpron|{{GHGtranslit|a-ring-brev}}}}. В качестве Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ служит {вавилонский знак для Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}. Акценты отличаются в меньшей степени и иногда ставятся также под согласными. Помимо этой сложной системы Вавилонского кодекса (см. ниже) и других рукописей имеется более простая, используемая в Таргумах. Однако до сих пор неясно, явилась ли последняя основой для первой (как считают Merx, {{GHGcite|title=Chrest. Targ.}} XI, и Bacher, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1895, S. 15 ff.), или же она выработалась позднее у евреев Южной Аравии (как считает Praetorius, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1899, S. 181 ff.). По поводу более старой литературы об этой так называемой {{GHGterm|вавилонской системе огласовок}} ({{GHGheb|text=נִקּוּד בַּבְלִי}}) см. A. Harkavy и H. L. Strack, {{GHGcite|title=Katalog der hebr. Bibelhandschr. der Kaiserl. öffentl. Bibliothek zu St. Petersb.}}, St. Petersb. и Lpz., 1875, Th. I и II, S. 223 ff.
&lt;br&gt;
Более основательное исследование этой системы стало возможно благодаря факсимильному изданию Штрака, H. Strack, {{GHGcite|title=Prophetarum posteriorum codex Babylonicus Petropolitanus}} (St. Petersb., 1876, gr. fol.), опубликованному в 1916 г., обнаруженного Фирковичем (Firkowitsch) в 1839 г. в синагоге в Чуфут-Кале в Крыму. Ginsburg ({{GHGcite|title=Recueil des travaux rédigés en mémoire... de Chwolson}}, Berlin, 1899, p. 149 и {{GHGcite|title=Introd.}}, pp. 216 ff., 475 f.) показал, что эта рукопись содержит редакцию Библейского текста, частично вавилонскую и частично палестинскую; см. также Barnstein, {{GHGcite|title=The Targum of Onkelos to Genesis}}, London, 1896, p. 6 f. Штрак издал ее фрагмент {{GHGcite|title=Hosea et Joel prophetae ad fidem cod. Babylon. Petrop.}}, St. Petersb. 1875. См. также цитированную выше публикацию Меркса {{GHGpar|7|h}} и его {{GHGcite|title=Chrestomathia Targumica}}, Berlin, 1888; G. Margoliouth в {{GHGcite|title=PSBA}} xv. 4, и M. Gaster, ibid.; P. Kahle, {{GHGcite|title=Der masoret. Text des A.T. nach d. Überlief. der babyl. Juden}}, Lpz. 1902, с информативной рецензией Ральфса, Rahlfs в {{GHGcite|title=Gött. gel. Anz.}}, 1903, No. 5; Nestle, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1905, S. 719 (вавилонский {вавилонский знак для ă/è} = {{GHGheb|text=ע}}). Согласно господствовавшему ранее мнению, эта вавилонская система огласовок развивалась в восточных школах параллельно и одновременно с западной, или тивериадской, причем последняя считалась более оригинальной в силу ее большей близости к первоисточнику обеих систем. Однако недавно Wickes, {{GHGcite|title=Accents of the Twenty-one Books}}, Oxford, 1887, p. 142 ff., исследуя ударения, попытался показать, что вавилонская система могла, конечно, быть одной из восточных, но ни в коей мере не единственной. По его мнению, наоборот, это позднейшая и не слишком удачная попытка модифицировать и тем самым упростить общую для всех школ (на востоке и на западе) систему. Strack, {{GHGcite|title=Wiss. Jahresb. der ZDMG}} 1879, S. 124, показал вероятность того, что надстрочное обозначение гласных возникло под ''арабским'' влиянием расстановки гласных {{GHGheb|text=יוא}} (как предполагали ранее Пинскер и Грец), в то время как тивериадская система отражает ''сирийское'' влияние.
&lt;br&gt;
Третья, существенно отличная система (палестинская), возможно лежащая в основе этих двух, описана Нейбауэром, A. Neubauer, {{GHGcite|title=JQR}} VII, 1895, p. 361 ff., и Фридлендером, Friedländer, ibid., p. 564 ff. и {{GHGcite|title=PSBA}} 1896, p. 86 ff.; C. Levias, {{GHGcite|title=Journ. of Sem. Lang. and Lit.}}, XV, p. 157 ff.; и, в особенности, P. Kahle, {{GHGcite|title=Beitr. zu der Gesch. der hebr. Punktation}} и в {{GHGcite|title=ZAW}} 1901, S. 273 ff. и в {{GHGcite|title=Der masoret. Text des A.T.}} (см. выше), в основном на основе берлинской рукописи Or. qu. 680, содержащей варианты Библейского текста и часто согласующейся с транскрипцией Септуагинты и Иеронима.&lt;/ref&gt;).}}

{{GHGmargin-letter|8|h}}
'''3.''' Гласные первого класса, за исключением {{GHGheb|text=־ֶי}} в середине и {{GHGheb|text=־ָה}}, {{GHGheb|text=־ָא}}, {{GHGheb|text=־ֶה}} в конце слова ({{GHGpar|9|a}}–{{GHGpar|9|d|nonumber=1}}, {{GHGpar|9|f|nonumber=1}}), обозначаются ''исключительно'' огласовками; долгие же гласные классов I и U по большей части обозначаются гласными буквами. Обозначаемый ими гласный звук уточняется огласовкой, стоящей перед, над или после неё. Так:

: {{GHGheb|text=י}} может сочетаться с {{GHGterm|Ḥîrĕq}}, {{GHGterm|Ṣērê}} и {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} ({{GHGheb|text=־ִי}}, {{GHGheb|text=־ֵי}}, {{GHGheb|text=־ֶי}}).
: {{GHGheb|text=ו}} — с {{GHGterm|Šûrĕq}} и {{GHGterm|Ḥōlĕm}} ({{GHGheb|text=וּ}} и {{GHGheb|text=וֹ}}).&lt;ref&gt;Вслед за еврейскими грамматиками распространилось выражение, что гласная «опирается» ({{GHGterm|quiesces}}) на гласную букву. Такие буквы также называются {{GHGterm|матерями чтения}} ({{GHGterm|matres lectionis}}) или {{GHGterm|подставками}} ({{GHGterm|fulcra}}).&lt;/ref&gt;

{{fs|90%|В арабском языке также долгое {{GHGpron|a}} систематически обозначается гласной буквой, а именно {{GHGpron|ʾAlĕph}} ({{GHGheb|text=־ָא}}; ''араб.'' а́лиф, ا), так что там эти три гласные буквы соответствуют трем классам гласных. В иврите {{GHGheb|text=א}} редко используется в качестве гласной буквы; см. {{GHGpar|9|b}} и {{GHGpar|23|g}}.
}}

{{GHGmargin-letter|8|i}}
'''4.''' Опущение гласных букв при написании {{GHGpron|î}}, {{GHGpron|û}}, {{GHGpron|ê}}, {{GHGpron|ô}} называется {{GHGterm|неполным написанием}} ({{GHGterm|scriptio defectiva}}) в противоположность {{GHGterm|полному написанию}} ({{GHGterm|scriptio plena}}). Написание {{GHGheb|text=קוֹל}}, {{GHGheb|text=קוּם}} является полным ({{GHGterm|plene}}), написание {{GHGheb|text=קֹלֹת}}, {{GHGheb|text=קֻם}} — неполным ({{GHGterm|defective}}).

{{fs|90%|См. Bardowitz, {{GHGcite|title=Studien zur Gesch. der Orthogr. im Althebr.}}, 1894; Lidzbarski, {{GHGcite|title=Ephem.}}, I, 182, 275; Marmorstein, {{GHGcite|title=Midrasch der vollen u. defekt. Schreibung}}, {{GHGcite|title=ZAW}} 1907, S. 33 ff.
}}

{{GHGmargin-letter|8|k}}
Что же касается выбора полного или неполного написания, то имеются, конечно, ситуации, когда допустимо только одно из них. Так, полная форма необходима в конце слова для {{GHGpron|û}}, {{GHGpron|ô}}, {{GHGpron|ō}}, {{GHGpron|î}}, {{GHGpron|ê}}, {{GHGpron|ē}}, а также для {{GHGpron|è}} в {{GHGheb|text=חֹזֶה}} и т. д. ({{GHGpar|9|f}}), по большей части, также и для {{GHGpron|â}}, {{GHGpron|ā}} (см., однако, {{GHGpar|9|d}}), например, {{GHGheb|text=קָֽטְלוּ}}, {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתִּי}}, {{GHGheb|text=יָדִי}}, {{GHGheb|text=מַלְכֵי}}. (Однако масоретское написание в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=26|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=44|verse=8|hidebook=1}}; {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=6|verse=21}}; {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=32|verse=13}} — {{GHGheb|text=גּוֹיֵ}} вместо {{GHGheb|text=גּוֹיֵי}}; {{GHGbible-ref|book=Zp|chapter=2|verse=9}} {{GHGheb|text=גּוֹיִ}} [за ним следует {{GHGheb|text=י}}; возможно, ошибочная гаплография] вместо {{GHGheb|text=גּוֹיִי}}; {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=40|verse=31}} {{GHGheb|text=וְקוֹיֵ}} [за ним следует {{GHGheb|text=י}}!] вместо {{GHGheb|text=וְקוֹיֵי}}; {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=38|verse=11}} {{GHGheb|text=בְּלוֹיֵ}} вместо {{GHGheb|text=בְּלוֹיֵי}}.) С другой стороны, неполное написание часто встречается, когда буква, которая должна была бы использоваться в качестве гласной, непосредственно перед этим употребляется для обозначения согласного, например, {{GHGheb|text=גּוֹיִם}} (''народы'') вместо {{GHGheb|text=גּוֹיִים}}, {{GHGheb|text=מִצְוֹת}} (''заповеди'') вместо {{GHGheb|text=מִצְווֹת}}.

{{GHGmargin-letter|8|l}}
{{fs|90%|То, что часто выбор является произвольным (см. {{GHGpar|7|g}}), следует из того, что иногда одно и то же слово пишется по-разному, например, {{GHGheb|text=הֲקִימוֹתִי}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=60}}: {{GHGheb|text=הֲקִמֹתִי}}, а также {{GHGheb|text=הֲקִמוֹתִי}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=23|verse=4}}; см. {{GHGpar|25|b}}. Можно лишь отметить, что}}

{{fs|90%|(''a'') полное написание в двух последовательных слогах, как правило, избегалось; см., например, {{GHGheb|text=נָבִיא}}, но {{GHGheb|text=נְבִאִים}}; {{GHGheb|text=צַדִּיק}}, но {{GHGheb|text=צַדִּקִים}}; {{GHGheb|text=קוֹל}}, {{GHGheb|text=קֹלוֹת}}; {{GHGheb|text=יְהוֹשֻׁעַ}}; {{GHGheb|text=מְצָאֻ֫הוּ}}.}}

{{fs|90%|(''b'') В более поздних книгах Танаха преобладают (а в послебиблейском иврите, используются исключительно) полные формы, а в более ранних — неполные.}}

{{GHGmargin-letter|8|m}}
'''5.''' В родственных языках, когда перед гласной буквой стоит гетерогенный гласный, например, {{GHGheb|text=־ָו}}, {{GHGheb|text=־ֵו}}, {{GHGheb|text=־ִיו}}, {{GHGheb|text=־ַי}}, {{GHGheb|text=־ָי}}, возникает дифтонг ({{GHGpron|au}}, {{GHGpron|ai}})&lt;ref&gt;См. T. C. Foote, {{GHGcite|title=The diphthong ''ai'' in Hebrew}} (Johns Hopkins Univ. Circulars, June 1903, p. 70 ff.).&lt;/ref&gt;, если гетерогенным гласным является {{GHGpron|a}}. Такое же произношение, в соответствии с природой {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} ({{GHGpar|5|b}}, примеч. 2), можно предполагать и для древнееврейского. Таким образом, такие слова, как {{GHGheb|text=וָו}}, {{GHGheb|text=חַי}}, {{GHGheb|text=גּוֹי}}, {{GHGheb|text=עָשׂוּי}}, {{GHGheb|text=גֵּו}}, {{GHGheb|text=בַּ֫יִת}}, следует произносить не так, как это принято в еврейской традиции:&lt;ref&gt;В рукописях {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} в таких сочетаниях, как {{GHGheb|text=גֵּוּ}}, {{GHGheb|text=חַיּ}}, даже ставится Mappîq ({{GHGpar|14|a}}).&lt;/ref&gt; {{GHGpron|vāv}}, {{GHGpron|ḥaj}}, {{GHGpron|gôj}}, {{GHGpron|ʿāsûj}}, {{GHGpron|gēv}}, {{GHGpron|bajith}} (или даже {{GHGpron|vaf}} и т. д.; ср. новогреческие {{GHGpron|av af}}, {{GHGpron|ev ef}} вместо &lt;span lang=&quot;grc&quot;&gt;αὐ, εὐ&lt;/span&gt;), а так, как произносят итальянские евреи, — примерно как {{GHGpron|wāu}}, {{GHGpron|ḥai}} и т. д.

Сочетание {{GHGheb|text=־ָיו}} произносится так же, как и {{GHGheb|text=־ָו}}, т. е. примерно как {{GHGpron|āu}}; поэтому {{GHGheb|text=־ָו}} часто пишется неполно вместо {{GHGheb|text=־ָיו}}.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>3xmkgemjry46un7v5tt5qh6benjeh9a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/9</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1150626</id>
    <revision>
      <id>5728199</id>
      <parentid>5700236</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:44:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728199</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="38013" sha1="pbyyzv8op4csz8wr7vtow4xqmh1yn23" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Огласовки
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|9|Характеристика отдельных гласных}}

{{GHGmargin-letter|9|a}}
Хотя знаки для гласных в еврейском письме и многочисленны, они все же не вполне достаточны для точной передачи различных модификаций гласных звуков, прежде всего в отношении их долготы и краткости. Для более полного понимания требуется краткое пояснение характера и значения отдельных гласных, особенно их количественных различий и изменяемости ({{GHGpar|25|doublesign=1}}, {{GHGpar|27|nosign=1}}).

&lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;I. ''Первый класс. Звук A.''&lt;/div&gt;

'''1.''' {{GHGterm|Qameṣ}} ({{GHGheb|text=־ָ}}), если он представляет долгий {{GHGpron|a}}, по своей природе и происхождению бывает двух видов:

1) Долгий {{GHGpron|â}} по природе (в арабском регулярно обозначается как {{GHGheb|text=־ָא}}, ا), который редко сокращается и никогда полностью не выпадает ({{GHGpar|25|c}}), например, {{GHGheb|text=כְּתָב}} {{GHGpron|k&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;thâbh}} («написание»); очень редко — с последующим {{GHGheb|text=א}}, как в {{GHGheb|text=רָאשׁ}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=12|verse=1.4}} (см. примеры в {{GHGpar|72|p}}).&lt;ref&gt;Случаи иного рода, когда {{GHGheb|text=א}} теряет свою согласную природу вследствие слияния с предшествующим {{GHGpron|a}}, описаны в {{GHGpar|23|a}}–{{GHGpar|23|d|nonumber=1}}.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|9|b}}
{{fs|90%|Написание {{GHGheb|text=קָאם}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=10|verse=14}} вместо {{GHGheb|text=קָם}} может быть оправдано лишь в том случае, если {{GHGpron|ā}} этого типа объясняется стяжением {{GHGpron|ăă}}; ср., однако, {{GHGpar|72|a}}. {{GHGheb|text=דָּאג}} {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=13|verse=16}} вместо {{GHGheb|text=דָּגּ}} ({{GHGpron|dāg}}), по-видимому, является ошибкой. Редкость {{GHGpron|â}} в иврите объясняется тем, что он по большей части перешел в {{GHGpron|ô}}; см. ниже, {{GHGpar|9|q|nonumber=1}}.}}

{{GHGmargin-letter|9|c}}
2) {{GHGpron|ā}}, удлинившийся позиционно (т. е. под ударением или под влиянием ударения, согласно законам строения слога, {{GHGpar|27|e}}–{{GHGpar|27|h|nonumber=1}}), либо в само́м ударном слоге (или в слоге со вторичным ударением, обозначаемым ме́тегом, {{GHGterm|Mèthĕg}}, см. ниже), либо непосредственно перед ним или после него. Он всегда возникает в результате удлинения исходного {{GHGpron|ă}}&lt;ref&gt;В арабском этот {{GHGpron|ă}} всегда сохраняется в открытом слоге.&lt;/ref&gt; и встречается как в открытых слогах, т. е. слогах, оканчивающихся на гласный ({{GHGpar|26|b}}), например, {{GHGheb|text=לְךָ}}, {{GHGheb|text=קָטַל}}, {{GHGheb|text=יָקוּם}}, {{GHGheb|text=אָסִיר}} (араб. {{lang|arab|لَكَ}} {{GHGpron|lăkă}}, قَتَلَ {{GHGpron|qătălă}}, يَقُمُ {{GHGpron|jăqûmŭ}}, أسِيرُ {{GHGpron|ʾăsîrŭ}}), так и в закрытых слогах, т. е. слогах, оканчивающихся на согласный, например, {{GHGheb|text=יָד}}, {{GHGheb|text=כּוֹכָב}} (разг. араб. يَد {{GHGpron|jăd}}, كَوْكَب {{GHGpron|kaukăb}}). Однако в закрытом слоге он может стоять только под ударением: {{GHGheb|text=דָּבָ֫ר}}, {{GHGheb|text=עוֹלָ֫ם}}; в открытом же слоге он особенно часто встречается перед ударением, например, {{GHGheb|text=דָּבָ֫ר}}, {{GHGheb|text=זָקֵ֫ן}}, {{GHGheb|text=לָכֶ֫ם}}. Там, где ударение продвигается вперед или ослабляется (что чаще всего встречается в сопряженном состоянии имен, см. {{GHGpar|89|a}}), исходный краткий {{GHGpron|ă}} ({{GHGterm|Pathaḥ}}) сохраняется в закрытом слоге, тогда как в открытом слоге он переходит в {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wa}} ({{GHGpar|27|i}}): {{GHGheb|text=חָכָם}}, сопр. состояние {{GHGheb|text=חֲכָם}} ({{GHGpron|ḥ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;khăm}}); {{GHGheb|text=דָּבָר}}, {{GHGheb|text=דְּבַר}} ({{GHGpron|d&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;bhăr}}); {{GHGheb|text=קָטַל}}, {{GHGheb|text=קְטָלָם}}. Примеры сохранения {{GHGpron|ā}}, удлинившегося из {{GHGpron|ă}} в слоге со вторичным ударением см. {{GHGpar|93|xx}}.

{{GHGmargin-letter|9|d}}
В некоторых окончаниях глагола ({{GHGheb|text=תָּ}} во 2-м л. ед. ч. м. р. перф., {{GHGheb|text=ןָ}} во 2-м л. мн. ч. ж. р. императива, а также в 3-м и 2-м л. мн. ч. ж. р. имперф.), в {{GHGheb|text=אַתָּ|translate=ты}} (м. р.) и суффиксах {{GHGheb|text=ךָ}} и {{GHGheb|text=הָ}} конечный {{GHGpron|ā}} может стоять без гласной буквы. Однако {{GHGheb|text=ה}} в этих случаях (кроме {{GHGheb|text=הָ}}) часто добавляется в качестве гласной буквы.

{{fs|90%|По поводу использования {{GHGheb|text=־ָ}} для обозначения {{GHGpron|ŏ}} см. ниже, {{GHGpar|9|f|nonumber=1}}.}}

{{GHGmargin-letter|9|e}}
'''2.''' {{GHGterm|Pathaḥ}}, или краткий ''ă'', в иврите ставится почти исключительно в закрытом слоге, ударном или безударном ({{GHGheb|text=קָטַ֫ל}}, {{GHGheb|text=קְטַלְתֶּ֫ם}}). Там, где теперь он стоит в открытом слоге, этот слог первоначально был закрытым, и вставка вспомогательного гласного ({{GHGpron|ă}}, {{GHGpron|ĭ}}) происходила после второй буквы корня исключительно для удобства произношения, напр., {{GHGheb|text=נַ֫חַל}} (исходная форма {{GHGpron|naḥl}}), {{GHGheb|text=בַּ֫יִת}} (араб. بَيْت {{GHGpron|bait}}); см. {{GHGpar|28|d}}, а в отношении двух случаев иного рода — {{GHGpar|25|g}}, {{GHGpar|25|h|nonumber=1}}. В остальных случаях {{GHGpron|ă}} в открытом слоге практически без исключений переходило в ''ā'' ({{GHGheb|text=־ָ}}), см. выше, {{GHGpar|9|c|nonumber=1}}.

{{fs|90%|По поводу очень часто встречающейся редукции ''ă'' в ''ĭ'' см. ниже, {{GHGpar|9|h|nonumber=1}}. По поводу редкого (и только кажущегося) соединения патаха с {{GHGheb|text=א}} ({{GHGheb|text=־ַא}}) см. конец {{GHGpar|23|d}}. По поводу ''ă'' как вспомогательного гласного см. {{GHGpar|22|f}} ({{GHGterm|Pathaḥ furtivum}}) и {{GHGpar|28|e}}.}}

{{GHGmargin-letter|9|f}}
'''3.''' S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl ({{GHGpron|ĕ}}, {{GHGpron|è}} [{{GHGpron|{{GHGtranslit|a-dier-macr}}}}]) иногда по своему происхождению принадлежит ко второму, но чаще всего к первому классу гласных ({{GHGpar|27|o}}, {{GHGpar|27|p|nonumber=1}}, {{GHGpar|27|u|nonumber=1}}). К первому классу он принадлежит, если является модификацией {{GHGpron|a}} (как нем. {{lang|de|''Bad''}}, {{lang|de|''Bäder''}}; {{lang|de|''Land''}}, {{lang|de|''Länder''}}), как в безударном слоге, напр., {{GHGheb|text=יֶדְכֶם}} (из {{GHGpron|jadkhèm}}), так и в ударном, напр., {{GHGheb|text=אֶ֫רֶץ}} из ''ʾarṣ'', {{GHGheb|text=קֶ֫רֶן}}, араб. قَرْن (''qărn''), {{GHGheb|text=קֶ֫מַח}}, араб. قَمْح (''qămḥ''). Этот {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} нередко сохраняется даже в самом сильном ударном слоге, в конце предложения или его значимой части (перед {{GHGterm|паузой}}), как {{GHGheb|text=מֶ֑לֶךְ}}, {{GHGheb|text=צֶֽדֶק}} (''m{{GHGtranslit|a-di-ma-ac}}l{{GHGtranslit|a-dier-brev}}kh'', ''s{{GHGtranslit|a-di-ma-ac}}d{{GHGtranslit|a-dier-brev}}q''). Однако, как правило, в таких случаях {{GHGterm|Pathaḥ}}, из которого произошел этот S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl, удлиняется в {{GHGterm|Qameṣ}}, напр., {{GHGheb|text=קָ֑מַח}}, {{GHGheb|text=קָֽרֶן}}. {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}}, который, по-видимому, удлинился из {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wa}}, но на самом деле восходит к {{GHGpron|ă}}, встречается в паузальных формах, как, например, {{GHGheb|text=פֶּֽרִי}} (исходная форма {{GHGpron|părj}}), {{GHGheb|text=יֶֽהִי}} ({{GHGpron|jăhj}}) и т. д. По поводу случаев, где {{GHGheb|text=י}} (первоначально согласный) следует за этим сеголом, см. {{GHGpar|75|f}} и {{GHGpar|91|k}}.

&lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;II. ''Второй класс. Звуки I- и E''&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|9|g}}
'''4.''' Долгий {{GHGpron|î}}, часто даже в согласном письме, обозначается через {{GHGheb|text=י}} (''полный'' {{GHGterm|Ḥireq}} {{GHGheb|text=־ִי}}); однако даже долгий по природе {{GHGpron|î}} может также писаться ''неполно'' ({{GHGpar|8|i}}), например, {{GHGheb|text=צַדִּיק}} ({{GHGtranslate|праведный}}), мн. ч. {{GHGheb|text=צַדִּקִים|pron=ṣaddîqîm}}; {{GHGheb|text=יִירָא}} ({{GHGtranslate|он боится}}), мн. ч. {{GHGheb|text=יִֽרְאוּ}}. Является ли ''неполный'' {{GHGterm|Ḥireq}} долгим, в большинстве случаев можно определить по происхождению формы, а нередко также по строению слога ({{GHGpar|26}}) или, как в {{GHGheb|text=יִֽרְאוּ}}, по метегу ({{GHGterm|Metheg}}, {{GHGpar|16|f}}).

{{GHGmargin-letter|9|h}}
'''5.''' {{GHGterm|Краткий Ḥireq}} (всегда&lt;ref&gt;По крайней мере, в масоретской орфографии; см. Wellhausen, {{GHGcite|title=Text der Bb. Sam.}}, S. 18, Anm.&lt;/ref&gt; ''неполный'') наиболее часто встречается в слогах с удвоением ({{GHGheb|text=קִטֵּל}}, {{GHGheb|text=אִמִּי}}) и в безударных закрытых слогах ({{GHGheb|text=מִזְמוֹר|translate=псалом}}); ср., однако, {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ}} в закрытом ударном слоге и даже {{GHGheb|text=וַיִּ֫פֶן}} со вспомогательным сеголом, из {{GHGpron|wajjíphn}}. Очень часто он возникает путем редукции из {{GHGpron|ă}}, как в {{GHGheb|text=דִּבְרֵי}} из {{GHGpron|dăbărê}}, {{GHGheb|text=צִדְקִי}} (исходная форма {{GHGpron|ṣădq}}),&lt;ref&gt;Иероним (см. Siegfried, {{GHGcite|title=ZAW}} 1884, S. 77) в таких случаях еще часто сохраняет {{GHGpron|ă}} вместо {{GHGpron|ĭ}}.&lt;/ref&gt; в других же случаях он передает исходный {{GHGpron|ĭ}}, который в ударном слоге переходил в {{GHGpron|ē}}, как в {{GHGheb|text=אֹֽיִבְךָ}} ({{GHGtranslate|твой враг}}) от {{GHGheb|text=אֹיֵב}} (исходная форма {{GHGpron|ʾâjĭb}}).&lt;ref&gt;См. замечания I. Guidi, {{GHGcite|title=La pronuncia del ṣērē}} в {{GHGcite|title=Verhandl. des Hamburger Orient.-Kongr.}}, 1902, Leiden, 1904, p. 208 ff., по поводу итальянского {{GHGpron|e}} на месте латинского {{GHGpron|i}}, как в {{GHGpron|fede}} = {{GHGpron|fĭdem}}, {{GHGpron|pece}} = {{GHGpron|pĭcem}}.&lt;/ref&gt; Иногда он является просто вспомогательным гласным, как в {{GHGheb|text=בַּ֫יִת}}, {{GHGpar|28|e}}.

{{fs|90%|Ранние грамматики называют всякий ''полный'' хирек {{GHGterm|Ḥireq magnum}}, всякий ''неполный'' — {{GHGterm|Ḥireq parvum}} — различие, вводящее в заблуждение относительно количества гласного.}}

{{GHGmargin-letter|9|i}}
'''6.''' Сверхдолгий {{GHGpron|ê}} {{GHGheb|text=־ֵי}} (реже неполный {{GHGheb|text=־ֵ}}, например, {{GHGheb|text=עֵנֵי}} вместо {{GHGheb|text=עֵינֵי}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=3|verse=8}}; на конце слова также {{GHGheb|text=־ֵה}}), как правило, является стяженной формой {{GHGheb|text=־ַי|pron=aj}} ({{GHGpron|ai}}), {{GHGpar|7|a}}, например, {{GHGheb|text=הֵיכָל}} ({{GHGtranslate|дворец}}), араб. هَىْكَل и сир. ܗܝܟܠ {{GHGpron|haikal}}.

{{GHGmargin-letter|9|k}}
'''7.''' {{GHGterm|Ṣere}} без йода обычно представляет долгий ударный {{GHGpron|ē}}, который, как и долгий ударный {{GHGpron|ā}} (см. {{GHGpar|9|c|nonumber=1}}), сохраняется практически только ''в'' и ''перед'' ударным слогом и всегда является результатом удлинения исходного {{GHGpron|ĭ}}. Он стоит в открытом слоге, ударном или безударном, например, {{GHGheb|text=סֵ֫פֶר}} (исходная форма {{GHGpron|sĭphr}}) {{GHGtranslate|книга}}, {{GHGheb|text=שֵׁנָ֫ה}} (араб. سِنَة {{GHGpron|sĭnăt}}) {{GHGtranslate|сон}}, или (с метегом; см. {{GHGpar|16|d}}, {{GHGpar|16|f|nonumber=1}}) в слоге со вторичным ударением, например, {{GHGheb|text=שְׁאֵֽלָתִי|translate=моя просьба}}, {{GHGheb|text=נֵֽלְכָה|translate=пойдем}}. Напротив, в закрытом слоге он почти всегда стоит под ударением, например, {{GHGheb|text=בֵּן|translate=сын}}, {{GHGheb|text=אִלֵּם|translate=немой}}.

{{GHGmargin-letter|9|l}}
{{fs|90%|Исключения: ''a'') {{GHGpron|ē}} иногда сохраняется в безударном закрытом слоге в односложных словах перед маккефом, например, {{GHGheb|text=עֵֽץ־}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=35|verse=18}}, а также в случаях так называемого {{GHGheb|text=נָסוֹג אָחוֹר}} ({{GHGpar|29|f}}) (по поводу долготы см. замечания в конце {{GHGpar|8|b}} 3); ''b'') в безударном открытом конечном слоге Ṣere также встречается в случаях {{GHGheb|text=נָסוֹג אָחוֹר}}, как, например, {{GHGheb|text=יֵ֫צֵא}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=29}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=9|verse=39}}.}}

{{GHGmargin-letter|9|m}}
'''8.''' ''S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl'' класса I (E) чаще всего — {{GHGpron|ĕ}}, произошедший из {{GHGpron|ĭ}}, либо заменяющий долгий ударный {{GHGpron|ē}}, потерявший ударение, например, {{GHGheb|text=תֶּן־}} ({{GHGtranslate|дай}}) из {{GHGheb|text=תֵּן}}, {{GHGheb|text=יֹֽצֶרְךָ}} ({{GHGtranslate|твой Создатель}}) из {{GHGheb|text=יֹצֵר}}, либо, в случае, обсуждаемом в {{GHGpar|93|o}}, {{GHGheb|text=חֶלְקִי}}, {{GHGheb|text=עֶזְרִי}} из исходных форм {{GHGpron|ḥilq}}, {{GHGpron|ʿizr}}; см. также {{GHGpar|64|f}}. {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} является простым вспомогательным гласным в таких случаях, как {{GHGheb|text=סֵ֫פֶר}} вместо {{GHGpron|siphr}}, {{GHGheb|text=יִ֫גֶל}} из {{GHGpron|jigl}} ({{GHGpar|28|e}}).

&lt;div style=&quot;text-align: center&quot;&gt;III. ''Третий класс. Звуки U и O''&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|9|n}}
'''9.''' Среди звуков U различаются:

1) {{GHGterm|долгий}} {{GHGpron|û}}, либо ''a'') с полным написанием {{GHGheb|text=וּ}}, {{GHGterm|Šureq}}, например, {{GHGheb|text=גְּבוּל}} ({{GHGtranslate|граница}}), либо ''b'') с неполным написанием {{GHGheb|text=־ֻ}} {{GHGterm|Qibbûṣ}}, например, {{GHGheb|text=גְּבֻלוֹ}}, {{GHGheb|text=יְמֻתוּן}};

2) краткий {{GHGpron|ŭ}}, в основном обозначаемый киббуцем, в безударном закрытом слоге и особенно часто в слоге с удвоением, например, в {{GHGheb|text=שֻׁלְחָן}} ({{GHGtranslate|стол}}), {{GHGheb|text=סֻכָּה}} ({{GHGtranslate|шалаш}}).

{{GHGmargin-letter|9|o}}
{{fs|90%|Имеются примеры, когда {{GHGpron|ŭ}} в слоге с удвоением пишется как {{GHGheb|text=וּ}}: {{GHGheb|text=הוּכָּה}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=102|verse=5}}, {{GHGheb|text=יוּלָּ֑ד}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=5|verse=7}}, {{GHGheb|text=כּוּלָּם}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=31|verse=34}}, {{GHGheb|text=מְשׂוּכָּתוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=5|verse=5}}, {{GHGheb|text=עֲרוּמִּים}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=25}} вместо {{GHGheb|text=הֻכָּה}} и т. д.}}

{{fs|90%|На месте этого {{GHGpron|u}} в Септуагинте ставится {{GHGpron|o}}, например, {{GHGheb|text=עֲדֻלָּם}} {{langi|grc|Ὀδολλάμ}}, откуда следует лишь, что этот {{GHGpron|ŭ}} произносился несколько неотчетливо. Септуагинта также передает {{GHGterm|Ḥireq}} перед удвоением с помощью {{lang|grc|ε}}, например, {{GHGheb|text=אִמֵּר}}{{=}}{{langi|grc|Ἐμμήρ}}. Распространенное ранее произношение киббуца как немецкого {{GHGpron|ü}} является неправильным, хотя в отдельных случаях произношение звуков семейства U как {{GHGpron|ü}} во времена появления огласовок было засвидетельствовано, по крайней мере, в Палестине&lt;ref&gt;См. Delitzsch, {{GHGcite|title=Physiologie u. Musik}}, Lpz. 1868, S. 15 f.&lt;/ref&gt; (ср. турецк. {{GHGpron|bülbül}} из персидского {{GHGpron|bulbul}} и произношение арабского دُنيا {{GHGpron|dunjā}} в Сирии как {{GHGpron|dünjā}}).}}

{{GHGmargin-letter|9|p}}
'''10.''' Звук O относится к U так же, как во втором классе E относится к I. Точнее, следует различать:
:1) {{GHGpron|ô}}, стянувшийся из {{GHGpron|aw}} (={{GHGpron|au}}) ({{GHGpar|7|a}}) и поэтому имеющий в основном полное написание {{GHGheb|text=וֹ}} ({{GHGterm|Holem plenum}}), например, {{GHGheb|text=שׁוֹט}} ({{GHGtranslate|хлыст}}), араб. سَوْط {{GHGpron|sauṭ}}, {{GHGheb|text=עוֹלָה}} ({{GHGtranslate|несправедливость}}) из {{GHGheb|text=עַוְלָה}}; реже — {{GHGterm|неполное}}, как {{GHGheb|text=שֹֽׁרְךָ}} ({{GHGtranslate|твой бык}}) из {{GHGheb|text=שׁוֹר}}, араб. ثَوْر {{GHGpron|ṯaur}}.

{{GHGmargin-letter|9|q}}
:2) {{GHGpron|ô}}, образовавшийся в иврите в ранний период в результате перехода первоначального {{GHGpron|â}},&lt;ref&gt;См. выше, ''b'', конец. По поводу передачи Иеронимом {{GHGpron|o}} через {{GHGpron|ā}}, см. {{GHGcite|title=ZAW}} 1884, S. 75.&lt;/ref&gt; тогда как он сохранился в арабском и арамейском. Он обычно имеет {{GHGterm|полное}} написание в ударном слоге и {{GHGterm|неполное}} — в безударном, например, {{GHGheb|text=קֹטֵל}}, араб. قَاتِل {{GHGpron|qâtĭl}}, арам. {{GHGpron|qâṭēl}}, {{GHGheb|text=אֱלוֹהַּ}}, араб. إِلَه {{GHGpron|ʾĭlâh}}, арам. {{GHGpron|ʾ&lt;sup&gt;ĕ&lt;/sup&gt;lâh}}, мн. ч. {{GHGheb|text=אֱלֹהִים}}; {{GHGheb|text=שׁוֹק}} ({{GHGtranslate|голень}}), араб. سَاق {{GHGpron|sâq}}; {{GHGheb|text=גִּבּוֹר}} ({{GHGtranslate|герой}}), араб. جَبَّر {{GHGpron|găbbâr}}; {{GHGheb|text=חוֹתָם}} ({{GHGtranslate|печать}}), араб. خَاتَم {{GHGpron|ḫâtăm}}; {{GHGheb|text=רִמּוֹן}} ({{GHGtranslate|гранат}}), араб. رُمَّان {{GHGpron|rŭmmân}}; {{GHGheb|text=שִׁלְטוֹן}} ({{GHGtranslate|власть}}), арам. {{GHGheb|text=שֻׁלְטָן}} и {{GHGheb|text=שָׁלְטָן}}, араб. سُلْطَان {{GHGpron|sŭlṭân}}; {{GHGheb|text=שָׁלוֹם}} ({{GHGtranslate|мир}}), арам. {{GHGheb|text=שְׁלָם}}, араб. سَلَام {{GHGpron|sălâm}}. Иногда форма с {{GHGpron|â}} встречается наряду с {{GHGpron|ô}}, как {{GHGheb|text=שִׁרְיָן}} и {{GHGheb|text=שִׁרְיוֹן}} ({{GHGtranslate|броня}}; однако см. {{GHGpar|29|u}}). См. также {{GHGpar|68|b}}.

{{GHGmargin-letter|9|r}}
:3) Долгий {{GHGpron|ō}} под влиянием ударения, произошедший из {{GHGpron|ŭ}} или {{GHGpron|ŏ}}, возникшего из {{GHGpron|ŭ}} под влиянием ударения или вообще по законам слогообразования. Помимо ударного слога он встречается и в открытом предударном, например, {{GHGheb|text=קֹדֶשׁ}} (исходная форма {{GHGpron|qŭdš}}) {{GHGtranslate|святилище}}; {{GHGheb|text=בֹּרַךְ}} из {{GHGpron|burrakh}}, {{GHGheb|text=יִלְקֹטוּן}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=104|verse=28}}, а также (с метегом) в слоге со вторичным ударением: {{GHGheb|text=אֹֽהָלִים}}, {{GHGheb|text=פֹּֽעֲלוֹ}}. Но исходный {{GHGpron|ŏ}} ({{GHGpron|ŭ}}) сохраняется в безударном закрытом слоге, тогда как в безударном открытом слоге он редуцируется в {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}. Ср. {{GHGheb|text=כֹּל|translate=все}}, но {{GHGheb|text=כָּל־}} ({{GHGpron|kŏl}}), {{GHGheb|text=כֻּלָּם}} ({{GHGpron|kŭllām}}); {{GHGheb|text=יִקְטֹל}}, {{GHGheb|text=יִקְטָלְךָ}} и {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}} (здесь исходный {{GHGpron|ŭ}} редуцируется в {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}: {{GHGpron|jiqṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lû}}, араб. يَقْتُلُ {{GHGpron|jaqtŭlû}}). Этот {{GHGpron|ō}} пишется полно лишь в виде исключения.

{{GHGmargin-letter|9|s}}
:4) {{GHGheb|text=־ָ}} может представлять {{GHGpron|ŏ}} (собственно, {{GHGpron|{{GHGtranslit|a-ring-brev}}}}, см. первую строку таблицы {{GHGpar|8|a}}), называемый {{GHGterm|Qameṣ-ḥaṭuph}}, возникший из {{GHGpron|ŭ}}, и поэтому приводится здесь. Он находится в таком же отношении к холему, как во втором классе {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}} к {{GHGterm|Ṣere}}: {{GHGheb|text=כָּל־|pron=kŏl}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם|pron=wajjāqŏm}}. О том, как отличать его от {{GHGterm|Qameṣ}}, см. ниже, {{GHGpar|9|u|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|9|t}}
'''11.''' Приводимая ниже таблица содержит сводную классификацию трех классов гласных согласно их долготе:

&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{| class=&quot;prettytable&quot; style=&quot;font-size:90%;&quot;
| style=&quot;text-align: center&quot; | ''Первый класс'': A
| style=&quot;text-align: center&quot; | ''Второй класс'': I и E
| style=&quot;text-align: center&quot; | ''Третий класс'': U и O
|-
| {{GHGheb|text=־ָ}} исходный {{GHGpron|â}} (арабский {{GHGheb|text=־ָא}}).
| {{GHGheb|text=־ֵי|pron=ê}} из {{GHGpron|aj}} ({{GHGpron|ai}}).

{{GHGheb|text=־ִי}} или {{GHGheb|text=־ִ}} долгий {{GHGpron|î}}.
| {{GHGheb|text=וֹ|pron=ô}} из {{GHGpron|aw}} ({{GHGpron|au}}).

{{GHGheb|text=וֹ}} или {{GHGheb|text=־ֹ|pron=ô}}, произошедший из {{GHGpron|â}}.

{{GHGheb|text=וֹ}} или {{GHGheb|text=־ֻ|pron=û}}.
|-
| {{GHGheb|text=־ָ}} под влиянием ударения {{GHGpron|ā}} (из {{GHGpron|ă}}) в основном в ударном слоге, но также и непосредственно перед ним.
| {{GHGheb|text=־ֵ}} под влиянием ударения {{GHGpron|ē}} (из {{GHGpron|ĭ}}) в основном в ударном слоге, но также и непосредственно перед ним.
| {{GHGheb|text=־ֹ}} под влиянием ударения {{GHGpron|ō}} (из {{GHGpron|ŭ}}) в ударном или в открытом слоге.
|-
| {{GHGheb|text=־ֶ}} (модификация {{GHGpron|ă}}), иногда долгий под влиянием ударения {{GHGpron|è}}, иногда {{GHGpron|ĕ}}

{{GHGheb|text=־ַ}} краткий {{GHGpron|ă}}.

[{{GHGheb|text=־ִ|pron=ĭ}} редуцированный {{GHGpron|ă}}; см. {{GHGpar|9|h|nonumber=1}}.]

Полная редукция к {{GHGheb|text=־ֲ|pron=&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;}}, {{GHGheb|text=־ֱ|pron=&lt;sup&gt;ĕ&lt;/sup&gt;}} или {{GHGheb|text=־ְ|pron=&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;}}.
| {{GHGheb|text=־ֶ|pron=ĕ}}.

{{GHGheb|text=־ִ}} краткий {{GHGpron|ĭ}}.

Полная редукция к {{GHGheb|text=־ֲ|pron=&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;}}, {{GHGheb|text=־ֱ|pron=&lt;sup&gt;ĕ&lt;/sup&gt;}} или {{GHGheb|text=־ְ|pron=&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;}}.
| {{GHGheb|text=־ָ|pron=ŏ}}, модификация {{GHGpron|ŭ}}.

{{GHGheb|text=־ֻ}} краткий {{GHGpron|ŭ}}, особенно в слоге с удвоением.

Полная редукция к {{GHGheb|text=־ֲ|pron=&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;}}, {{GHGheb|text=־ֱ|pron=&lt;sup&gt;ĕ&lt;/sup&gt;}}, {{GHGheb|text=־ֳ|pron=&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;}} или {{GHGheb|text=־ְ|pron=&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;}}.
|}
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|9|u}}
{{fs|90%|Замечание. ''Как отличить Qameṣ от Qameṣ-ḥaṭuph''.&lt;ref&gt;Для полного понимания этих правил их следует изучать в связи с теорией слога ({{GHGpar|26}}) и метегом ({{GHGpar|16|c}}–{{GHGpar|16|i|nonumber=1}}).&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|Согласно {{GHGpar|8|a}}, {{GHGpron|ā}}, соответственно, {{GHGpron|{{GHGtranslit|a-ring-macr}}}} ({{GHGterm|Qameṣ}}) и {{GHGpron|ŏ}}, соответственно, {{GHGpron|{{GHGtranslit|a-ring-brev}}}} ({{GHGterm|Qameṣ-ḥaṭuph}}), в рукописных и печатных текстах обыкновенно обозначаются одним и тем же знаком ( {{GHGheb|text=ָ}} ), например, {{GHGheb|text=קָם|pron=qām}}, {{GHGheb|text=כָּל־|pron=kŏl}}. Начинающий, еще не умеющий распознавать грамматический состав таких слов (что, несомненно, является самым надежным способом), может пока руководствоваться следующими основными правилами:}}

'''1.''' ''Знак {{GHGheb|text=־ָ}}&lt;ref&gt;В так называемой вавилонской пунктуации ({{GHGpar|8|g}}, замечание) {{GHGpron|ā}} и {{GHGpron|ŏ}} четко различаются; так же и в некоторых рукописях с обычной пунктуацией и в изданиях Бэра с 1880 г. ({{GHGheb|text=־ֳ}} также и для {{GHGpron|ŏ}}). См. Baer-Delitzsch, {{GHGcite|title=Liber Jobi}}, p. 43. Но идентичность этих двух знаков, безусловно, изначальная, а использование {{GHGheb|text=־ֳ}} для {{GHGpron|ŏ}} вводит в заблуждение.&lt;/ref&gt; читается как ''{{GHGpron|ŏ}}'' в безударном закрытом слоге'', поскольку в таком слоге может быть только краткий гласный ({{GHGpar|26|o}}). Это происходит:

:''a'') Когда за ним следует слогоразделительное {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}, как в {{GHGheb|text=חָכְמָ֫ה}} {{GHGpron|ḥŏkh-m{{GHGtranslit|a-macr-acut}}}} («мудрость»), {{GHGheb|text=אָכְלָ֫ה}} {{GHGpron|ʾŏkh-l{{GHGtranslit|a-macr-acut}}}} («еда»). С метегом {{GHGheb|text=־ָ}} представляет {{GHGpron|ā}} ({{GHGpron|{{GHGtranslit|a-ring-macr}}}}) и с общепринятой точки зрения стоит в открытом слоге с последующим подвижным шва ({{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ mobile}}), например, {{GHGheb|text=אָֽכְלָה}} {{GHGpron|ʾā-kh&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;l{{GHGtranslit|a-macr-acut}}}} («она ела»); см. также {{GHGpar|16|i}}.

:''b'') Когда слог закрывается вследствие сильного дагеша ({{GHGterm|Dageš forte}}), например, {{GHGheb|text=חָנֵּ֫נִי|pron=ḥŏnnēnî}} («помилуй меня»); но {{GHGheb|text=בָּֽתִּ֫ים}} (с метегом, {{GHGpar|16|f}} ζ) {{GHGpron|bâttîm}}.

:''c'') Когда рассматриваемый слог теряет ударение перед маккефом ({{GHGpar|16|a}}), например, {{GHGheb|text=כָּל־הָֽאָדָם}} {{GHGpron|kŏl-hā-ʾād{{GHGtranslit|a-macr-acut}}m}} («все люди»).

::{{fs|90%|В {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=35|verse=10}} и {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=19|verse=7}} маккеф за {{GHGheb|text=כָּל}} заменяется соединительным знаком ({{GHGterm|Mer&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;kha}}); то же и в случае знака {{GHGterm|Darga}} в {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=19|verse=5}} в слове {{GHGheb|text=סְעָד}} и {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=37|verse=8}} в {{GHGheb|text=וַיִּקְרָם}} (так считает Бэр вслед за Кимхи; ed. Mant., Ginsburg, Kittel {{GHGheb|text=ויקרַם}}).}}

:''d'') В закрытом конечном безударном слоге, например, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם}} {{GHGpron|wajj{{GHGtranslit|a-macr-acut}}qŏm}} («и он встал»). В случаях, когда {{GHGpron|â}} или {{GHGpron|ā}} в конечном слоге теряет ударение из-за маккефа ({{GHGpar|16|a}}), но тем не менее сохраняется, например, {{GHGheb|text=כְּתָֽב־הַדָּת}} {{GHGbible-ref|book=Est|chapter=4|verse=8}}, {{GHGheb|text=שָֽׁת־לִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=25}}, он имеет метег в правильных рукописных и печатных текстах.

В таких случаях как {{GHGheb|text=הָ֫לְאָה}}, {{GHGheb|text=לָ֫מָּה}} {{GHGpron|l{{GHGtranslit|a-macr-acut}}mmā}}, ударение показывает, что {{GHGheb|text=־ָ}} следует читать как {{GHGpron|ā}}.

{{GHGmargin-letter|9|v}}
{{fs|90%|'''2.''' Отдельного упоминания требуют случаи, когда {{GHGheb|text=־ָ}} стоит в открытом слоге, но тем не менее читается как {{GHGpron|ŏ}}. Это происходит в следующих случаях.}}

{{fs|90%|''a'') Когда за ним следует {{GHGterm|Ḥaṭeph-Qameṣ}}, например, {{GHGheb|text=פָּֽעֳלוֹ|translate=его дело}}, или простое подвижное {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}, например, {{GHGheb|text=דָּֽרְבָן|translate=стрекало}}, {{GHGheb|text=בְּעָֽבְרוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Jo|chapter=4|verse=7}}, {{GHGheb|text=שָֽׁמְרָה|translate=сохрани}} (так ed. Mant., Ginsb.) {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=86|verse=2}}; ср. также {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=16|verse=1|hidebook=1}} и случаи в {{GHGpar|48|i}} (замечание), {{GHGpar|61|f}}, {{GHGpar|61|n|nonumber=1}}; другие примеры: {{GHGbible-ref|book=Ob|chapter=1|verse=11}}, {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=14|verse=15}}. То же наблюдается перед {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}}: {{GHGheb|text=לִמְשָֽׁחֲךָ}} (так Ginsburg; Baer {{GHGheb|text=לִמְשָֽׁחֳךָ}}) {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=1}}, {{GHGheb|text=לַֽהֲרָֽגֲךָ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=24|verse=11|hidebook=1}}, {{GHGheb|text=יִֽפְגָֽשֲׁךָ}} (у Бэра; {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=32|verse=18}}; в других изданиях {{GHGheb|text=יִפְגָּֽשְׁךָ}}).}}

{{fs|90%|''b'') Перед другим {{GHGterm|Qameṣ-ḥaṭuph}}, например, {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ֫|translate=твое дело}}; ср. также {{GHGheb|text=אָֽרָה־לִּי}} и {{GHGheb|text=קָֽבָה־לִּי}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=7}}; см. {{GHGpar|67|o}}.}}

{{fs|90%|''c'') В некоторых формах множественного числа, например, {{GHGheb|text=קָֽדָשִׁים|translate=святилища}} и {{GHGheb|text=שָֽׁרָשִׁים|translate=корни}} (наряду с написаниями {{GHGheb|text=קֳד׳}} и {{GHGheb|text=שֳׁר׳}}).}}

{{fs|90%|Еврейские грамматики в этих случаях рассматривают метег при {{GHGheb|text=־ָ}} как признак {{GHGterm|Qāmeṣ raḥabh}} (широкого камеца) и поэтому читают его как {{GHGpron|ā}}: {{GHGpron|pā-&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lô}}, {{GHGpron|dā-r&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;bān}}, {{GHGpron|pā-ŏl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā}}, {{GHGpron|qā-dāšîm}}. Однако ни происхождение этих форм, ни аналогии в иврите и родственных языках, ни передача имен собственных в Септуагинте не подтверждают этого. Скорее, этот камец здесь приблизительно соответствует ''{{GHGtranslit|a-ring-macr}}'' как эквиваленту ''ō'', ср. {{GHGheb|text=פֹּֽעֲלוֹ}}, {{GHGpar|93|q}}. Поэтому деление и чтение должно быть следующим: {{GHGpron|pŏʿ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;-lô}} (вместо {{GHGpron|pŏʿ-lô}}), {{GHGpron|pŏʿŏ-l&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā}}, {{GHGpron|qŏdā-ším}}.}}

{{fs|90%|Почти столь же маловероятно, чтобы метег обозначал удлинение в ''ā'' в {{GHGheb|text=בָּֽחֳרִי־אָֽף}} ({{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=11|verse=8}}); однако это действительно имеет место в {{GHGheb|text=בָּֽאֳנִי}} ''bā-ʾ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;nî'' (на корабле), поскольку здесь ''ā'' артикля стоит под {{GHGheb|text=ב}}.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>pbyyzv8op4csz8wr7vtow4xqmh1yn23</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/10</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1154639</id>
    <revision>
      <id>5728164</id>
      <parentid>5700738</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:42:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728164</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29036" sha1="gmexusseo1n50yzbq3m23ni6z0bc7hi" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Полугласные и разделитель слогов (Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ)
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|10|Полугласные и разделитель слогов (Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ)}}

{{GHGmargin-letter|10|a}}
'''1'''. Помимо полных гласных в иврите имеется ряд гласных звуков, которые можно назвать {{GHGterm|полугласными}} (Sievers, {{GHGcite|title=Murmelvokale}}). Система огласовок использует их для представления очень слабых звуков, которые следует рассматривать как остатки более полных и четких гласных раннего состояния языка. Большей частью они стоят на месте изначально {{razr2|кратких гласные в открытом слоге}}, сохранившихся в родственных языках, но не соответствующих существующей системе огласовок в иврите, где они либо подвергаются удлинению, либо редуцируются в Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ. Однако, при некоторых условиях первоначальный гласный восстанавливается.

{{GHGmargin-letter|10|b}}
К ним прежде всего относится огласовка {{GHGheb|text=־ְ}}, обозначающая очень краткий, слабый и по своему произношению неопределенный гласный звук, похожий на редуцированный (''&lt;u&gt;&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;&lt;/u&gt;'') половинной длительности. Он называется шва ({{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}),&lt;ref&gt;По поводу написания {{GHGheb|text=שְׁוָא}}, более {{razr|древнего}} и, безусловно, более правильного (как у Бен Ашера), см. Bather, {{GHGcite|title=ZDMG}} 1895, S. 18, замечание 3, соответсвующего названию сирийской огласовки Šewajja сходной формы {{GHGheb|text=־֔}} (=ивр. закеф). Написание {{GHGheb|text=שְׁבָא}}, преобладающее в Испании со времен Менахема бен Сарука, возникла от предполагаемой связи с арам. {{GHGheb|text=שְׁבָת|translate=покой}}, и поэтому сначала могла только обозначать {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ quiescens}}, как арабский ''sukūn'' (покой). Деривация его от {{GHGheb|text=שֵׁבָה}}, {{GHGheb|text=שִׁיבָה}} (основа {{GHGheb|text=יָשַׁב}}, как у Levias, {{GHGcite|title=American Journ. of Philol.}}, xvi. 28 ff.) представляется нам невозможной.&lt;/ref&gt; а именно {{GHGterm|простым шва}} ({{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ simplex}}), в отличие от составного (см. {{GHGpar|10|f|nonumber=1}}), или {{GHGterm|подвижным шва}} ({{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ mobile}}), в отличие от непроизносимого {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ quiescens}}, выполняющего роль разделителя слогов (см. {{GHGpar|10|i|nonumber=1}}) и ставящегося под согласным, закрывающим слог.

{{GHGmargin-letter|10|c}}
Подвижное {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}} ставится под теми согласными, которые тесно связаны со следующим слогом, как своего рода форшлаг, либо ''a'') в начале слова, как {{GHGheb|text=קְטֹל}} ''q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ṭōl'' (убивать), {{GHGheb|text=מְמַלֵּא}} ''m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mallē'' (заполняющий), либо ''b'') в середине слова, как {{GHGheb|text=קֽוֹטְלָה}} ''qô-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lā'', {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}} ''yiq-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lû''.

{{GHGmargin-letter|10|d}}
{{fs|90%|Выделяемое еще в 27-ом издании этой Грамматики ''среднее шва'' ({{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ medium}}, после которого стоял краткий гласный, и поэтому слог предполагался «слабо-закрытым», «неустойчивым», как в {{GHGheb|text=מַלְכֵי}}, {{GHGheb|text=בִּנְפֹל}}), согласно Зиверсу, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}, I 22, следует упразднить. Эти слоги на самом деле закрыты, а первоначальный гласный не просто сократился, но полностью выпал. Тот факт, что следующая буква B&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gadk&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;fath ({{GHGpar|6|n}}) остается спирантом, и не принимает {{GHGterm|Dageš lene}}, Зиверс объяснияет тем,  «что переход от смычного звука к спиранту древнее, чем выпадение гласного, и что доисторическое {{GHGpron|malakai}} перешло в {{GHGpron|malakhai}} прежде, чем оно сократилось {{GHGpron|malkhē}}». В случаях типа {{GHGheb|text=כִּסְאוֹ}} (от {{GHGheb|text=כִּסֵּא}}), {{GHGheb|text=יִקְחוּ}} (из {{GHGheb|text=יִקַּח}}), потеря {{GHGterm|Dageš forte}} показывает, что первоначальный гласный полностью исчезал.}}

{{GHGmargin-letter|10|e}}
{{fs|90%|Для обычной передачи подвижного шва был принят звук ''ĕ'', хотя ясно, что он часто уподоблялся по звучанию другим гласным. Септуагинта передает его посредстом {{lang|grc|ε}}, или даже {{lang|grc|η}}: {{GHGheb|text=כְּרוּבִים}} {{lang|grc|χερουβίμ}}, {{GHGheb|text=הַלְלוּ־יָהּ}} {{lang|grc|ἀλληλούια}}, чаще посредством {{lang|grc|α}}, {{GHGheb|text=שְׁמוּאֵל}}, {{lang|grc|Σαμουήλ}}, но очень часто уподобляя его промежуточное звучание последующему основному гласному, напр., {{GHGheb|text=סְדֹם}} {{lang|grc|Σόδομα}}, {{GHGheb|text=שְׁלֹמֹה}} {{lang|grc|Σολομών}} (также {{lang|grc|Σαλωμών}}), {{GHGheb|text=צְבָאוֹת}} {{lang|grc|Σαβαώθ}}, {{GHGheb|text=נְתַנְאֵל}} {{lang|grc|Ναθαναήλ}}.&lt;ref&gt;Такое же явление часто встречается и в греческой и латинской передаче финикийских слов, например, {{GHGheb|text=מְלָכָא|pron=Malaga}}, {{GHGheb|text=גְּבוּלִים|pron=gubulim}} (Schröder, {{GHGcite|title=Die phöniz. Spr.}}, S. 139 ff.). Ср. латинское удвоение в ''momordi, pupugi'', с греческим в {{lang|grc|τέτυφα, τετυμμένος}}, и с древней формрй ''memordi''.&lt;/ref&gt; Сходным образом произношение шва трактуют уже еврейские грамматики в средние века.&lt;ref&gt;См. в особенности ''Yehuda Ḥajjûǵ'', S. 4 f. и 130 f. в издании  Натта (Lond. 1870), соответствующего S. 200 издания Дукеса (Stuttg. 1844); {{GHGcite|title=צחות}} ибн Эзры, S. 3; Gesenius, {{GHGcite|title=Lehrgebäude der hebr. Sprache}}, S. 68. Четкие правила произнесения подвижного шва содержит и упомянутый выше в {{GHGpar|6|b}} {{GHGcite|title=Manuel du lecteur}}, а также {{GHGcite|title=דקדוקי הטעמים}} под ред. Baer и Strack, Lpz. 1879, S. 12 ff. См. также, {{GHGcite|title=ZAW}} VI, 236 ff.&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|Как звук шва появился путем редукции полного гласного, видно, на примере {{GHGheb|text=בְּרָכָה}} из {{GHGpron|bărăkă}}, как это слово до сих пор произносится в арабском. В этом языке подвижному шва в иврите регулярно соответствует полный краткий гласный.
}}

{{GHGmargin-letter|10|f}}
'''2'''. С простым подвижным шва соотносится {{GHGterm|составное шва}}, или {{GHGterm|Ḥâṭēph}} (''хате́ф, correptum''), т. е. шва, чье произношение уточняется посредством добавления знака краткого гласного. Различаются три окрашенных варианта, соответствующие трем классам гласных ({{GHGpar|7|a}}):

:({{GHGheb|text=־ֲ}}) {{GHGterm|Ḥâṭēph-Páthăḥ}}, напр., {{GHGheb|text=חֲמוֹר}} {{GHGpron|ḥ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;môr}}, «осел»;

:({{GHGheb|text=־ֱ}}) {{GHGterm|Ḥâṭēph-S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gôl}}, напр., {{GHGheb|text=אֱמֹר}} {{GHGpron|ʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mōr}}, «говорить»;

:({{GHGheb|text=־ֳ}}) {{GHGterm|Ḥâṭēph-Qāmĕṣ}}, напр., {{GHGheb|text=חֳלִי}} {{GHGpron|ḥ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lî}}, «болезнь».

Эти хатефы (по крайней мере, первые два) употребляются преимущественно под четырьмя гортанными ({{GHGpar|22|l}}) на месте простого подвижного шва, поскольку данные согласные по своей природе требуют более определенной вокалической окраски, чем допускает неопределенное простое шва.

{{fs|90%|Относительно {{GHGheb|text=־ֲ}} как более краткого хатефа по сравнению с {{GHGheb|text=־ֱ}} см. {{GHGpar|27|v}}.}}

{{GHGmargin-letter|10|g}}
{{fs|90%|'''Замечание A.''' Только {{GHGheb|text=־ֲ}} и {{GHGheb|text=־ֳ}} встречаются также под согласными, не являющимися гортанными. {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} выступает на месте простого шва (прежде всего подвижного), главным образом в следующих случаях:}}

{{fs|90%|''a'') под удвоенными согласными, поскольку удвоение способствует более отчетливой реализации шва, напр. {{GHGheb|text=שִׁבֲּלֵילְלוּ|translate=ветви}} ({{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=4|verse=12}}). Согласно правилу бен Ашера (которое, однако, не подтверждается надежно ранними рукописями и потому отвергается Гинзбургом; {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 466; ср. также Foote, ''Johns Hopkins Univ. Circulars'', June 1903, p. 71 f.), {{GHGterm|Ḥaṭeph}} является необходимым,&lt;ref&gt;См. Delitzsch, {{GHGcite|title=Bemerkungen über masoretisch treue Darstellung des alttestam. Textes}} в {{GHGcite|title=Ztschr. f. luth. Theol. u. Kirche}}, Bd. 24, 1863, S. 409 ff.&lt;/ref&gt; если в удвоенном среднем согласном со шва (т. е. не в формах типа {{GHGheb|text=וַיְהִי}}) после предшествующего патаха выпадает знак удвоения ({{GHGterm|Dageš forte}}), напр. {{GHGheb|text=הַֽלֲלוּ}} (в др. изданиях {{GHGheb|text=הַלְלוּ|translate=хвалите!}}) {{GHGheb|text=וַתְּאַֽלֲצֵהוּ}} ({{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=16|verse=16}}). То же наблюдается, когда после согласного со шва следует тот же согласный (для более четкого разграничения; поэтому всегда с предшествующим метегом), напр. {{GHGheb|text=סֽוֹרֲרִים}} ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=9}}), {{GHGheb|text=קִֽלֲלָֽתְךָ}} (ср. др. чтение: ed. Mant. и Ginsb. {{GHGheb|text=קִלְל׳}}) {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=13}}, хотя возможны исключения (напр. {{GHGheb|text=חִקְקֵי־}}, {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=5|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=1}}; {{GHGheb|text=צִלְלֵי}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=6|verse=4}}), а также устойчивые формы {{GHGheb|text=הִנְנִילְלוּ|translate=вот я}}, {{GHGheb|text=הִנְנוּ|translate=вот мы}}. Ср. также {{GHGpar|20|b}} относительно {{GHGheb|text=כְ}} перед суффиксом {{GHGheb|text=ךָ}}.}}

{{fs|90%|Кроме того, {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} встречается в отдельных формах под ''каф'' и ''реш'' после долгого гласного перед ударением, напр. {{GHGheb|text=תֹּֽאכֲלֶ֫נָּה}} ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=3|verse=17}}), {{GHGheb|text=בָּֽרֲכִי}} ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=103|verse=1}}), {{GHGheb|text=וַתְּשָֽׁרֲתֵ֫הוּ}} ({{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=1|verse=4}}); однако ср. {{GHGheb|text=וְיִתְבָּ֫רְכוּ}} ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=72|verse=17}} и др.), где ударение сдвигается. После ē шва сохраняется даже перед ударением (напр. {{GHGheb|text=בֵּֽרְכוּ}}), но перед маккефом возможно {{GHGheb|text=אֵֽלֲכָה־נָּא}} ({{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=4|verse=18}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=15|verse=7}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=40|verse=15}}, Baer; ср. ed. Mant., Jabl., Ginsb. {{GHGheb|text=אֵֽלְ׳}}).&lt;ref&gt;О ненадежности рукописной традиции в случаях, относящихся к пункту ''a'', см. {{GHGcite|title=Minḥat shaj}} (масоретский комментарий в изд. Mant.) к {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=12|verse=3}} и {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=7|verse=6}};&lt;/ref&gt;}}

{{fs|90%|''b'') под начальными сибилянтами после соединительного {{GHGheb|text=וּ}}, где {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} служит для экспликации вокалического характера шва, напр. {{GHGheb|text=וּֽזֲהַב}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=12}}; ср. также {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=48|verse=20}}; {{GHGheb|text=וּֽסֲחַר}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=45|verse=14}}; {{GHGheb|text=וּֽשֲׂדֵה}} {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=25|verse=34}}; {{GHGheb|text=וּֽשֲׁקָה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=26}}; {{GHGheb|text=וּֽשֲׁמָע}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=18}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=37|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=9|verse=18}}; ср. также {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=5|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=14|verse=21}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=9|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=14|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=9|verse=7}}.}}

{{fs|90%|По той же причине {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} встречается и под другими согласными: под эмфатическим {{GHGheb|text=ט}} в {{GHGheb|text=הֽוּטֲלוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=28}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=33|verse=25}}; под {{GHGheb|text=ק}} в {{GHGheb|text=וּֽקֲדָרְתִּי}} (у Бэра; в изд. Mant., Jabl., Ginsb. {{GHGheb|text=וּקְ׳}}) {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=23|verse=41}}; {{GHGheb|text=וּֽקֲרָב־}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=55|verse=22}}; ср. также {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=32|verse=9}}; под {{GHGheb|text=ר}} в {{GHGheb|text=אֵֽרֲדָה}} (ср. изд. Mant. {{GHGheb|text=אֵֽרְ׳}}) {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=18|verse=21}}; {{GHGheb|text=וּֽרֲעֵם}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=28|verse=9}}; даже под {{GHGheb|text=ת}} {{GHGbible-ref|book=Eze|chapter=26|verse=21}}&lt;ref&gt;{{GHGheb|text=וּֽתֲבֻֿקְשִׁׄי}} в кодексе Алеппо.&lt;/ref&gt;; а также под {{GHGheb|text=ב}} {{GHGbible-ref|book=Est|chapter=2|verse=8}}; {{GHGheb|text=וּבֵֽרֲכֶךָּ}} (у Jabl., Ginsb.; в изд. Mant. {{GHGheb|text=וּבֵֽרְ׳}}) {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=24|verse=13}};}}

{{fs|90%|''c'') под сонорными, сибилянтами или {{GHGheb|text=ק}} после краткого ''ĭ'', напр. {{GHGheb|text=יִֽצֲחַק}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=21|verse=6}}; ср. также {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=30|verse=38|hidebook=1}} и {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=21|verse=28}} (под {{GHGheb|text=ק}}); {{GHGheb|text=אִֽמֲרוֹת}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=12|verse=7}}; {{GHGheb|text=הֲתִֽמֲלֹךְ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=15}}; {{GHGheb|text=כִֽנֲרוֹת}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=11|verse=2}}; {{GHGheb|text=בִּֽסֲבָךְ־}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=74|verse=5}} — по тем же причинам, что и в пункте ''b''.&lt;ref&gt;Бен Ашер предписывает {{GHGheb|text=־ֲ}} вместо {{GHGheb|text=־ְ}} (в том числе при немом шва) перед гортанными и {{GHGheb|text=ר}}; соответственно, Бэр фиксирует чтения {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=15|verse=5}} {{GHGheb|text=בִּֽקֲרָב־}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=18|verse=7}} {{GHGheb|text=אֶֽקֲרָא}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=49|verse=15|nonumber=1}} {{GHGheb|text=לִֽשֲׁאוֹל}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=65|verse=5|nonumber=1}} {{GHGheb|text=תִּֽבֲחַר}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=24|nonumber=1}} {{GHGheb|text=תִּֽמֲחַץ}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=17}} {{GHGheb|text=תִּֽלֲעַג}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=29|verse=25}} {{GHGheb|text=אֶֽבֲחַר}}; ср. Delitzsch, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=4}}''Psalms'', 12:7, S. 149, примеч.&lt;/ref&gt; Согласно Бэру, аналогичные случаи возможны также после ''ŏ'' (см. {{GHGpar|9|v}}), напр. {{GHGheb|text=שִֽׁפֲמוֹת}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=30|verse=28}}, {{GHGheb|text=יִֽפְגָֽשֲׁךָ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=32|verse=18}}, и после ''a'', напр. {{GHGheb|text=הַֽקֲשִׁיבָה}} {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=9|verse=19}}, {{GHGheb|text=הַֽבֲרָכָה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=38}}, {{GHGheb|text=הַֽמֲצֹרָעִים}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=7|verse=8}}.}}

{{GHGmargin-letter|10|h}}
{{fs|90%|
'''B'''. {{GHGterm|Ḥaṭeph-Qameṣ}} менее жестко связан с гортанными, чем два других хатефа, и в ряде случаев заменяет простое подвижное шва, когда требуется частичное сохранение исходного гласного ''ŏ''. Это наблюдается, напр., в начале слова: {{GHGheb|text=רֳאִי|translate=ви́дение}} (основная форма {{GHGpron|rŏʾj}}, см. {{GHGpar|93|z}}); {{GHGheb|text=כֳּנַנְיָהוּ}} {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=31|verse=12}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}}; {{GHGheb|text=כונ״}}); {{GHGheb|text=עַמֳּנִיּוֹת|translate=аммонитянки}}  {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=11|verse=1}} (ед. ч. {{GHGheb|text=עַמּוֹנִית}}); {{GHGheb|text=יִרְדֳּפֶ֑ךָ}} вместо обычного {{GHGheb|text=יִרְדְּפֶ֑ךָ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=35|verse=6}}, из {{GHGheb|text=יִרְדֹּף}}; {{GHGheb|text=תִקֳּבֶ֫נּוּ}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=25}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=31|verse=33}}, и в других местах, перед суффиксами, см. {{GHGpar|60|a}}; {{GHGheb|text=קָדְקֳדוֹ|translate=его темя}} (от {{GHGheb|text=קָדְקֹד}}) {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=7|verse=17}}, и др.; {{GHGheb|text=אֶשְׁקֳטָה}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=18|verse=4}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}}).}}

{{fs|90%|Как и {{GHGheb|text=־ֲ}}, данный знак может ставиться под согласными, которые в иной ситуации принимали бы {{GHGterm|Dageš forte}}, напр. {{GHGheb|text=לֻֽקֳחָה}} (вместо {{GHGheb|text=לֻקְּחָה}}) {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=23}}. В подобных формах, как и в {{GHGheb|text=וּֽסֳעָ֫דְה}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=13|verse=7}}, {{GHGheb|text=וּֽסֳאָה}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=7|verse=18}}, {{GHGheb|text=וּֽצֳעָ֫קִי}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=20}}, использование ({{GHGheb|text=־ֳ}}), вероятно, обусловлено как влиянием последующего гортанного, так и предшествующего гласного ''u''. Впрочем, в аналогичных позициях после {{GHGheb|text=וּ}} чаще встречается {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} (см. выше, {{GHGpar|10|b|nonumber=1}}). Тем не менее форма {{GHGheb|text=לֻקֳחָה}}, а также {{GHGheb|text=סֻבֳּלוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=9|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=27|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=14|verse=25|hidebook=1}} указывают на влияние ''u'' на последующее шва.}}

{{fs|90%|В форме {{GHGheb|text=וּֽטֳהָר־}} (''û-ṭ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;hŏr'') {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=17|verse=9}} дополнительным фактором выступает влияние последующего ''o''. В {{GHGheb|text=קָֽסֳמִי}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=28|verse=8}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}}) исходной формой является {{GHGheb|text=קְסֹם}}, где ''ō'' отражает ''ŏ''.}}

{{fs|90%|В ряде случаев употребление ({{GHGheb|text=־ֳ}}) объясняется только влиянием последующего гортанного: {{GHGheb|text=נִקְרֳאָה}} {{GHGbible-ref|book=Est|chapter=2|verse=14}}, {{GHGheb|text=נִֽבֳהָל}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=28|verse=22}}, {{GHGheb|text=נִסְרֳחָה}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=49|verse=7}}, {{GHGheb|text=אֶפְשֳׂעה}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=27|verse=4}}, {{GHGheb|text=וָאֶֽשְׁמֳעָה}} {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=8|verse=13}}, {{GHGheb|text=שִֽׁמֳעָה}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=39|verse=13}}, {{GHGheb|text=בַּֽסֳעָרָה}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=2|verse=1}} (в издании Бэра также в ст. 11), {{GHGheb|text=הַקֳּהָתִים}} {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=34|verse=12}} (в издании Mant., Opitius {{GHGheb|text=הַקְּ׳}}).}}

{{fs|90%|Кроме того, во многих из приведенных случаев следует учитывать влияние эмфатических согласных ({{GHGheb|text=ק}}, {{GHGheb|text=ט}}; ср. также {{GHGheb|text=אֲלַקֳּטָה}} {{GHGbible-ref|book=Ru|chapter=2|verse=2}}, 7) и сибилянтов.}}

{{GHGmargin-letter|10|i}}
'''3'''. Знак простого шва {{GHGheb|text=־ְ}} используется также как показатель слогораздела. В этом случае он не произносится и называется {{GHGterm|немым шва, Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ quiescens}}. Внутри слова он ставится под согласной, закрывающей слог; под конечной согласной, как правило, не употребляется. Исключение составляет конечное {{GHGheb|text=ך}}, где шва сохраняется для графического разграничения с {{GHGheb|text=ן}}, например, {{GHGheb|text=מֶלֶךְ|translate=царь}}.

Кроме того, шва ставится в формах, оканчивающихся на сочетание двух согласных, например, {{GHGheb|text=נֵרְדְּ|translate=нард}}, {{GHGheb|text=אַתְּ|translate=ты (ж. р.)}} (из ''’ant''), {{GHGheb|text=קָטַלְתְּ|translate=(ты) убила}}, {{GHGheb|text=וַיַּשְׁקְ|translate=и он напоил}}, {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ|translate=и он пленил}}, {{GHGheb|text=אַל־תֵּשְׁתְּ|translate=не пей}}; ср., однако, {{GHGheb|text=וַיַרְא}}, {{GHGheb|text=חֵטְא}}.&lt;ref&gt;О форме {{GHGheb|text=־ִיתְ}} как окончании 2 л. ед. ч. ж. р. perf. {{GHGheb|text=קל}} глаголов {{GHGheb|text=ל״ה}} см. {{GHGpar|75|m}}.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|10|k}}
{{fs|90%|Однако если слог оканчивается на взрывной согласный, шва, стоящее под ним, по своему характеру сближается с подвижным шва, тем более что почти во всех этих случаях имела место утрата конечного гласного. Так, {{GHGheb|text=אַתְּ}} ''ʾatt&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;'' восходит к {{GHGheb|text=אַתִּי}} ''ʾatt&lt;sup&gt;î&lt;/sup&gt; (ʾanti)'', {{GHGheb|text=קָטַלְתְּ}} — к {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתִּי}} (ср. также формы 2 л. ед. ч. ж. р. perf. {{GHGheb|text=קל}} после гласного, напр. {{GHGheb|text=בָּאתְ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=16|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Mi|chapter=4|verse=10}} и др., по Бэру), {{GHGheb|text=יִשְׁבְּ}} ''jišb&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;'' — к {{GHGheb|text=יִשְׁבֶּה}} и т. д. В арабском языке соответствующие краткие гласные, напротив, сохраняются.שְׁבֶּה}}

{{fs|90%|В слове {{GHGheb|text=נֵרְדְּ}}, заимствованном из индийских языков, а также в {{GHGheb|text=קשְׁטְ}} (''qōšṭ'') {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=22|verse=21}} и {{GHGheb|text=אַל־תּוֹסְףְּ|translate=не прибавляй}} (где ожидалась бы форма {{GHGheb|text=תּ֫וֹסֶף}}) {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=6}}, конечный согласный приобретает вокалический призвук.}}

{{GHGmargin-letter|10|l}}
{{fs|90%|'''Замечание'''. Для корректного различения ''простого немого'' и ''подвижного шва'' необходимо учитывать законы слогообразования ({{GHGpar|26}}). На начальном этапе можно опираться на следующие практические правила:}}

{{fs|90%|1) шва является ''подвижным'':
''a'') в начале слова (за исключением {{GHGheb|text=שְׁתַּים}}, {{GHGheb|text=שְׁתֵּי}}; см. {{GHGpar|97|b}}, примечание);
''b'') под согласной с сильным дагешем, напр. {{GHGheb|text=גִּדְּפוּ}} ''gid-d&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;phû'';
''c'') после другого шва, напр. {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}} ''jiqṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lû'' (за исключением конца слова; см. выше, {{GHGpar|10|i|nonumber=1}}).}}

{{fs|90%|2) шва является ''немым'':
''a'') в конце слова (в том числе в {{GHGheb|text=ךְ}});
''b'') перед другим шва.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>gmexusseo1n50yzbq3m23ni6z0bc7hi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/11</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1154953</id>
    <revision>
      <id>5728165</id>
      <parentid>5700741</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:42:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728165</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1739" sha1="oh5eciafwtddjsd6ugro52d6xazx0ej" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Прочие знаки
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|11|Прочие знаки}}

С огласовками тесно связаны ''знаки для чтения'', введенные, по-видимому, в тот же период. Помимо диакритической точки над {{GHGheb|text=שׂ}} и {{GHGheb|text=שׁ}}, точка ставится ''внутри'' согласной и указывает на ее усиленное произношение.

С другой стороны, горизонтальная черта ({{GHGterm|Rāphè}}) над согласной служит показателем ''отсутствия'' усиления.

В зависимости от функции точка обозначает:
:1) {{GHGterm|сильный дагеш, Dageš forte}}, усиление ({{GHGpar|12}});
:2) {{GHGterm|слабый дагеш, Dageš lene}}, смычное произношение определенных согласных ({{GHGpar|13}});
:3) {{GHGterm|маппик, Mappîq}}, указание на согласный характер буквы, которая иначе обозначала бы гласный звук ({{GHGpar|7|b}}), особенно в случае {{GHGheb|text=ה}} на конце слова ({{GHGpar|14|a}}).

{{GHGterm|Рафе}}, исключающее постановку любой из этих точек, в современных печатных текстах практически не употребляется ({{GHGpar|14|e}}).

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>oh5eciafwtddjsd6ugro52d6xazx0ej</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/12</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1155082</id>
    <revision>
      <id>5728166</id>
      <parentid>5705628</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:42:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728166</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5148" sha1="lqvacud5e4khjxplez0kf0jk2lg3qa9" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Дагеш вообще и сильный дагеш в частности
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|12|Дагеш вообще,&lt;ref&gt;Oort, {{GHGcite|title=Theol. Tijdschr.}} 1902, p. 376, полагает: «масореты не различали {{GHGterm|слабый}} и {{GHGterm|сильный дагеш}}… Они ставили {{GHGterm|дагеш}} там, где считали, что буква обозначает сильный, а не слабый или спирантизованный звук». Возможно, это так и было, однако традиционное различение этих двух видов дагеша существенно для понимания грамматических форм.&lt;/ref&gt; и сильный дагеш в частности}}

{{fs|90%|См.: Graetz, {{GHGcite|title=Die mannigfache Anwendung u. Bedeut. des Dagesch}} ({{GHGcite|title=Monatsschr. für Gesch. u. Wiss. d. Judent.}}, 1887, pp. 425 ff. и 473 ff.).}}

{{GHGmargin-letter|12|a}}
'''1'''. {{GHGterm|Dageš, даге́ш}}, точка, помещаемая внутри согласной,&lt;ref&gt;Вав с дагешем ({{GHGheb|text=וּ}}) в наших печатных текстах не отличается от вава, обозначающего шурек ({{GHGheb|text=וּ}}); в последнем случае точка должна была бы стоять несколько выше. Однако {{GHGheb|text=וּ|pron=û}} легко распознается, поскольку перед или под ним не может стоять огласовка.&lt;/ref&gt; обозначает, согласно {{GHGpar|11}}, либо ''a'') ''усиление''&lt;ref&gt;Stade, {{GHGcite|title=Lehrb. der hebr. Gr.}}, Lpz. 1879, S. 44, 103, обоснованно предлагает термин ''усиление'' вместо ранее общепринятого ''удвоение'', поскольку буква пишется лишь один раз. Последний термин возник потому, что в транскрипции ''усиленный'' согласный передается удвоением.&lt;/ref&gt; согласного ({{GHGterm|Dageš forte, сильный дагеш}}), напр. {{GHGheb|text=קִטֵּל|pron=qiṭṭēl}} ({{GHGpar|20}}); либо ''b'') ''смычное'' произношение букв {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}} ({{GHGterm|Dageš lene, слабый дагеш}}). Разновидности последнего, почти полностью вышедшие из употребления в современных печатных текстах, описаны в {{GHGpar|13|c}}.

{{GHGmargin-letter|12|b}}
{{fs|90%|Корень {{GHGheb|text=דגשׁ}} в сирийском означает {{GHGtranslate|пронзить, проколоть}} (острым орудием); поэтому название {{GHGterm|дагеш}} обычно объясняют формой его написания: ''прокол, точка''. Однако подобные знаки, как правило, получают свои названия по грамматическому значению. Соответственно, {{GHGheb|text=דגשׁ}} в масоретской традиции могло означать: {{GHGtranslate|acuere (literam)}}, т. е. {{GHGtranslate|заострить букву}}, т. е. сделать ее ''тверже'', то есть произносить смычно, без спирантизации. Тогда {{GHGheb|text=דָּגֵשׁ|translate=acuens (literam), заостряющий (букву)}} должно было бы обозначать заострение и смычное произношение (ср. {{GHGterm|маппик}} {{GHGheb|text=מַפִּיק|translate=proferens|ru=выдающийся}} в значении {{GHGtranslate|signum prolationis|ru=знак произнесения}}), для которого был выбран ''укол стилуса'', или ''точка''. Противоположным является {{GHGheb|text=רָפֶה|translate=мягкий}}; см. {{GHGpar|14|e}} и {{GHGpar|22|n}}.}}

{{GHGmargin-letter|12|c}}
'''2'''. В грамматике наибольшее значение имеет {{GHGterm|Dageš forte, сильный дагеш}} — ''знак усиления''. Его можно сопоставить с {{GHGterm|серпиком (sicilicus)}} у римлян (''Lucul̂us'' вместо ''Lucullus'') или с чертой над ''m̄'' и ''n̄''. В неогласованных текстах он опускается, как и прочие вспомогательные знаки чтения.

{{fs|90%|Разновидности {{GHGterm|сильного дагеша}} описаны в {{GHGpar|20}}.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>lqvacud5e4khjxplez0kf0jk2lg3qa9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/13. Слабый дагеш</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1155083</id>
    <revision>
      <id>5728168</id>
      <parentid>5700982</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728168</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4433" sha1="k3wrzp8iahmxbeg24en5qqfmby9dif2" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Слабый дагеш
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|13|Слабый дагеш}}
{{fs|90%|{{center|Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 114 ff.: Dagesh and Raphe.}}}}

{{GHGmargin-letter|13|a}}
'''1'''. {{GHGterm|Dageš lene, слабый дагеш}}, или знак {{GHGterm|смычного произношения}}, в обычных печатных текстах ставится исключительно внутри букв {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}} ({{GHGpar|6|n}}) и указывает на их смычное произношение (без аспирации), напр. {{GHGheb|text=מֶלֶךְ|pron=mèlĕkh}}, но {{GHGheb|text=מַלְכּוֹ|pron=mal-kô}}; {{GHGheb|text=תָּפַר|pron=tāfár}}, но {{GHGheb|text=יִתְפֹּר|pron=jith-pōr}}; {{GHGheb|text=שָׁתָה|pron=šāthā}}, но {{GHGheb|text=יִשְׁתֶּה|pron=jiš-tè}}.

{{GHGmargin-letter|13|b}}
'''2'''. Случаи, в которых ставится {{GHGterm|слабый дагеш}}, перечислены в {{GHGpar|21}}; в основном он употребляется в начале слова или слога. В середине слова его легко отличить от {{GHGterm|сильного дагеша}}, поскольку перед {{GHGterm|сильным дагешем}} всегда стоит гласный, тогда как перед {{GHGterm|слабым дагешем}} его нет; соответственно, {{GHGterm|дагеш}} в {{GHGheb|text=אַפִּי|pron=ʾappî}}, {{GHGheb|text=רַבִּים|pron=rabbîm}} является {{GHGterm|сильным}}, тогда как в {{GHGheb|text=יִגְדַּל|pron=jigdal}} — {{GHGterm|слабым}}.

{{GHGmargin-letter|13|c}}
{{GHGmargin-letter|13|c}}
{{fs|90%|Разновидность {{GHGterm|слабого дагеша}} используется во многих рукописях, а также в изданиях Бэра; другие же (включая Гинзбурга в первых двух случаях, {{GHGcite|title=Introd.}}, pp. 121, 130, 603, 662) полностью отвергают ее, как и хатефы, описанные в {{GHGpar|10|g}}.}}

{{fs|90%|Он ставится в согласных, не относящихся к {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}}, для обозначения начала нового слога:}}

{{fs|90%|''a'') если ему предшествует тот же согласный, тесно связанный с ним, напр. {{GHGheb|text=בְּכָל־לִּבִּי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9|verse=2}} (благодаря {{GHGterm|дагешу}} предотвращается слияние двух ламедов);}}

{{fs|90%|''b'') в формах типа {{GHGheb|text=מַחְסִּי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=62|verse=8}} {{=}} ''maḥ-sî'' (не ''măḥ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;-sî'');}}

{{fs|90%|''c'') по мнению некоторых (включая Бэра; не в ed. Mant.) в {{GHGheb|text=לֹא}} в сочетаниях {{GHGheb|text=לוֹ לֹּא}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=5}} или {{GHGheb|text=לֹא לּוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=1|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=2|verse=6|hidebook=1}} и т. д. (также регулярно в издании Гинзбурга, за исключением {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=9}}); ср. также {{GHGpar|20|e}} и {{GHGpar|20|g|nonumber=1}}.}}

{{fs|90%|Делич называет эту разновидность {{GHGterm|дагеша}} {{GHGterm|Dageš orthophonicum}} (комментарий 1874 г. к {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=94|verse=12}}); см. также Delitzsch, {{GHGcite|title=Luth. Ztschr.}}, 1863, S. 413; а также {{GHGcite|title=Complutensische Varianten zu dem Alttest. Texte}}, Lpz. 1878, S. 12.}}

{{GHGmargin-letter|13|d}}
'''3.''' Когда {{GHGterm|сильный дагеш}} стоит в {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}}, усиление само по себе исключает аспирацию, напр. {{GHGheb|text=אַפִּי}} из {{GHGheb|text=אַנְפִּי}}.

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>k3wrzp8iahmxbeg24en5qqfmby9dif2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Литовская литература и литовский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1160575</id>
    <revision>
      <id>5728285</id>
      <parentid>5157822</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:31:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Литовский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728285</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="592" sha1="k0ajrfnqyd46ouieeyxj3zcn6bl7yh5" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|ВИКИДАННЫЕ = 
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}
&lt;pages index=&quot;БСЭ-1 Том 37. Лилль - Маммалогия (1938).pdf&quot; from=109 to=111 fromsection=&quot;литовская литература и литовский язык&quot;  tosection=&quot;литовская литература и литовский язык&quot;  /&gt;

[[Категория:Литовский язык]]</text>
      <sha1>k0ajrfnqyd46ouieeyxj3zcn6bl7yh5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Окситанский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1162172</id>
    <revision>
      <id>5728241</id>
      <parentid>5109350</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728241</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="hz3knypu9cc0f1xxwwzacsdcaatc21h" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Франция]]</text>
      <sha1>hz3knypu9cc0f1xxwwzacsdcaatc21h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Башкирский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1162954</id>
    <revision>
      <id>5728230</id>
      <parentid>5115546</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728230</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="103" sha1="rzpi77wn3wixo1qhin9riozim3mt1db" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Башкортостан]]</text>
      <sha1>rzpi77wn3wixo1qhin9riozim3mt1db</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСГ/Бретонский язык</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1167230</id>
    <revision>
      <id>5728319</id>
      <parentid>5157641</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:43:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Языки]]; added [[Category:Бретонский язык]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728319</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1020" sha1="q5ukvpma9wlc89o5p0l021odd0wewhn" xml:space="preserve">{{Словарная статья
|НАЗВАНИЕ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''Бретонский язык''' (фр. bas breton, брет. Breizounec), в Нижней Бретани вместе с Welsh в Валлисе и вымершим в XVIII в. Cornish в Корнваллисе принадлежит к кимрийской (южной) группе кельтических языков. Он не представляет остатка языка галлов и занесен во Францию британскими кельтами. На нем говорят теперь в департ. Финистер, Кот дю Нор и Морбиган около 1.240.000 чел., из кот. ок. 500.000 чел. понимают и по-французски. Он распадается на 4 диалекта. — Лучш. грамматику и словари Б. я. издал Le Gonidec (1847—50), Troude (1869—76) и Loth (1884).

[[Категория:Бретонский язык]]</text>
      <sha1>q5ukvpma9wlc89o5p0l021odd0wewhn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Английский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173122</id>
    <revision>
      <id>5728229</id>
      <parentid>5157858</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728229</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55" sha1="6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Белорусский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173123</id>
    <revision>
      <id>5728231</id>
      <parentid>5157865</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728231</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="99" sha1="59ug80by90zmsa3sb4ntausd0xwjfy8" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Белоруссия]]</text>
      <sha1>59ug80by90zmsa3sb4ntausd0xwjfy8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Японский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173124</id>
    <revision>
      <id>5728250</id>
      <parentid>5157872</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728250</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="o8i3bi3b1mpsas109sd9r81omipv3i2" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Япония]]</text>
      <sha1>o8i3bi3b1mpsas109sd9r81omipv3i2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Шотландский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173126</id>
    <revision>
      <id>5728249</id>
      <parentid>5157881</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728249</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="97" sha1="dm83qapr867cfhlvw2b0vtozvwulfbo" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Шотландия]]</text>
      <sha1>dm83qapr867cfhlvw2b0vtozvwulfbo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Польский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173127</id>
    <revision>
      <id>5728243</id>
      <parentid>5157889</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728243</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="jbm9mvuklcvrgaxnwno3xjdgi8jtuhi" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Польша]]</text>
      <sha1>jbm9mvuklcvrgaxnwno3xjdgi8jtuhi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Якутский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173128</id>
    <revision>
      <id>5728248</id>
      <parentid>5157894</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728248</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="lmk4uplwnemfjois6r8ajo3xlygrmpc" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Якутия]]</text>
      <sha1>lmk4uplwnemfjois6r8ajo3xlygrmpc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Греческий язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1173129</id>
    <revision>
      <id>5728233</id>
      <parentid>5157899</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728233</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="ksub192w6fg47a0c9c33lp7uygkqda8" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Греция]]</text>
      <sha1>ksub192w6fg47a0c9c33lp7uygkqda8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/151</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178434</id>
    <revision>
      <id>5728126</id>
      <parentid>5526389</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:21:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатки</comment>
      <origin>5728126</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5801" sha1="p4tqe4xly93ql9o839pzdkepnmhzgfv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|370||371}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Astyrev&quot; /&gt;
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 48px; padding-right: 16px&quot;| НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧЪ&lt;br&gt;АСТЫРЕВЪ.
| [[Файл:GRW371 Astyrev.jpg|241px]]
|}
&lt;section end=&quot;Astyrev&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Karonin&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Елпидифоровичъ Петропавловскій (Каронинъ).}}

[[Автор:Николай Елпидифорович Петропавловский|П.]] (1857 г., † 12‑го мая 1892 г.) родился въ Самарской губерніи въ духовной семьѣ. Его образованіе въ духовной семинаріи по различнымъ причинамъ не могло быть окончено, и П. рано познакомился съ тяжелыми условіями жизни, подорвавшими и безъ того слабое здоровье его. Изъ Тобольской губерніи, куда онъ былъ сосланъ, П. переѣхалъ въ Саратовъ, гдѣ и умеръ отъ чахотки.

Литературнымъ занятіямъ П. отдался рано: уже въ 1879 г. появилось въ ''[[Отечественные записки|Отечественныхъ Запискахъ]]'' его первое беллетристическое произведеніе „Безгласный“, изображавшее мужика въ качествѣ земскаго гласнаго. Послѣдующія произведенія также избирали предметомъ описанія народную жизнь, и только въ сравнительно позднихъ разсказахъ и повѣстяхъ П. касается городской жизни и быта интеллигентовъ. Въ качествѣ писателя-народника П. изслѣдуетъ психологію пореформеннаго крестьянина, направляя свой анализъ на особенно сильно бѣдствующіе и страдающіе элементы деревни. Описываемые имъ обитатели деревни сбиты съ толку новизной условій своей жизни; въ большинствѣ случаевъ они не могутъ понять совершающихся передъ ними событій, не могутъ опредѣлить собственнаго мѣста посреди другихъ людей, не знаютъ ни смысла своего существованія, ни причинъ тѣхъ или иныхъ напастей. Въ то же время каждый изъ описываемыхъ персонажей обладаетъ своей излюбленной идеей, не имѣющей ничего общаго съ тѣми условіями, въ которыхъ владѣльцу идеи приходится существовать. Несоотвѣтствіе послѣдней съ дѣйствительностью влечетъ за собой ударъ, за которымъ слѣдуетъ полупомѣшанное состояніе дѣйствующаго лица. Таковы разсказы: „Ученикъ“, „Фантастическіе замыслы Миная“, „Вольный человѣкъ“, „Двѣ десятины“, „Солома“ и др. Нѣсколько иною рисуется деревня въ разсказѣ „Мой міръ“, гдѣ „расщепленный на двѣ половины“, безсильный и „близкій къ умопомѣшательству“ интеллигентъ находитъ успокоеніе въ деревнѣ. Въ другихъ разсказахъ изъ интеллигентной и городской рабочей жизни авторъ описываетъ тотъ же типъ, который онъ наблюдалъ въ деревне, — типъ человѣка, задавшагося неисполнимой мыслью и жестоко наказаннаго судьбой. Таковы разсказы: „Сочиненіе Чернова“, „{{lang|la|Perpetuum mobile}}“, „Борcкая колонія“, „Учитель жизни“. Единственнымъ отличіемъ послѣднихъ двухъ произведеній отъ разсказовъ изъ народнаго быта является отношеніе автора къ „идеѣ“ героевъ: деревенскимъ мечтаніямъ и идеямъ авторъ сочувствуетъ, сокровенныя мысли интеллигентовъ не находятъ въ немъ одобренія. Одинъ изъ послѣднихъ разсказовъ {{nobr|П—аго —}} „Бабочкинъ“ — выводитъ такъ часто повторявшійся потомъ типъ человѣка, потерявшаго „вѣру“ и вкусъ къ жизни.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW371 Petropavlovskij.jpg|239px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 60px; padding-left: 16px&quot;| НИК. ЕЛПИДИФОР.&lt;br&gt;ПЕТРОПАВЛОВСКІЙ.
|}
&lt;section end=&quot;Karonin&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>p4tqe4xly93ql9o839pzdkepnmhzgfv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/152</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178552</id>
    <revision>
      <id>5728130</id>
      <parentid>5526390</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:25:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5728130</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5571" sha1="amtwmre74zdvrbm6w6diu189rdgxiz7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||375}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Surikov&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Иванъ Захаровичъ Суриковъ.}}

[[Автор:Иван Захарович Суриков|С.]] (25 марта 1841 г., † 25 августа 1880 г.) родился въ деревнѣ Новоселовѣ, Галичскаго уѣзда, Ярославской губ., вѣ крестьянской семьѣ. Раннее дѣтство провелъ въ деревнѣ. На восьмомъ году переѣхалъ въ Москву. Образованіе С. получилъ самое скудное, внѣ школы. Съ отроческихъ лѣтъ С. принужденъ былъ заниматься торговлей, сначала въ лавкѣ отца, потомъ открывши свою собственную (торговалъ желѣзомъ и углемъ). Торговля шла плохо, и былъ даже моментъ въ жизни С., когда онъ остался буквально безъ хлѣба и пытался пристроиться рабочимъ въ типографіи. Умеръ отъ чахотки, явившейся въ результатѣ тяжелой борьбы за существование.

{{nobr|С—а}} часто считаютъ простымъ подражателемъ [[Галерея русских писателей (ДО)/Алексей Васильевич Кольцов|Кольцова]] и [[Галерея русских писателей (ДО)/Иван Саввич Никитин|Никитина]]; но при сходствѣ отдѣльныхъ мотивовъ, поззія {{nobr|С—а}} отличается отъ поэзіи послѣднихъ особенностями, обусловленными средой, ее породившей. Въ то время какъ Кольцовъ и Никитинъ — провинціальные поэты, С. — поэтъ столичной нужды, болѣе обостренныхъ формъ борьбы за существованіе. На ряду съ героями Кольцова и Никитина, у С. фигурируетъ уже рабочій пролетаріатъ („Работники“, „Горе“). На ряду съ жалобами на безпросвѣтную тьму и нужду, мы встрѣчаемся у {{nobr|С—а}} съ пароксизмами такого отчаянія, какого нѣтъ ни у Кольцова, ни у Никитина („На мосту“, „У могилы матери“). Съ другой стороны, мы видим у {{nobr|С—а}} подъемъ гражданскихъ чувствъ: объ этомъ свидѣтельствуютъ его эпическія произведенія („Богатырская жена“, „Васильки“).

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;vertical-align: bottom&quot;| &lt;span style=&quot;position: relative; left: 12px&quot;&gt;[[Файл:GRW373 Surikov signature.png|240px]]&lt;/span&gt;
| [[Файл:GRW373 Surikov.jpg|320px]]
|}
&lt;section end=&quot;Surikov&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Drozhzhin&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Спиридонъ Дмитріевичъ Дрожжинъ.}}

[[Автор:Спиридон Дмитриевич Дрожжин|Д.]] родился въ 1848 г. въ одной деревнѣ Тверской губ. Грамотѣ учился у сельскаго дьячка. Съ 12‑тилѣтняго возраста жилъ въ Петербургѣ, гдѣ служилъ сначала мальчикомъ въ трактирѣ, потомъ приказчикомъ въ табачномъ магазинѣ. Въ концѣ 80‑хъ годовъ онъ снова поселился въ деревнѣ и занялся хлѣбопашествомъ.

Поэзія {{nobr|Д—а}} это поэзія крестьянина, познакомившагося съ жизнью городского пролетаріата, но только отчасти, и не порвавшаго связей съ „землей“. Поэтому, давши нѣсколько образцовъ новаго литературнаго „жанра“, образцов пролетаріатской пѣсни („Пѣсни рабочихъ“), Д. большинство своихъ стихотвореній посвящаетъ вопросамъ крестьянскаго труда и часто доходитъ до идеализаціи сельскаго быта. Съ внѣшней стороны онъ является продолжателемъ литературныхъ традицій, завѣщанныхъ [[Галерея русских писателей (ДО)/Алексей Васильевич Кольцов|Кольцовымъ]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Иван Саввич Никитин|Никитинымъ]] и [[Галерея русских писателей (ДО)/Тарас Григорьевич Шевченко|Шевченко.]]

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW373 Drozhzhin.jpg|198px]]
|style=&quot;vertical-align: bottom; padding-bottom: 28px; padding-left: 22px&quot;| [[Файл:GRW373 Drozhzhin signature.png|256px]]
|}
&lt;section end=&quot;Drozhzhin&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>amtwmre74zdvrbm6w6diu189rdgxiz7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/153</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178573</id>
    <revision>
      <id>5728131</id>
      <parentid>5524822</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:28:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатки</comment>
      <origin>5728131</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6423" sha1="4g3bk28cxqs7h2p86mq6z5by9aawqmo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|376||377}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Ostrovskij&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Александръ Николаевичъ Островскій.}}

[[Автор:Александр Николаевич Островский|О.]] (31 марта 1823 г., † 2 іюня 1886 г.) родился въ Москвѣ въ семьѣ чиновника, занимавшагося веденіемъ юридическихъ дѣлъ московскаго купечества. Знакомство съ кліентами отца послужило основаніемъ къ дальнѣйшему ознакомлению {{nobr|О—го}} съ тѣмъ классомъ, изображенію котораго были посвящены его лучшія произведенія. Учился О. въ гимназіи, потомъ на юридическомъ факультетѣ московскаго университета, но, не окончивъ курса въ послѣднемъ, поступилъ на службу въ судъ. Уже въ первые годы своего служенія О. сталъ пробовать силы въ драматургіи; первый опытъ его „Картины семейнаго счастья“ былъ напечатанъ въ 1847 г.; затѣмъ послѣдовала написанная въ сотрудничествѣ съ Горевымъ комедія „Банкротъ“, названная потомъ по цензурнымъ условіямъ „Свои люди — сочтемся“. Пьеса, изображавшая мрачныя стороны купеческой жизни, привлекла къ молодому драматургу вниманіе общества, но въ то же время вызвала гоненія на автора, котораго отдали подъ надзоръ полиціи. Одобреніе, которое встрѣчалъ О. среди сотрудниковъ ''[[Москвитянин|Москвитянина]]'', въ особенности сближеніе съ такъ назыв. „молодой редакціей“ послѣдняго помогли {{nobr|О—му}} разобраться въ своихъ воззрѣніяхъ на основныя черты изучавшагося имъ быта, на свойства русскаго народа и того, что называлъ [[Галерея русских писателей (ДО)/Аполлон Александрович Григорьев|А. Григорьевъ]] „чистой русской душой“. Актеръ П. М. Садовскій, будущий государственный контролеръ Т. И. Филипповъ, А. Григорьевъ были наиболѣе восторженными почитателями и единомышленниками {{nobr|О—го.}} Раздѣлявшаяся всѣмъ кружкомъ идеализація нѣкоторыхъ особенностей русской души отразилась и въ произведеніяхъ {{nobr|О—го.}} Поставленныя на сцену пьесы послѣдняго имѣли большой успѣхъ съ перваго же своего появленія, но автору ихъ пришлось пользоваться лишь очень небольшой частью доставлявшихся ими матеріальныхъ выгодъ; онъ много и долго бѣдствовалъ, и только въ послѣдніе годы сборъ отъ представленія его пьесъ въ провинціи сдѣлалъ положеніе {{nobr|О—го}} болѣе обезпеченнымъ. Въ 1885 г. онъ получилъ мѣсто начальника репертуара въ москов. Императорскомъ театрѣ. Но разстроенное здоровье не позволило {{nobr|О—му}} долго работать на этомъ поприщѣ, и менѣе, чѣмъ черезъ годъ послѣ назначенія на должность начальника репертуара, онъ умеръ.

О. началъ свою литературную дѣятельность пьесами и сценами изъ купеческаго міра, захватывавшими въ то же время и міръ мелкаго чиновничества въ его отношеніяхъ къ купечеству. Дореформенное замоскворѣцкое купечество со всѣми особенностями его быта, съ его характерами и типами нашло въ {{nobr|О—омъ}} своего лучшаго изобразителя. Созданное историческими условіями, вышедшее изъ класса, не пользовавшагося правами и угнетеннаго, не сознававшее своего общественнаго значенія и какъ бы помимо своей воли дѣйствовавшее въ традиціонно-узкихъ рамкахъ, оно сохранило на себѣ въ произведеніяхъ {{nobr|О—го}} отпечатокъ пассивности и безволія. Изображаетъ ли О. мрачныя стороны купеческаго быта: самодурство главы семейства, безправіе подвластныхъ ему дѣтей, приказчиковъ и молодцовъ, болѣзненный испугъ женщинъ, или, наоборотъ, идеализируетъ проявленія „чисто русской души“, — онъ почти {{перенос|ни|когда}}
&lt;section end=&quot;Ostrovskij&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Ostrovskij2&quot; /&gt;
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 424px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW377 Ostrovskij.jpg|400px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 20px&quot;| А. Н. ОСТРОВСКІЙ.
|}
&lt;section end=&quot;Ostrovskij2&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4g3bk28cxqs7h2p86mq6z5by9aawqmo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/155</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178651</id>
    <revision>
      <id>5728132</id>
      <parentid>5524823</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:31:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728132</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5973" sha1="mp23e2laa02l01o1itwfvbuplxmybxc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|380||381}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Ostrovskij&quot; /&gt;
пьесахъ {{nobr|О—го}} („Доходное мѣсто“, „Свои собаки грызутся“, „Праздничный сонъ до обѣда“ и др.). Чиновники-взяточники и протестующіе противъ „доходности“ мѣстъ молодые идеалисты — одинаково пассивныя натуры, неспособныя повелѣвать обстоятельствами, но подчиняющіяся имъ. Такимъ образомъ во всемъ литературномъ наслѣдіи {{nobr|О—го}}, кромѣ неподражаемо изображенныхъ бытовыхъ сторонъ жизни различныхъ классовъ, выводится пассивность русской натуры, являющаяся результатомъ историческихъ условій. Кромѣ бытовыхъ пьесъ, {{nobr|О—кимъ}} написаны историческія хроники: „Козьма Захарьичъ Мининъ „Сухорукъ“, „Дмитрій Самозванецъ“, „Тушино“ и др., драматическія сказки: „Снѣгурочка“, „Воевода“.
&lt;section end=&quot;Ostrovskij&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Gorbunov&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Иванъ Ѳедоровичъ Горбуновъ.}}

[[Автор:Иван Фёдорович Горбунов|Г.]] (1831 г., † 24 декабря 1895 г.) родился въ семьѣ двороваго человѣка при Копнинской фабрикѣ (Московской губерніи). Учился въ Москвѣ, въ училищѣ при Набилковской богадѣльнѣ, потомъ въ гимназіи, гдѣ курса не окончилъ. Сойдясь еще очень молодымъ человѣкомъ съ молодой редакціей ''[[Москвитянин|Москвитянина]]'', Г. вскорѣ сдѣлался извѣстенъ въ литературныхъ московскихъ и петербургскихъ кругахъ, какъ талантливый разсказчикъ сценъ изъ быта фабричныхъ. Эта извѣстность помогла ему поступить на сцену петербургскаго казеннаго театра, гдѣ въ теченіе долгихъ лѣтъ онъ исполнялъ бытовыя роли.

Г. занимаетъ въ русской литературѣ особенное мѣсто по формѣ своихъ произведеній. Это по большей части короткія юмористическія сценки, содержаніемъ которыхъ является далеко не всегда веселая дѣйствительность. Главный матеріалъ для своихъ разсказовъ Г. черпалъ изъ жизни городского населенія. Фабричный людъ, ремесленники, мѣщанство въ ихъ отношеніяхъ къ полицейской власти, къ суду, къ „начальству“ вообще, купечество съ ихъ обычаями и нравами, духовенство, дореформенные порядки и современная жизнь — нашли отраженіе въ этихъ короткихъ сценахъ, проникнутыхъ въ большинствѣ случаевъ очень добродушнымъ юморомъ. Взятые въ отдѣльности разсказы {{nobr|Г—ва}} оставляютъ впечатлѣніе легкой насмѣшки надъ невѣжествомъ и глупостью однихъ, беззастѣнчивостью и самодурствомъ другихъ, но вся совокупность этихъ сценъ (какъ объ этомъ можетъ судить читатель изъ статьи [[Галерея русских писателей (ДО)/Анатолий Фёдорович Кони|А. Ѳ. Кони]], приводящей содержаніе большинства разсказовъ {{nobr|Г—ва}}) рисуетъ очень грустную и тяжелую картину человѣческихъ отношеній. Общественные взгляды {{nobr|Г—ва}}, которые опредѣляются его отношеніями къ редакціи ''Москвитянина'', нашли въ его произведеніяхъ лишь очень слабое отражение.
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW381 Gorbunov.jpg|283px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 50px; padding-left: 12px&quot;| ИВ. ѲЕД.&lt;br&gt;ГОРБУНОВЪ.
|}
&lt;section end=&quot;Gorbunov&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Lejkin&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Александровичъ Лейкинъ.}}

[[Автор:Николай Александрович Лейкин|Л.]] родился зимой 1841 г. въ Петербургѣ, въ купеческой семьѣ, учился въ реформатскомъ училищѣ, занимался по выходѣ изъ училища {{перенос|коммерче|скими}}
&lt;section end=&quot;Lejkin&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Lejkin2&quot; /&gt;
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;vertical-align: bottom; padding-bottom: 40px; padding-right: 20px&quot;| [[Файл:GRW381 Lejkin signature.png|128px]]
| [[Файл:GRW381 Lejkin.jpg|241px]]
|}
&lt;section end=&quot;Lejkin2&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mp23e2laa02l01o1itwfvbuplxmybxc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/156</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178714</id>
    <revision>
      <id>5728133</id>
      <parentid>5526392</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:33:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5728133</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6002" sha1="50flvkqfx2t63itx15dlwjbeyjgbwyu" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||383}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Lejkin&quot; /&gt;
{{перенос2|коммерче|скими}} дѣлами отца, былъ приказчикомъ, служилъ въ страховомъ обществѣ, игралъ нѣкоторое время на сценѣ.

Уже съ очень молодыхъ лѣтъ Л. началъ писать, помѣщая свои произведенія въ ''[[ЭСБЕ/Русский Мир, с.-петербургская газета (1859—1863 гг.)|Русскомъ Мірѣ]]'', ''[[ЭСБЕ/Петербургский Вестник|Петербургскомъ Вѣстникѣ]]'', ''[[ЭСБЕ/Искра, журнал|Искрѣ]]'', ''[[Современник|Современникѣ]]'' и очень много въ ''[[ЭСБЕ/Петербургская Газета|Петербургской Газетѣ]]''. Въ первое время своей литературной дѣятельности Л. изображалъ жестокіе нравы темнаго царства, разсказывая, наприм., въ „Христовой невѣстѣ“ печальную судьбу жертвы этихъ нравовъ. Затѣмъ онъ все болѣе и болѣе склоняется къ внѣшнему комизму и въ теченіе сорокалѣтней дѣятельности создаетъ свой особенный литературный жанръ: онъ осмѣиваетъ комическую внѣшность той среды и тѣхъ явленій, которыя дѣйствительно заслуживаютъ осмѣянія и осужденія, но не за одну внѣшность. Темныя стороны купечества, приказчичьяго міра и другихъ столь знакомыхъ автору сферъ бичуются {{nobr|Л—ымъ}} лишь постольку, поскольку онѣ представляютъ матеріалъ для смѣшныхъ словечекъ и внѣшняго грубоватаго комизма. „Наши забавники“, „Шуты гороховые“, „Апраксинцы“, „Биржевые артельщики“, „Саврасы безъ узды“ (названія нѣкоторыхъ произведеній {{nobr|Л—а}}) даютъ ему нескончаемый матеріалъ для смѣха.
&lt;section end=&quot;Lejkin&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Grigorjev&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Аполлонъ Александровичъ Григорьевъ.}}

[[Автор:Аполлон Александрович Григорьев|Г.]] (1822 г., † 25 сент. 1864 г.) родился въ Москвѣ въ семьѣ чиновника изъ дворянъ. Воспитывался дома, затѣмъ поступилъ въ московскій университетъ. По окончаніи курса на юридическомъ факультетѣ, служилъ въ университетской канцеляріи; послѣ неудачнаго романа переѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ нѣкоторое время состоялъ чиновникомъ въ управѣ благочинія и въ сенатѣ. Въ срединѣ 40‑хъ годовъ Г. начинаетъ заниматься журнальной работой, пишетъ стихотворенія, много переводитъ; въ то же время ведетъ безпорядочный образъ жизни и сильно пьетъ. Въ 1847 г. возвращается въ Москву, получаетъ мѣсто преподавателя I‑й гимназіи. Съ 1850 г. принимаетъ близкое участіе въ молодой редакціи ''[[Москвитянин|Москвитянина]]''. По прекращеніи ''Москвитянина'' участвуетъ въ журналахъ: ''[[ЭСБЕ/Русская Беседа, московский журнал|Русская Бесѣда]]'', ''[[Русское слово|Русское Слово]]'', ''[[Время (журнал)|Время]]'', ''[[Якорь (журнал)|Якорь]]'' и ''[[Эпоха (журнал)|Эпоха]]''. Умираетъ отъ запоя.

Г. — типичнѣйшій и талантливѣйшій теоретикъ-„почвенникъ“. Полагая въ основу своей теоріи защиту національности „коренного русскаго міросозерцанія, юмористическаго безъ боязни, прямого безъ увлеченія“, „смышленаго, здороваго ума, соединеннаго съ добротой“, онъ ополчается, какъ противъ всѣхъ „наносныхъ“ плодовъ западной культуры, такъ и противъ всѣхъ „хищническихъ и офиціальныхъ“ началъ русской жизни. Онъ критикуетъ аристократизмъ, какъ явленіе, занесенное къ намъ изъ Франціи и Англіи, отрицательно относится къ мѣщанству, гоняющемуся за аристократіей, съ его фальшивымъ сантиментализмомъ, роднящимъ его съ нѣмецкимъ бюргерствомъ; онъ ненавидитъ бюрократію за ея офиціальныя отношенія къ „земщинѣ“; онъ критикуетъ славянофильство, доходящее до идеализаціи темныхъ сторонъ древней Руси. Онъ
&lt;section end=&quot;Grigorjev&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>50flvkqfx2t63itx15dlwjbeyjgbwyu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/157</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178778</id>
    <revision>
      <id>5728134</id>
      <parentid>5524824</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:34:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728134</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7194" sha1="0hoy11ptcqhgkeeqy9tsjonws5stjoy" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|384||385}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Grigorjev&quot; /&gt;
одинаково протестуетъ, какъ противъ культа личности, культа байронизма, находя безплоднымъ одно только отрицательное отношеніе къ дѣйствительности, не согрѣтое положительными идеалами, такъ и противъ „сантиментальнаго“ натурализма, этого „голоса за простое и доброе, поднявшагося противъ ложнаго и хищническаго“, цѣннаго, правда, своимъ отрицаніемъ лжи и хищничества, но ставящаго своей положительной цѣлью апологію „застоя, моральнаго мѣщанства“. Отрицаніямъ въ духѣ байронизма и романтизма{{опечатка2|.||лишняя точка}} Г. противопоставляетъ требованіе отрицанія во имя нравственнаго долга, спеціализаціи на какомъ-нибудь серьезномъ трудѣ во имя „принципа сердца и вѣрованія“;&lt;!--добавлена пунктуация--&gt; грубому апоѳеозу „обыденныхъ, условныхъ воззрѣній“ — равновѣсіе идей дѣйствительности въ душѣ художника{{опечатка2|,|;|изменена пунктуация}} искусству, провозглашающему застой, — искусство, исповѣдующее національное развитіе. Свои критико-литературные взгляды, изложенные въ статьяхъ „О комедіяхъ Островскаго“, „О правдѣ и искренности въ искусствѣ“, „[[Галерея русских писателей (ДО)/Иван Сергеевич Тургенев|Тургеневъ]] и его литературная дѣятельность“, „Парадоксы органической критики“, Г. называетъ органической теоріей; исходя изъ принциповъ исторической критики, онъ признаетъ односторонность исключительно исторической оцѣнки литературныхъ и общественныхъ явленій: историческая работа не можетъ способствовать нашей нравственности, нашему „цѣльному совершенству“, „душа развиваться не можетъ“. Ставши такимъ образомъ на точку зрѣнія нравственности и національности, Г. прослѣживаетъ въ исторіи русской литературы XIX в. исторію пробужденія національнаго сознанія, которое ясно формулировалось въ [[Галерея русских писателей (ДО)/Александр Сергеевич Пушкин|Пушкинѣ]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Александр Сергеевич Грибоедов|Грибоѣдовѣ]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Николай Васильевич Гоголь|Гоголѣ]], отчасти [[Галерея русских писателей (ДО)/Виссарион Григорьевич Белинский|Бѣлинскомъ]] и главнымъ образомъ въ [[Галерея русских писателей (ДО)/Александр Николаевич Островский|Островскомъ]]. Особенное значеніе онъ придаетъ элементу комизма, который представляетъ, по его мнѣнію, наиболѣе пригодное орудіе для борьбы съ застоемъ и аномаліями дѣйствительности.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; vertical-align: bottom; padding-bottom: 40px; padding-right: 12px&quot;| АППОЛ. ГРИГОРЬЕВЪ.
| [[Файл:GRW385 Grigorijev1.jpg|243px]]
|}
{| style=&quot;margin-top: 60px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW385 Grigorijev2.jpg|270px]]
|style=&quot;vertical-align: bottom; padding-bottom: 88px; padding-left: 16px&quot;| [[Файл:GRW385 Grigorijev signature.png|144px]]
|}
&lt;section end=&quot;Grigorjev&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Straxov&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Николаевичъ Страховъ.}}

[[Автор:Николай Николаевич Страхов|Н. Н.]] (1828 г., † 24 января 1896 г.) получилъ образованіе въ костромской семинаріи, въ петербургскомъ университетѣ и петербургскомъ педагогическомъ институтѣ. По окончаніи курса занимался педагогическою дѣятельностью. Въ половинѣ 60‑хъ годовъ онъ бросилъ педагогику и съ тѣхѣ поръ, до конца жизни, посвятилъ себя литературной работѣ.

С. — ученикъ [[Галерея русских писателей (ДО)/Аполлон Александрович Григорьев|А. Григорьева]] и [[Галерея русских писателей (ДО)/Григорий Петрович Данилевский|Данилевскаго]], послѣдователь теоріи почвенниковъ (въ первомъ періодѣ своей литературной дѣятельности) и теоріи „культурно-историческихъ типовъ“ и „панславизма“. Какъ къ той, такъ и другой теоріямъ онъ не сдѣлалъ никакихъ существенныхъ дополненій, являясь по преимуществу натурой боевой, публицистомъ, апологетомъ чужихъ мнѣній. Такова, напр., его горячая апологія обоихъ главныхъ сочиненій Данилевскаго противъ нападокъ какъ богослововъ въ родѣ [[Галерея русских писателей (ДО)/Владимир Сергеевич Соловьёв|В. Соловьева]], такъ и дарвинистовъ (Тимирязевъ). Особенную извѣстность онъ пріобрѣлъ своей критикой западной цивилизаціи, изложенной въ рядѣ статей,
&lt;section end=&quot;Straxov&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0hoy11ptcqhgkeeqy9tsjonws5stjoy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/158</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178815</id>
    <revision>
      <id>5728135</id>
      <parentid>5524825</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:36:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728135</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6028" sha1="ps5de75uz5lkmzxhm4gcq7v4888dmbr" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||389}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Straxov&quot; /&gt;
объединенныхъ подъ общимъ заглавіемъ „Борьба съ Западомъ“; въ нихъ С. пытается доказать, что вся западная культура завершилась пропастью „нигилизма“ и „матеріализма“, что, съ одной стороны, западная буржуазія, съ другой стороны, западный пролетаріатъ одинаково живутъ лишь жаждой матеріальныхъ благъ, что пессимизмъ, безвѣріе, безъидейность — типичные показатели западнаго „разложенія“. Какъ литературный критикъ, С. рѣзко порицаетъ стремленія новѣйшихъ историковъ литературы объяснять произведенія великихъ писателей изъ „развитія идей“ и законовъ „подражанія“: протестуя, вслѣдъ за Данилевскимъ, противъ ''эволюціонной'' теоріи вообще, онъ заявляетъ, что „каждое явленіе имѣетъ ''одинаковый, общій'' корень съ другими, ему однородными, и развивается изъ ''общихъ'' ихъ законовъ, а не коренится одно явленіе въ другомъ, и не составляетъ одно явленіе новаго фазиса, зависящаго отъ фазиса предыдущаго“. „Каждаго поэта надо объяснять изъ ''свойствъ его народа'' и изъ современныхъ ему событій этого народа“. Въ томъ или другомъ писателѣ раскрываются лишь тѣ или иныя свойства, вѣчно присущія этому народу. Однимъ словомъ, къ литературѣ нельзя примѣнять генетическій методъ; по мнѣнію С., писатели лишь типы, возращенные неизмѣнно одной и той же средой. Изъ отдѣльныхъ писателей особенно подробно С. разбиралъ произведенія [[Галерея русских писателей (ДО)/Граф Лев Николаевич Толстой|Льва Толстого]] и [[Галерея русских писателей (ДО)/Иван Сергеевич Тургенев|Тургенева]]. Какъ философъ, С. — большой поклонникъ [[Автор:Георг Вильгельм Фридрих Гегель|Гегеля]]. Его главнѣйшія произведенія: „Борьба съ Западомъ“, „Критическія замѣтки объ И. С. Тургеневѣ и Л. Н. Толстомъ“, „Изъ исторіи литературнаго нигилизма“, „Міръ, какъ цѣлое“.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 464px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW387 Straxov.jpg|353px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 34px&quot;| Н. Н. СТРАХОВЪ.

|}
&lt;section end=&quot;Straxov&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Dostojevskij&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Ѳедоръ Михайловичъ Достоевскій.}}

[[Автор:Фёдор Михайлович Достоевский|Д.]] (30 окт. 1821 г., † 28 янв. 1881 г.) родился въ Москвѣ въ зданіи Маріинской больницы, въ семьѣ лѣкаря; до 11‑тилѣтняго возраста вращался исключительно въ тѣсной больничной обстановкѣ подъ присмотромъ своего суроваго отца. Въ 1834 г. Д. поступаетъ въ пансіонъ Чермака, а на 16‑мъ году, послѣ смерти матери, въ петербургское инженерное училище. Зачисленный на службу при С.‑Петербургской инженерной командѣ, Д. черезъ годъ выходитъ въ отставку, желая жить однимъ литературнымъ трудомъ. Повесть „Бѣдные люди“, напечатанная въ ''[[Отечественные записки|Отеч. Зап.]]'' въ 1845 г., доставила ему громкую извѣстность, а до 1849 г. въ ''Отеч. Зап.'' появились: „Двойникъ“, „Прохарчинъ“, „Слабое сердце“, „Чужая жена“, „Ревнивый мужъ“, „Честный воръ“, „Елка и свадьба“, „Хозяйка“, „Бѣлыя ночи“, „Неточка Незванова“. Въ ночь на 23 апр. 1849 г. Д. былъ арестованъ по дѣлу Петрашевцевъ, сидѣлъ 8 мѣсяцевъ въ Петропавловской крѣпости, потомъ былъ приговоренъ къ 4 годамъ каторги и 4 годамъ солдатской службы. Въ 1860 г. онъ получаетъ право жительства въ Петербургѣ, гдѣ съ 1861 г. начинаетъ вмѣстѣ со своимъ братомъ издавать журналъ ''[[ЭСБЕ/Время, журнал|Время]]'' и помѣщаетъ въ немъ: „Униженные и оскорбленные“ и „Записки изъ Мертваго дома“.
&lt;section end=&quot;Dostojevskij&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ps5de75uz5lkmzxhm4gcq7v4888dmbr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/159</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1178910</id>
    <revision>
      <id>5728137</id>
      <parentid>5524826</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:38:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатки</comment>
      <origin>5728137</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5336" sha1="nqqfpk5c3rq3xyjs2xv71pkwe9fo0of" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|390||391}}&lt;/noinclude&gt;Послѣ запрещенія журнала ''Время'', онъ издаетъ ''[[Эпоха (журнал)|Эпоху]]'', не имѣвшую никакого успѣха. Въ 1861 г. въ ''[[Русский вестник (журнал, 1856—1906)|Русскомъ Вѣстникѣ]]'' появляются „Преступленіе и Наказаніе“ и „Игрокъ“. Женившись вторично, Д. на четыре года покидаетъ Россію, присылая изъ-за границы свои романы: „Идіотъ“, „Бѣсы“ и повѣсть „Вѣчный мужъ“. Во все это время Д. находится въ состояни хроническаго безденежья. По пріѣздѣ въ Петербургъ, онъ въ 1873 г. становится редакторомъ журнала ''[[ЭСБЕ/Гражданин, газета-журнал|Гражданинъ]]'', а съ 1876 г. издаетъ ''[[Дневник писателя (Достоевский)|Дневникъ писателя]]''. Въ {{nobr|1879—80 г.}} выходитъ его романъ „Братья Карамазовы“. Д. всю жизнь, послѣ пребыванія на каторгѣ, страдалъ эпилепсіей. Умеръ въ Петербургѣ.

Д. — проповѣдникъ нравственнаго возрожденія человѣка, исключительно разрабатывавшій вопросы личной морали. Представители всѣхъ классовъ уравниваются передъ общимъ закономъ преслѣдованія личныхъ добродѣтелей: и въ обитателяхъ Мертваго Дома, и въ княжескихъ отпрыскахъ („Идіотъ“), и въ мелкихъ чиновникахъ („Бѣдные люди“ и др.) мы видимъ тотъ же культъ личности, благородной въ своихъ порывахъ. Чѣмъ больше страданія, тѣмъ больше человѣчности — вотъ девизъ автора. Не даромъ онъ исключительное вниманіе обращаетъ на психически разстроенныхъ людей и на всякіе изъ ряда выходящіе эпизоды, въ которыхъ дѣйствующія лица всегда вынуждены сбросить съ себя будничную мораль и дѣйствовать подъ вліяніемъ сильнаго чувства. Прослѣживая эволюцію міросозерцанія {{nobr|Д—аго,}} мы видимъ, что оно мѣнялось съ годами. Петрашевецъ, послѣдователь идей [[Галерея русских писателей (ДО)/Виссарион Григорьевич Белинский|Бѣлинскаго]], подъ конецъ жизни выступаетъ редакторомъ реакціонныхъ органовъ ''Гражданинъ'' и ''Дневникъ писателя''; всѣ его симпатіи клонятся на сторону такъ наз. почвенниковъ. Проповѣдуя необходимость проникновенія общества народнымъ началомъ, Д. въ сущности не интересуется народомъ, и нигдѣ у него читатель не найдетъ характеристики деревенской жизни. Всякій, выступающий съ критикой существующаго порядка, карается имъ, какъ отступникъ отъ народа, но въ то же время Д. требуетъ сліянія интеллигенціи съ народомъ во имя общаго равенства на почвѣ христіанской любви. Любовь движетъ міромъ и переустройство соціальныхъ отношеній достигается только путемъ поднятія нравственнаго уровня отдѣльныхъ лицъ; смиреніе и крѣпость, какъ противовѣсъ хищничеству, — таковы орудія угнетаемыхъ. Первоклассный художественный талантъ {{nobr|Д—аго}} проводитъ читателя черезъ рядъ напряженныхъ душевныхъ движеній и до невѣроятія нервныхъ сценъ, гдѣ сталкиваются страсти, мелкія побужденія, благородные порывы, гдѣ больше всего и яснѣе всего выступаетъ человѣческое страданіе.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW391 Dostojevskij.jpg|473px]]
|-
|style=&quot;text-align: right; padding-top: 40px; padding-right: 36px&quot;| [[Файл:GRW391 Dostojevskij signature.png|256px]]
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nqqfpk5c3rq3xyjs2xv71pkwe9fo0of</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/160</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1179042</id>
    <revision>
      <id>5728138</id>
      <parentid>5526393</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:39:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5728138</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5820" sha1="aowp3pq6f28j80819dar1zo8ms157nz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||395}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Алексѣй Ѳеофилактовичъ Писемскій.}}

[[Автор:Алексей Феофилактович Писемский|П.]] родился (10 марта 1820 г.,† 21 янв. 1881 г.) въ усадьбѣ Раменье, Чухломскаго уѣзда, Костромской губ., происходилъ изъ обѣднѣвшей дворянской семьи. 14‑ти лѣтъ П. поступаетъ въ костромскую гимназію, а въ 1840 г. переходитъ въ московскій университетъ; несмотря на усиленный литературный подъемъ сороковыхъ годовъ, П. остается въ сторонѣ отъ общественнаго движенія, увлекаясь всецѣло театромъ. Въ 1844 г. онъ поступаетъ на службу въ костромскую палату государственныхъ имуществъ, переѣзжаетъ потомъ въ Петербургъ, ведетъ нѣкоторое время жизнь литературнаго пролетарія, которую мѣняетъ на мѣсто чиновника главнаго управленія удѣловъ. Первые же его разсказы „Нина“ (1848 г.) и „Тюфякъ“ (1850 г.) обращаютъ на него вниманіе. Пріобрѣтя себѣ литературную славу напечатаннымъ въ 1858 г. романомъ „Тысяча душъ“, П. начинаетъ редактировать ''[[Библиотека для чтения|Библіотеку для чтенія]]''. Фельетоны за подписью „Никиты Безрылова“ и романъ „Взбаламученное море“ возбудили противъ {{nobr|П—аго}} литературу того времени. Его популярность падаетъ все болѣе и болѣе, хотя въ печати появляются его новые большіе романы: „Люди сороковыхъ годовъ“, „Въ водоворотѣ“, „Мѣщане“, „Масоны“. —

Въ лицѣ П. литература имѣетъ крупнаго художника-реалиста, который не находитъ въ общественной жизни ни одного положительнаго типа, ни одного положительнаго направления. Разойдясь рѣзко во взглядахъ съ бюрократическимъ чиновничествомъ, разлагающимся землевладѣльческимъ дворянствомъ и нарождающейся буржуазіей, онъ въ то же время осмѣиваетъ литературное движеніе сороковыхъ годовъ, славянофильство и западничество, равно какъ и дѣятелей эпохи реформъ. Ни въ одномъ его произведеніи не проскальзываетъ и тѣни вѣры въ какой-нибудь идеалъ. Раскрывая передъ читателемъ соціальныя язвы своего времени, особенно рельефно подчеркивая темныя стороны во всякомъ явленіи, онъ съ нѣкоторой долей симпатіи относится къ неуклонному преслѣдованію требованій долга, вытекающихъ изъ существующаго порядка вещей. Энергичный администраторъ Калиновичъ („Тысяча душъ“), деспотически распоряжающійся подвластными ему лицами, безъ пощады карающій преступниковъ закона, окруженъ ореоломъ даровитаго человѣка именно въ моментъ достиженія имъ наибольшей власти. Придавая значеніе простотѣ и непосредственности, П. всякую заимствованную теорію выставляетъ въ смѣхотворномъ практическомъ приложеніи, а потому въ его романахъ здравый житейскій умъ, не затронутый книжнымъ образованіемъ, выгодно оттѣняется на фонѣ красивыхъ фразъ. По отношенію къ народной жизни онъ проводитъ тѣ же взгляды, въ немногихъ произведеніяхъ („Горькая судьбина“, „Питерщикъ“, „Батька“, „Плотничья артель“) безпристрастно рисуя неприглядность обстановки, но не указывая читателю никакого выхода изъ подавляющей атмосферы; даже къ крѣпостному праву онъ не обнаруживаетъ чувства возмущенія, сохраняя холодный тонъ историческаго повѣствователя.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW393 Pisemskij.jpg|518px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 20px; padding-right: 24px&quot;| А. Ѳ. ПИСЕМСКІЙ.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>aowp3pq6f28j80819dar1zo8ms157nz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/161</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1179090</id>
    <revision>
      <id>5728139</id>
      <parentid>5524827</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:41:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728139</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4744" sha1="0sxeft3g9n9usnlr7zd9l58mbyeuefj" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|396||397}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Михаилъ Никифоровичъ Катковъ.}}

[[Автор:Михаил Никифорович Катков|К.]] (1818 г., † 20 іюня 1887 г.), сынъ мелкаго чиновника, родился въ Москвѣ; тамъ же учился въ гимназіи и въ университетѣ. Вскорѣ послѣ окончанія университетскаго курса уѣхалъ за границу, гдѣ занимался философіей, слушалъ [[ЭСБЕ/Шеллинг, Фридрих-Вильгельм-Йозеф|Шеллинга]] и другихъ профессоровъ. Съ 1845 по 1851 г. состоялъ адъюнктомъ по каѳедрѣ философіи. Въ 1851 г. сдѣлался редакторомъ ''[[ЭСБЕ/Московские Ведомости|Московскихъ Вѣдомостей]]'' и вмѣстѣ чиновникомъ особыхъ порученій при министрѣ народнаго просвѣщенія. Съ 1856 г. сталъ издавать ''[[Русский вестник (журнал, 1856—1906)|Рус. Вѣстникъ]]'', продолжая это издательство до самой смерти.

Начало самостоятельной умственной жизни {{nobr|К—а}} рѣзко отличается отъ ея конца. Близкій знакомый [[Галерея русских писателей (ДО)/Александр Иванович Герцен|Герцена]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Виссарион Григорьевич Белинский|Бѣлинскаго]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Иван Сергеевич Тургенев|Тургенева]] и кружка ихъ друзей, К. раздѣлялъ ихъ воззрѣнія, былъ западникомъ, сторонникомъ свободы печати и т. д. Нѣкоторыя измѣненія въ его отношеніяхъ къ прежнимъ друзьямъ произошли уже по возвращеніи изъ-за границы, когда, по выражено Головачевой-Панаевой, онъ потерялъ обычныя манеры „студента-бурша“ и сталъ вести болѣе уединенный образъ жизни. Въ первый періодъ литературной дѣятельности К. однако оставался вѣренъ былымъ своимъ воззрѣніямъ, выступая сторонникомъ западно-европейскихъ порядковъ. Событія 1863 года измѣнили {{nobr|К—а}} и выдвинули его какъ публициста. Горячая кампанія, которую онъ велъ по поводу польскаго возстанія, нашла опору въ мѣрахъ, предпринимавшихся правительствомъ, и въ мнѣніи большинства русскаго общества. Успѣхъ этого періода его литературной дѣятельности создалъ {{nobr|К—у}} исключительное положеніе въ ряду публицистовъ того времени. И въ собственномъ мнѣніи, и въ глазахъ многихъ его послѣдователей онъ сдѣлался своего рода законодателемъ общественныхъ воззрѣній и руководителемъ правительственныхъ дѣйствій. Съ этого времени литературная физіономія его мѣняется; онъ становится врагомъ тѣхъ убѣжденій, которыя высказывались имъ прежде; со страстью нападаетъ онъ на лицъ, которыя продолжаютъ раздѣлять его вчерашнія воззрѣнія. Стремленіе къ возврату къ дореформеннымъ порядкамъ все сильнѣе и сильнѣе проглядываетъ въ послѣдніе годы его дѣятельности.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 412px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW397 Katkov.jpg|333px]]
|-
|style=&quot;text-align: right; padding-top: 40px&quot;| [[Файл:GRW397 Katkov signature.png|115px]]
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0sxeft3g9n9usnlr7zd9l58mbyeuefj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>На ножах (Лесков)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1179176</id>
    <revision>
      <id>5728202</id>
      <parentid>5205053</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:46:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Николай Семёнович Лесков]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728202</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="725" sha1="9ca6ap8o0vlooay7nx09ljvfoic481p" xml:space="preserve">== На ножах ==
&lt;noinclude&gt;
'''[[На ножах (Лесков)/Весь текст|Весь текст]]'''
&lt;/noinclude&gt;
* [[На ножах (Лесков)/Часть 1|Часть первая]]
* [[На ножах (Лесков)/Часть 2|Часть вторая]]
* [[На ножах (Лесков)/Часть 3|Часть третья]]
* [[На ножах (Лесков)/Часть 4|Часть четвёртая]]
* [[На ножах (Лесков)/Часть 5|Часть пятая]]
* [[На ножах (Лесков)/Часть 6|Часть шестая]]
* [[На ножах (Лесков)/Примечания|Примечания]]

[[Категория:Николай Семёнович Лесков]]</text>
      <sha1>9ca6ap8o0vlooay7nx09ljvfoic481p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/162</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1179269</id>
    <revision>
      <id>5728140</id>
      <parentid>5524828</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:43:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728140</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2647" sha1="k7i7ienj6tzix1iwladvgq10glbklmu" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||399}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Орестъ Ѳедоровичъ Миллеръ.}}

[[Автор:Орест Фёдорович Миллер|М.]] (4 августа 1833 г., † 1 іюня 1889 г.) родился въ городѣ Гапсалѣ. Окончивъ курсъ на историко-филологическомъ факультетѣ с.‑петербургскаго университета, М. защитилъ д{{опечатка2|е|и}}ссертацію на степень магистра на тему „О нравственной стихіи въ поэзіи на основаніи историческихъ данныхъ“. Диссертація вызвала рѣзкій отзывъ [[Галерея русских писателей (ДО)/Николай Александрович Добролюбов|Добролюбова]]; этотъ отзывъ надолго сдѣлалъ имя {{nobr|М—ра}} непопулярнымъ. Уже много времени послѣ того какъ М. сдѣлался профессоромъ петербургскаго университета, ему удалось заслужить своимъ заботливымъ отношеніемъ къ студентамъ ихъ любовь. Въ 1870 г. была напечатана {{nobr|М—ромъ}} докторская диссертація „Илья Муромецъ и богатырство Кіевское“, а черезъ нѣсколько лѣтъ вышли отдѣльнымъ изданіемъ этюды его о русскихъ писателяхъ послѣ [[Галерея русских писателей (ДО)/Николай Васильевич Гоголь|Гоголя]]. Впослѣдствіи эти этюды выдержали много изданій. Отчасти въ своей диссертаціи, отчасти въ другихъ статьяхъ М. защищаетъ славянофильскія воззрѣнія, повторяя главнымъ образомъ то, что до него еще было сказано болѣе сильными и яркими представителями славянофильства.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 52px; padding-right: 24px&quot;| ОРЕСТЪ ѲЕДОРОВИЧЪ&lt;br&gt;МИЛЛЕРЪ.
| [[Файл:GRW399 Miller.jpg|236px]]
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>k7i7ienj6tzix1iwladvgq10glbklmu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/163</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1179400</id>
    <revision>
      <id>5728141</id>
      <parentid>5526394</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:44:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5728141</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4813" sha1="7jicylactg15idgugnzw9eo2fixie8s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||403}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Klyushnikov&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Викторъ Петровичъ Клюшниковъ.}}

[[Автор:Виктор Петрович Клюшников|К.]] (10 марта 1831 г., † 7 ноября 1892 г.) родился въ Смоленской губ., въ дворянской семьѣ, учился въ московской гимназіи и на естественномъ факультетѣ московскаго университета, долгое время служилъ въ Сенатѣ, былъ педагогомъ, а затѣмъ всецѣло литераторомъ. Въ качествѣ романиста и публициста участвовалъ въ ''[[Русский вестник (журнал, 1856—1906)|Русскомъ Вѣстникѣ]]'', ''[[ЭСБЕ/Заря, журнал|Зарѣ]]'', ''[[Нива|Нивѣ]]'' (которой былъ редакторомъ), ''[[ЭСБЕ/Московские Ведомости|Московскихъ Вѣдомостяхъ]]'' и др. Извѣстенъ главнымъ образомъ своимъ обличительнымъ романомъ „Марево“; предметомъ обличенія были люди шестидесятыхъ годовъ, описанные такими чертами, что и романъ, и его автор{{опечатка2|ъ|а}} [[Галерея русских писателей (ДО)/Дмитрий Иванович Писарев|Писаревъ]] въ очень рѣзкой статьѣ называлъ даже: „съ позволенія сказать романъ „Марево“, съ позволенія сказать г. Клюшниковъ“. „Марево“ было однимъ изъ первыхъ романовъ, положившихъ начало цѣлой серіи обличительныхъ романовъ.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW401 Klyushnikov.jpg|256px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 38px; padding-left: 20px&quot;| ВИКТ. ПЕТР.&lt;br&gt;КЛЮШНИКОВЪ.
|}
&lt;section end=&quot;Klyushnikov&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Markevich&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Болеславъ Михайловичъ Маркевичъ.}}

[[Автор:Болеслав Михайлович Маркевич|М.]] (1822 г., † 18 ноября 1884 г.) родился въ Волынской губернии. Получивъ образованіе въ одесскомъ лицеѣ на юридическомъ отдѣленіи, онъ поступилъ сначала въ министерство государственныхъ имуществъ. Переходя потомъ изъ одного министерства въ другое, каждый разъ съ повышеніемъ, Маркевичъ составлялъ постепенно блестящую карьеру и дослужился бы вѣроятно до большихъ чиновъ, если бы не обнаружилось слишкомъ очевидное взяточничество его въ одномъ громкомъ дѣлѣ. Уволенный со службы, онъ отдался литературѣ, гдѣ, впрочемъ, выступалъ и раньше съ рѣзкими обвиненіями противъ извѣстной части общества и печати въ „матеріалистическихъ мерзостяхъ“ и въ безчестномъ отношеніи къ печатному слову. Онъ сотрудничалъ въ ''[[Русский вестник (журнал, 1856—1906)|Русскомъ Вѣстникѣ]]'' и въ ''[[ЭСБЕ/Московские Ведомости|Московскихъ Вѣдомостяхъ]]'', фабрикуя въ большомъ количествѣ романы, гдѣ нерѣдко обливались грязью дѣйствительныя лица, описанныя настолько ясно, что ихъ легко было узнать. Таковы были романы: „Четверть вѣка назадъ“, „Переломъ“, „Бездна“, „Забытый вопросъ“ и др.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-bottom: 40px; padding-right: 18px&quot;| БОЛЕСЛАВЪ&lt;br&gt;МАРКЕВИЧЪ.
| [[Файл:GRW401 Markevich.jpg|243px]]
|}
&lt;section end=&quot;Markevich&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7jicylactg15idgugnzw9eo2fixie8s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/164</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1179457</id>
    <revision>
      <id>5728143</id>
      <parentid>5526395</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:46:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5728143</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4429" sha1="938sie5871xjkylxpge9m14z6mzvfo5" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|404||405}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Николай Семеновичъ Лѣсковъ (М. Стебницкій).}}

[[Автор:Николай Семёнович Лесков|Л.]] (4 февр. 1831 г., † 21 февр. 1895 г.) сынъ чиновника, родился въ Орловской губ., получилъ воспитаніе у родственниковъ въ богатой дворянской семьѣ, а затѣмъ въ орловской гимназіи. Семейныя обстоятельства, принудившія {{nobr|Л—ва}} уже съ 17‑ти лѣтъ сдѣлаться канцелярскимъ служителемъ, не позволили ему окончить гимназическаго курса. Своимъ знакомствомъ съ русской жизнью Л. обязанъ частымъ разъѣздамъ сначала въ качествѣ секретаря рекрутскаго присутствія, потомъ на частной службѣ у управляющаго имѣніями гр. Перовскаго. Нѣкоторый успѣхъ въ литературѣ побудилъ {{nobr|Л—а}} въ 50‑хъ годахъ уѣхать въ Петербургъ, гдѣ вскорѣ статьей о петербургскихъ пожарахъ навлекъ на себя непріязнь молодежи и известной части печати. Невѣрное истолкованіе статьи озлобило Лѣскова. Оба романа обличаютъ радикальныя и либеральныя тенденціи въ обществѣ. Въ 1864 г. появляется его романъ „Некуда“, въ {{nobr|1870—71 г. —}} „На ножахъ“. Во вторую половину жизни Л. мѣняется; мало-по-малу репутація его возстановляется въ глазахъ нѣкоторой части его прежнихъ противниковъ.

Для характеристики этого писателя съ положительной стороны надо брать тѣ его произведенія, гдѣ онъ выводитъ типы маленькихъ людей, преслѣдующихъ культурныя задачи въ ограниченной области (свящ. Туберозовъ въ „Соборянахъ“, Анна Михайловна въ ром. „Обойденные“, Марія Норкъ — въ ром. „Островитяне“, кн. Протозанова — въ „Захудаломъ родѣ“ и др.). Громадное значеніе придавалъ онъ искренней вѣрѣ, являющейся стимуломъ для дѣятельной любви къ ближнему, и съ этой точки зрѣнія подвергалъ критикѣ духовенство и его отношеніе къ мірянамъ. Провинціальное чиновничество съ его полнымъ непониманіемъ требованій культуры описывается {{nobr|Л—ымъ}} съ безпощадной ироніей; среди народной массы, которой онъ касается, главнымъ образомъ, при разборѣ религіознаго міросозерцанія, онъ видитъ невѣжество, искупающееся до нѣкоторой степени, по его мнѣнію, религіозностью народа. Изображенія {{nobr|Л—а}} ярки, языкъ своеобразенъ и силенъ; основной особенностью его таланта является юморъ, нерѣдко злобный, никогда не добродушный, всегда оригинальный, хотя въ большинствѣ случаевъ и лишенный чувства мѣры.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 408px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW405 Leskov.jpg|344px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 40px&quot;| Н. С. ЛѢСКОВЪ.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>938sie5871xjkylxpge9m14z6mzvfo5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Конституция Каракалпакстана</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1184558</id>
    <revision>
      <id>5728219</id>
      <parentid>5380723</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:55:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Конституции]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728219</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="92666" sha1="s6b26b5s94iomei7p3mo4p50mldvpqi" xml:space="preserve">'''КОНСТИТУЦИЯ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

''ПРИНЯТА 9 АПРЕЛЯ 1993 ГОДА ВЕРХОВНЫМ СОВЕТОМ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН''

''(С изменениями и дополнениями, внесенными 26 февраля 1994 года на пятнадцатой сессии Верховного Совета Республики Каракалпакстан двенадцатого созыва, 31 октября 1995 года на четвертой сессии и 15 декабря 1997 года на  тринадцатой  сессии  Жокаргы  Кенеса  Республики Каракалпакстан первого созыва, 12 ноября 2003 года на двенадцатой сессии Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан второго созыва, 27 июня 2014 года на пятнадцатой сессии Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, 29 июня 2019 года на двадцать шестой сессии Жокаргы Кенеса Республики, 16 декабря 2019 года на двадцать девятой сессии Жокаргы Кенеса Республики и 12 февраля 2021 года на пятьнадцатой сессии Жокаргы Кенеса Республики)''

'''КОНСТИТУЦИЯ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

'''ПРЕАМБУЛА'''

Народ Республики Каракалпакстан,
торжественно провозглашая свою приверженность правам человека и принципам государственного суверенитета,
осознавая высокую ответственность перед нынешним и будущим поколениями,
опираясь на исторический опыт развития каракалпакской государственности,
подтверждая свою верность идеалам демократии и социальной справедливости,
признавая приоритет общепризнанных норм международного права,
стремясь обеспечить достойную жизнь гражданам республики,
ставя задачей создание гуманного демократического правового государства,
в целях обеспечения гражданского мира и национального согласия,
принимает в лице своих полномочных представителей настоящую Конституцию Республики Каракалпакстан.


'''РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ.'''
'''ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ'''

'''ГЛАВА I. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ'''

Статья 1. Каракалпакстан — суверенная демократическая республика, входящая в состав Республики Узбекистан. Названия государства «Республика Каракалпакстан» и «Каракалпакстан» равнозначны.

Взаимные отношения Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан в рамках Конституции Республики Узбекистан регулируются договорами и соглашениями, заключенными между Республикой Узбекистан и Республикой Каракалпакстан.

Республика Каракалпакстан обладает правом выхода из состава Республики Узбекистан на основании всеобщего референдума народа Каракалпакстана.

Статья 2. Государство выражает волю народа, служит его интересам. Государственные органы и должностные лица ответственны перед обществом и гражданами.

Статья 3. Республика Каракалпакстан самостоятельно решает вопросы своего административно-территориального устройства, определяет систему органов государственной власти и управления, проводит политику, согласованную с политикой Республики Узбекистан.

Территория и границы Республики Каракалпакстан неприкосновенны, не могут быть изменены и неделимы.

Статья 4. Государственными языками Республики Каракалпакстан являются каракалпакский язык и узбекский язык.

Республика Каракалпакстан обеспечивает уважительное отношение к языкам, обычаям и традициям наций и народностей, проживающих на ее территории, создание условий для их развития.

Статья 5. Республика Каракалпакстан имеет свои государственные символы – флаг, герб, гимн, утверждаемые законом.

Статья 6. Столица Республики Каракалпакстан – город Нукус.

'''ГЛАВА II. НАРОДОВЛАСТИЕ'''

Статья 7. Народ является единственным источником государственной власти.

Государственная власть в Республике Каракалпакстан осуществляется в интересах народа и исключительно органами, уполномоченными на то Конституцией Республики Каракалпакстан и законами, принятым на ее основе.

Присвоение полномочий государственной власти, приостановление или прекращение деятельности органов власти в не предусмотренном Конституцией порядке, создание новых и параллельных структур власти являются антиконституционными и влекут ответственность по закону.

Статья 8. Граждан Республики Каракалпакстан составляют граждане Республики Узбекистан проживающие на территории Каракалпакстана.

Статья 9. Наиболее важные вопросы государственной и общественной жизни выносятся на обсуждение народа, ставятся на народное голосование (референдум). Порядок проведения референдума определяется законом.

Статья 10. От имени народа Каракалпакстана может выступать только избранный им Жокаргы Кенес республики.

Никакая часть общества, политическая партия, общественное объединение, движение или отдельное лицо не могут выступать от имени народа Республики Каракалпакстан.

Статья 11. Система государственной власти Республики Каракалпакстан основывается на принципе разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную.

Статья 12. В Республике Каракалпакстан общественная жизнь развивается на основе многообразия политических институтов, идеологий и мнений.

Никакая идеология не может устанавливаться в качестве официальной государственной.

Статья 13. Демократия в Республике Каракалпакстан базируется на общечеловеческих принципах, согласно которым высшей ценностью является человек, его жизнь, свобода, честь, достоинство и другие неотъемлемые права.

Демократические права и свободы защищаются Конституцией и законами.

Статья 14. Государство строит свою деятельность на принципах социальной справедливости и законности в интересах благосостояния человека и общества.

'''ГЛАВА III. ВЕРХОВЕНСТВО КОНСТИТУЦИИ И ЗАКОНА'''

Статья 15. В Республике Каракалпакстан признается безусловное верховенство Конституций и законов Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан.

Государство, его органы, должностные лица, общественные объединения и граждане действуют в соответствии с Конституцией и законами.

Статья 16. Ни одно из положений настоящей Конституции не может толковаться в ущерб правам и интересам Республики Каракалпакстан.

Ни один закон или иной нормативно-правовой акт не может противоречить нормам и принципам Конституции.

'''ГЛАВА IV. МЕЖДУНАРОДНЫЕ И ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 17. Международные научные, культурные и внешнеэкономические отношения Республики Каракалпакстан осуществляются в соответствии с законодательством Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан.

 
'''РАЗДЕЛ ВТОРОЙ.'''

'''ОСНОВНЫЕ ПРАВА, СВОБОДЫ И ОБЯЗАННОСТИ ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА'''

'''ГЛАВА V. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ'''

Статья 18. Все граждане Республики Каракалпакстан имеют одинаковые права и свободы и равны перед законом без различия пола, расы, национальности, языка, религии, социального происхождения, убеждений, личного и общественного положения.

Льготы могут быть установлены только законом и должны соответствовать принципам социальной справедливости.

Статья 19. Гражданин Республики Каракалпакстан и государство связаны взаимными правами и взаимной ответственностью. Права и свободы граждан, закрепленные в Конституции и законах, являются незыблемыми и никто не вправе без суда лишить или ограничить их.

Статья 20. Осуществление прав и свобод гражданином не должно нарушать законных интересов, прав и свобод других лиц, государства и общества.

'''ГЛАВА VI. ГРАЖДАНСТВО'''

Статья 21. В соответствии с установленным в Республике Узбекистан единым гражданством, каждый гражданин Республики Каракалпакстан является гражданином Республики Узбекистан.

Основания и порядок приобретения и утраты гражданства определяется Законом Республики Узбекистан о гражданстве.

Иностранным гражданам и лицам без гражданства, находящимся на территории Республики Каракалпакстан, обеспечиваются права и свободы в соответствии с нормами международного права. Они несут обязанности, установленные Конституцией и законами Республики Каракалпакстан и международными договорами Республики Узбекистан.

'''ГЛАВА VII. ЛИЧНЫЕ ПРАВА И СВОБОДЫ'''

Статья 22. Право на жизнь есть неотъемлемое право каждого человека. Посягательство на нее является тягчайшим преступлением.

Статья 23. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть подвергнут аресту или содержанию под стражей иначе как на основании закона.

Статья 24. Каждый, обвиняемый в совершении преступления, считается невиновным, пока его виновность не будет установлена законным порядком, путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты.

Никто не может быть подвергнут пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему достоинство человека обращению.

Никто не может подвергаться медицинским или научным опытам без его согласия.

Статья 25. Каждый имеет право на защиту от посягательства на его честь и достоинство, вмешательства в его частную жизнь, на неприкосновенность его жилища.

Никто не вправе войти в жилище, производить обыск или осмотр, нарушать тайну переписки и телефонных разговоров иначе как в случае и порядке, предусмотренных законом.

Статья 26. Гражданин Республики Каракалпакстан, являясь гражданином Республики Узбекистан, имеет право на свободное передвижение по территории Республики Узбекистан, въезд в Республику Узбекистан и выезд из нее, за исключением ограничений, установленных законом.

Статья 27. Каждый имеет право на свободу мысли, слова и убеждений.

Каждый имеет право искать, получать и распространять любую информацию, за исключением направленной против существующего конституционного строя и других ограничений, предусмотренных законом.

Свобода мнений и их выражения может быть ограничена законом по мотивам государственной или иной тайны.

Статья 28. Все государственные органы, общественные объединения и должностные лица Республики Каракалпакстан обязаны обеспечивать гражданам возможность ознакомления с документами, решениями и иными материалами, затрагивающими их права и интересы.

Статья 29. Свобода совести гарантируется для всех. Каждый имеет право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Недопустимо принудительное насаждение религиозных взглядов.

'''ГЛАВА VIII. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРАВА'''

Статья 30. Граждане Республики Каракалпакстан имеют право участвовать в управлении делами общества и государства как непосредственно, так и через своих представителей. Такое участие осуществляется посредством самоуправления, проведения референдумов и демократического формирования государственных органов, а также развития и совершенствования общественного контроля над деятельностью государственных органов.

Порядок осуществления общественного контроля над деятельностью государственных органов определяется законом.

Статья 31. Граждане имеют право осуществлять свою общественную активность в форме митингов, собраний и демонстраций в соответствии с законодательством Республики Каракалпакстан. Органы власти имеют право приостанавливать или запрещать проведение этих мероприятий только по обоснованным соображениям безопасности.

Статья 32. Граждане Республики Каракалпакстан имеют право объединяться в профессиональные союзы, политические партии и другие общественные объединения, участвовать в массовых движениях.

Никто не может ущемлять права, свободы и достоинства лиц, составляющих оппозиционное меньшинство в политических партиях, общественных объединениях, массовых движениях, а также в представительных органах власти.

Статья 33. Каждый имеет право, как отдельно, так и сообща с другими лицами, обращаться с заявлениями, предложениями и жалобами в компетентные государственные органы, учреждения или к народным представителям.

Заявления, предложения или жалобы должны быть рассмотрены в порядке и в сроки, установленные законом.

'''ГЛАВА IX. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРАВА'''

Статья 34. Каждый имеет право на собственность. Тайна банковских вкладов и право наследования гарантируются законом.

Статья 35. Каждый имеет право на труд, на свободный выбор работы, на справедливые условия труда и на защиту от безработицы, в порядке, установленном законом.

Запрещается принудительный труд, иначе как в порядке исполнения наказания по приговору суда, либо в других случаях, предусмотренных законом.

Статья 36. Работающие по найму имеют право на оплачиваемый отдых. Продолжительность рабочего времени, оплачиваемого трудового отпуска определяются законом.

Статья 37. Каждый имеет право на социальное обеспечение в старости, в случаях утраты трудоспособности, а также потери кормильца и в других, предусмотренных законом случаях.

Пенсии, пособия, другие виды социальной помощи не могут быть ниже официально установленного прожиточного минимума.

Статья 38. Каждый имеет право на квалифицированное медицинское обслуживание.

Статья 39. Каждый имеет право на образование. Государство гарантирует получение бесплатно общего образования. Школьное дело находится под надзором государства.

Статья 40. Каждому гарантируется свобода художественного, научного и технического творчества, право на пользование достижениями культуры.

Государство заботится о культурном, научном и техническом развитии общества.

'''ГЛАВА Х. ГАРАНТИИ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА'''

Статья 41. Государство обеспечивает права и свободы граждан, закрепленные Конституцией и законами.

Статья 42. Каждому гарантируется судебная защита его прав и свобод, право обжалования в суд незаконных действий государственных органов, должностных лиц, общественных объединений.

Статья 43. Права несовершеннолетних, нетрудоспособных и одиноких престарелых находятся под защитой государства.

Статья 44. Женщины и мужчины имеют равные права.

'''ГЛАВА XI. ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАН'''

Статья 45. Все граждане несут обязанности, закрепленные за ними в Конституции.

Статья 46. Граждане обязаны соблюдать Конституцию и законы, уважать права, свободы, честь и достоинство других людей.

Статья 47. Граждане обязаны оберегать историческое, духовное и культурное наследие народа Каракалпакстана.

Памятники культуры охраняются государством.

Статья 48. Граждане обязаны бережно относиться к окружающей природной среде.

Статья 49. Граждане обязаны платить установленные законом налоги и местные сборы.

Статья 50. Защита Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан — долг каждого гражданина Республики Каракалпакстан. Граждане обязаны нести военную или альтернативную службу в порядке, установленном законом.

 
'''РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ.'''
'''ОБЩЕСТВО И ЛИЧНОСТЬ'''

'''ГЛАВА XII. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА'''

Статья 51. Основу экономики Каракалпакстана, направленной на развитие рыночных отношений, составляет собственность в ее различных формах. Государство гарантирует свободу экономической деятельности, предпринимательства и труда с учетом приоритетности прав потребителя, равноправие и правовую защиту всех форм собственности.

Частная собственность наряду с другими формами собственности неприкосновенна и защищается государством. Собственник может быть лишен ее только в случаях и порядке, предусмотренных законом.

Статья 52. Собственник по своему усмотрению владеет, пользуется и распоряжается принадлежащим ему имуществом. Использование имущества не должно причинять ущерб экологической среде, нарушать права и охраняемые законом интересы граждан, юридических лиц и государства.

Статья 53. Земля, ее недра, воды, растительный и животный мир и другие природные ресурсы являются общенациональным богатством, подлежат рациональному использованию и охраняются государством.

'''ГЛАВА ХIII. ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ'''

Статья 54. Общественными объединениями в Республике Каракалпакстан признаются профессиональные союзы, политические партии, общества ученых, женские организации, организации ветеранов и молодежи, творческие союзы, массовые движения и иные объединения граждан, зарегистрированные в установленном законом порядке.

Статья 55. Запрещается создание и деятельность политических партий, а равно других общественных объединений, имеющих целью насильственное изменение конституционного строя, выступающих против суверенитета, целостности и безопасности Республики, конституционных прав и свобод ее граждан, пропагандирующих войну, социальную, национальную, религиозную и расовую вражду, посягающих на здоровье и нравственность народа, а также военизированных объединений, политических партий по национальному и религиозному признакам.

Запрещается создание тайных обществ и объединений.

Статья 56. Государство обеспечивает соблюдение прав и законных интересов общественных объединений, создает им равные правовые возможности для участия в общественной жизни.

Вмешательство государственных органов и должностных лиц в деятельность общественных объединений, равно как и вмешательство общественных объединений в деятельность государственных органов и должностных лиц не допускается.

Статья 57. Профессиональные союзы выражают и защищают социально-экономические права и интересы работников. Членство в профессиональных союзах — добровольное.

Статья 58. Политические партии выражают политическую волю различных социальных слоев и групп и через своих избранных демократическим путем представителей участвуют в формировании государственной власти. Политические партии обязаны в установленном порядке представлять Жокаргы Кенесу или уполномоченному им органу публичные отчеты об источниках финансирования своей деятельности.

Статья 59. Религиозные организации и объединения отделены от государства и равны перед законом. Государство не вмешивается в деятельность религиозных объединений.

Статья 60. Роспуск, запрещение или ограничение деятельности общественных объединений могут иметь место только на основании решения суда.

'''ГЛАВА XIV. СЕМЬЯ'''

Статья 61. Семья является основной ячейкой общества и имеет право на защиту общества и государства.

Брак основывается на свободном согласии и равноправии сторон.

Статья 62. Родители обязаны содержать и воспитывать детей до их совершеннолетия.

Государство и общество обеспечивают содержание, воспитание и образование детей сирот и детей, лишенных родительской опеки, поощряют благотворительную деятельность по отношению к ним.

Статья 63. Дети равны перед законом вне зависимости от происхождения и гражданского состояния родителей.

Материнство и детство охраняются государством.

Статья 64. Совершеннолетние трудоспособные дети обязаны заботиться о своих родителях.

'''ГЛАВА XV. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ'''

Статья 65. Средства массовой информации свободны и действуют в соответствии с законом. Они несут в установленном порядке ответственность за достоверность информации.

Цензура не допускается.

 
'''РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ.'''
'''АДМИНИСТРАТИВНО-ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ УСТРОЙСТВО'''

'''ГЛАВА XVI. АДМИНИСТРАТИВНО-ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ УСТРОЙСТВО РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 66. Республика Каракалпакстан состоит из районов, городов, поселков, аулов.

Статья 67. Образование и упразднение районов и городов, а также изменение их границ производится Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан.


'''РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ.'''
'''ОРГАНИЗАЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ'''

'''ГЛАВА XVII. ЖОКАРГЫ КЕНЕС РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 68. Высшим государственным представительным органом власти является Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан, осуществляющий законодательную власть.

Статья 69. Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан состоит из 65 депутатов, избираемых по территориальным избирательным округам на многопартийной основе сроком на 5 лет.

Правом быть избранным в Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан обладают граждане Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан, достигший ко дню выборов двадцати пяти лет и постоянно проживающий на территории Республики Узбекистан и Республики Каракалпакстан не менее пяти лет.

Требования, предъявляемые к кандидатам в депутаты, определяются законом.

Статья 70. К исключительным полномочиям Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан относятся:

1) принятие Конституции Республики Каракалпакстан, внесение в нее изменений и дополнений;

2) принятие законов Республики Каракалпакстан, внесение в них изменений и дополнений, толкование законов Республики Каракалпакстан;

3) принятие государственных стратегических программ экономического и социального развития;

4) избрание Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан и его заместителя;

5) образование Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

6) назначение и освобождение от должности Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан по представлению Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, согласованному с Президентом Республики Узбекистан;

7) назначение и освобождение от должности заместителей Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан и членов Совета Министров Республики Каракалпакстан, образование и упразднение министерств, государственных комитетов и других органов государственного управления Республики Каракалпакстан;

8) избрание Комитета Конституционного надзора Республики Каракалпакстан, избрание и освобождение председателя и его заместителей суда Республики Каракалпакстан, председателя и его заместителя административного суда Республики Каракалпакстан;

9) исключено;

10) назначение и освобождение от должности, по представлению Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, согласованному с Генеральным прокурором Республики Узбекистан, Прокурора Республики Каракалпакстан;

11) исключено;

12) приостановление и отмена решений местных Советов народных депутатов;

13) законодательное регулирование вопросов административно-территориального устройства;

14) определение системы и полномочий республиканских и местных органов государственной власти;

15) утверждение по представлению Совета Министров Республики Каракалпакстан Государственного бюджета Республики Каракалпакстан и отчетов о его исполнении;

16) учреждение государственных наград и почетных званий Республики Каракалпакстан;

17) назначение выборов в Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан и местные представительные органы; образование Центральной избирательной комиссии;

18) внесение в Конституционный суд Республики Узбекистан предложения о соответствии Конституции Республики Узбекистан актов высших органов государственной власти и управления Республики Узбекистан;

19) осуществление парламентского контроля и иных полномочий, предусмотренных настоящей Конституцией.

Статья 71. Деятельность Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан осуществляется в порядке, установленном Конституцией и Регламентом Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Статья 72. Заседание Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан является правомочным, если в его работе участвует не менее двух третей общего числа всех депутатов.

Статья 73. На заседаниях Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан и его органов могут участвовать Председатель Совета Министров Республики Каракалпакстан и его заместители, министры, председатели государственных комитетов, руководители других органов государственного управления, председатель Комитета Конституционного надзора, председатель суда Республики Каракалпакстан, председатель административного суда Республики Каракалпакстан, Прокурор Республики Каракалпакстан.

Статья 74. По истечении срока своих полномочий Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан продолжает свою деятельность вплоть до начала работы Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан нового созыва.

Первое после выборов заседание Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан созывается Центральной избирательной комиссией не позднее чем через два месяца после выборов.

Статья 75. Право законодательной инициативы в Жокаргы Кенесе Республики Каракалпакстан принадлежит депутатам Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, Совету Министров Республики Каракалпакстан, Комитету Конституционного надзора Республики Каракалпакстан, суду Республики Каракалпакстан, административному суду Республики Каракалпакстан, Прокурору Республики Каракалпакстан.

Статья 76. Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан принимает законы, постановления и другие акты. Для принятия закона необходимо большинство голосов всех депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Законы Республики Каракалпакстан приобретают юридическую силу после принятия Жокаргы Кенесом и официального опубликования в установленном законом порядке.

Статья 77. Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан избирает из числа депутатов комитеты и комиссии для ведения законопроектной работы, предварительного рассмотрения и подготовки вопросов, вносимых на рассмотрение Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, контроля за исполнением законов и иных решений Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан создает, в случае необходимости, депутатские, ревизионные и иные комиссии на постоянной или временной основе.

Полномочия и порядок деятельности комитетов и комиссий Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан определяется законом.

Статья 78. Депутатам Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан в установленном порядке возмещаются расходы, связанные с депутатской деятельностью. Депутаты, работающие в Жокаргы Кенесе Республики Каракалпакстан и его органах на постоянной основе, на период своих полномочий не могут занимать какую-либо иную оплачиваемую должность, заниматься предпринимательской деятельностью.

Статья 79. Депутат Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан пользуется правом неприкосновенности. Он не может быть привлечен к уголовной ответственности, арестован или подвергнут мерам административного взыскания, налагаемых в судебном порядке, без согласия Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

'''ГЛАВА XVIII. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖОКАРГЫ КЕНЕСА РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 80. Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан является Руководителем Республики Каракалпакстан и высшим должностным лицом Республики Каракалпакстан.

Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан избирается Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан по согласованию с Президентом Республики Узбекистан из числа депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан тайным голосованием на срок полномочий Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Статья 81. Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан:

1) обеспечивает взаимодействие высших органов законодательной и исполнительной власти Республики Каракалпакстан;

2) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан доклады о положении дел в республике и по другим важным вопросам;

3) организует проведение в жизнь законов и иных решений Олий Мажлиса Республики Узбекистан, указов и иных актов Президента Республики Узбекистан; организует контроль над исполнением законов и постановлений Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

4) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан кандидатуры для избрания заместителя Председателя Жокаргы Кенеса, председателей комитетов и комиссий Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

5) по согласованию с Президентом Республики Узбекистан представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан кандидатуру на должность Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан;

6) назначает и освобождает от должности хакимов районов и городов и их заместителей с последующим утверждением их соответствующими Советами народных депутатов;

7) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан по согласованию с Президиумом Жокаргы Кенеса кандидатуры на должность Председателя и членов Комитета Конституционного надзора Республики Каракалпакстан;

8) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан по согласованию с Президентом Республики Узбекистан, на основании заключения Высшего судейского совета Республики Узбекистан кандидатуры на должности председателя и его заместителей суда Республики Каракалпакстан, председателя и его заместителя административного суда Республики Каракалпакстан;

9) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан по согласованию с Президиумом Жокаргы Кенеса кандидатуру на должность председателя Государственного комитета Республики Каракалпакстан по охране природы окружающей среды и экологии;

10) осуществляет общее руководство подготовкой вопросов, вносимых на рассмотрение Жокаргы Кенеса, созывает заседание Жокаргы Кенеса, формирует совместно с председателями комитетов и комиссий предложения к его повестке дня;

11) организует работу Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан и его Президиума, руководит их заседаниями, подписывает законы Республики Каракалпакстан и другие акты, принятые Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан и его Президиумом, направляет и координирует деятельность комитетов и комиссий Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

12) представляет к государственным наградам Республики Каракалпакстан и присвоению почетных званий Республики Каракалпакстан;

13) возбуждает ходатайство о помиловании осужденных граждан;

14) организует народные обсуждения проектов законов и других важных вопросов государственной жизни;

15) осуществляет другие полномочия, предусмотренные действующим законодательными актами.

Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан вправе вносить вопросы, отнесенные к его компетенции, на рассмотрение Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Статья 82. Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан по вопросам, входящим в его компетенцию, принимает распоряжения.

Статья 83. Председатель Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан может быть отозван Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан в случае нарушения им Конституции и законов Республики Каракалпакстан. Решение об отзыве принимается большинством голосов не менее двух третей от общего числа депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан по инициативе одной третьей части депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан с учетом заключения Комитета конституционного надзора Республики Каракалпакстан.

Полномочия Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан могут быть приостановлены досрочно по собственному заявлению, а также в случае невозможности выполнения своих обязанностей по состоянию здоровья или другим причинам.

В этих случаях выборы нового Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан проводятся в двух месячный срок.

'''ГЛАВА XIX. ПРЕЗИДИУМ ЖОКАРГЫ КЕНЕСА РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 84. Для организации работы Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан и осуществления иных полномочий образуется Президиум Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

В состав Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан входят Председатель Жокаргы Кенеса, его заместитель, председатели комитетов и комиссий Жокаргы Кенеса, руководители партийных групп в Жокаргы Кенесе Республики Каракалпакстан.

Статья 85. Президиум Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан:

1) готовит предложения по повестке дня и порядку работы сессии Жокаргы Кенеса;

2) заслушивает сообщения комитетов и комиссий Жокаргы Кенеса о проводимой работе и информации об исполнении законов Республики Каракалпакстан и решений Жокаргы Кенеса;

3) организует планирование законопроектной работы;

4) по предложению Председателя Жокаргы Кенеса предварительно рассматривает проекты законов и другие документы;

5) анализирует предложения и замечания депутатов, высказанные на сессии Жокаргы Кенеса и принимает по ним соответствующие решения;

6) награждает государственными наградами Республики Каракалпакстан и присваивает почетные звания Республики Каракалпакстан;

7) в период между сессиями Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан по представлению Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан назначает и освобождает от должности заместителей Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан и членов Совета Министров Республики Каракалпакстан, образует и упраздняет министерства, государственные комитеты и другие органы государственного управления Республики Каракалпакстан с последующим внесением постановлений по этим вопросам на утверждение Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

8) назначаются и освобождаются судьи судов Республики Каракалпакстан, председатели и судьи межрайонных, районных (городских) судов Республики Каракалпакстан.

9) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан по согласованию с Генеральным прокурором Республики Узбекистан кандидатуру на должность Прокурора Республики Каракалпакстан;

10) в период между сессиями дает согласие на привлечение депутата Жокаргы Кенеса к ответственности в случае и порядке, установленных законом, а также на прекращение с ним трудового договора по инициативе работодателя;

11) рассматривает другие вопросы, связанные с работой Жокаргы Кенеса и эффективным осуществлением депутатами своих полномочий.

Президиум Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан по вопросам, входящим в его компетенцию, издает постановления, которые публикуются в установленном порядке.

'''ГЛАВА XX. СОВЕТ МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 86. Совет Министров Республики Каракалпакстан — Правительство Республики Каракалпакстан — является высшим исполнительно-распорядительным органом государственной власти Республики Каракалпакстан.

Статья 87. Совет Министров Республики Каракалпакстан образуется Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан.

Совет Министров Республики Каракалпакстан обеспечивает руководство эффективным функционированием экономики, социальной и духовной сферы, исполнение законов Республики Узбекистан и иных решений Олий Мажлиса Республики Узбекистан, указов, постановлений и распоряжений Президента Республики Узбекистан, постановлений и распоряжений Кабинета Министров Республики Узбекистан, законов Республики Каракалпакстан и иных решений Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, постановлений Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан.

Совет Министров Республики Каракалпакстан приостанавливает, отменяет акты органов государственного управления Республики Каракалпакстан, а также хакимов районов и городов.

Статья 88. Совет Министров Республики Каракалпакстан возглавляет Председатель, назначаемый на должность Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан по представлению Председателя Жокаргы Кенеса, согласованному с Президентом Республики Узбекистан.

Председатель Совета Министров Республики Каракалпакстан по должности входит в состав Кабинета Министров Республики Узбекистан.

Председатель Совета Министров Республики Каракалпакстан:

1) осуществляет руководство деятельностью правительства и принимает меры для эффективного осуществления ими своих полномочий;

2) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан, а в период между сессиями в Президиум Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, кандидатуры для назначения и освобождения от должности заместителей Председателя Совета Министров и членов Совета Министров Республики Каракалпакстан;

3) распределяет обязанности между заместителями Председателя Совета Министров с последующим утверждением Президиумом Совета Министров;

4) представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан, а в период между сессиями в Президиум Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, предложения об образовании и упразднении министерств, государственных комитетов и других органов государственного управления Республики Каракалпакстан;

5) представляет Председателю Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан кандидатуры для назначения и освобождения от должности хакимов районов и городов и их заместителей;

6) председательствует на заседаниях Совета Министров и его Президиума;

7) обеспечивает коллегиальность в работе Совета Министров;

8) принимает решения по отдельным вопросам государственного и хозяйственного управления, не требующим рассмотрения на заседании Совета Министров и его Президиума;

9) осуществляет иные полномочия, отнесенные законом к его компетенции.

Статья 89. Совет Министров Республики Каракалпакстан ответственен и подотчетен перед Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан.

Совет Министров Республики Каракалпакстан не реже одного раза в год отчитывается о своей работе перед Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан.

Совет Министров Республики Каракалпакстан слагает свои полномочия перед вновь избранным Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан.

Статья 90. Совет Министров Республики Каракалпакстан на основе и во исполнение законов Республики Узбекистан и иных решений Олий Мажлиса Республики Узбекистан, указов, постановлений и распоряжений Президента Республики Узбекистан, постановлений и распоряжений Кабинета Министров Республики Узбекистан, законов Республики Каракалпакстан и иных решений Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, постановлений Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан издает постановления и распоряжения, которые обязательны к исполнению на всей территории Республики Каракалпакстан.

Статья 91. Компетенция Совета Министров Республики Каракалпакстан, порядок его деятельности, отношения Совета Министров Республики Каракалпакстан с другими государственными органами Республики Каракалпакстан определяются законом Республики Каракалпакстан.

'''ГЛАВА XXI. ОСНОВЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ НА МЕСТАХ'''

Статья 92. Представительными органами власти в районах и городах (кроме городов районного подчинения) являются Советы народных депутатов, возглавляемые хакимами, которые, исходя из интересов государства и граждан, решают вопросы, отнесенные к их компетенции.

Статья 93. К ведению местных органов власти относятся:

обеспечение законности, правопорядка и безопасности граждан;
вопросы экономического, социального и культурного развития территорий;
формирование и исполнение местного бюджета, установление местных налогов, сборов, формирование внебюджетных фондов;
руководство местным коммунальным хозяйством;
охрана окружающей среды;
обеспечение регистрации актов гражданского состояния;
принятие нормативных актов, и иные полномочия, не противоречащие Конституции и законодательству Республики Каракалпакстан.

Статья 94. Местные органы власти проводят в жизнь законы Республики Узбекистан и иные решения Олий Мажлиса Республики Узбекистан, указы, постановления и распоряжения Президента Республики Узбекистан, постановления и распоряжения Кабинета Министров Республики Узбекистан, законы Республики Каракалпакстан и иные решения Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, постановления Президиума Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, постановления и распоряжения Совета Министров Республики Каракалпакстан, участвуют в обсуждении вопросов республиканского и местного значения.

Решения вышестоящих органов, принятые в пределах предоставленных им компетенций, обязательны для исполнения нижестоящими органами.

Срок полномочий Советов народных депутатов и хакимов — 5 лет.

Статья 95. Представительную и исполнительную власть на соответствующей территории возглавляет хаким района, города.

Статья 96. Хакимы районов, городов и их заместители назначаются и освобождаются от должности по представлению Председателя Совета Министров Республики Каракалпакстан Председателем Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан и утверждаются соответствующим Советом народных депутатов.

Статья 97. Хаким района и города осуществляет свои полномочия на принципах единоначалия и несет персональную ответственность за решения и действия руководимых им органов.

Хоким района и города представляет соответствующему Кенгашу народных депутатов отчеты по важнейшим и актуальным вопросам социально-экономического развития района, города, по которым Кенгашем народных депутатов принимаются соответствующие решения.

Организация деятельности, объем полномочий хакимов и местных Советов народных депутатов и порядок выборов местных Советов народных депутатов регулируются законом.

Статья 98. Хаким в пределах предоставленных ему полномочий принимает решения, которые обязательны для исполнения всеми предприятиями, учреждениями, организациями, объединениями, а также должностными лицами и гражданами на соответствующей территории.

Статья 99. Органами самоуправления в поселках, аулах, а также махаллях городов являются сходы граждан, избирающие председателя (аксакала).

Порядок выборов, организация деятельности и объем полномочий органов самоуправления регулируются законом.

'''ГЛАВА XXII. СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ РЕСПУБЛИКИ КАРАКАЛПАКСТАН'''

Статья 100. Судебная власть в Республике Каракалпакстан действует независимо от законодательной и исполнительной власти, политических партий, иных общественных объединений.

Статья 101. Судебная система Республики Каракалпакстан состоит из Суда Республики Каракалпакстан, Административного суда Республики Каракалпакстан, межрайонных, районных (городских) судов по гражданским делам, районных, городских судов по уголовным делам, межрайонных экономических судов и межрайонных административных судов.

Организация и порядок деятельности судов определяются законом.

Создание чрезвычайных судов не допускается.

Статья 102. Суд Республики Каракалпакстан является высшим органом судебной власти в сфере гражданского, уголовного и экономического судопроизводства.

Статья 103. Исключено.

Статья 104. Исключено.

Статья 105. Административный суд Республики Каракалпакстан является органом высшей судебной власти в сфере рассмотрения административных споров по жалобам и заявлениям, возникающим из публично-правовых отношений, и имеет право контролировать судебную деятельность межрайонных административных судов.

Статья 106. Судьи независимы, подчиняются только закону. Какое-либо вмешательство в деятельность судей по отправлению правосудия недопустимо и влечет ответственность по закону.

Неприкосновенность судей гарантируется законом.

Судьи не могут быть сенаторами, депутатами представительных органов государственной власти.

Судьи не могут состоять членами политических партий,  участвовать в политических движениях и занимать какую-либо другую оплачиваемую должность, кроме научной и педагогической деятельности.

До истечения срока полномочий судья может быть освобожден от должности лишь по основаниям, указанным в законе.

Статья 107. Разбирательство дел во всех судах открытое. Слушание дел в закрытом заседании допускается лишь в случаях, установленных законом.

Статья 108. Акты судебной власти обязательны для всех государственных органов, общественных объединений, предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц и граждан.

Статья 109. Судопроизводство в Республике Каракалпакстан ведется на каракалпакском, узбекском языках или на языке большинства населения данной местности. Участвующим в деле лицам, не владеющим языком, на котором ведется судопроизводство, обеспечивается право полного ознакомления с материалами дела, участия в судебных действиях через переводчика и право выступать в суде на родном языке.

Статья 110. Обвиняемому обеспечивается право на защиту. Право на профессиональную юридическую помощь гарантируется на любой стадии следствия и судопроизводства. Для оказания юридической помощи гражданам, предприятиям, организациям и учреждениям действует адвокатура. Организация и порядок деятельности адвокатуры определяются законом.

'''ГЛАВА XXIII. ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА'''

Статья 111. Граждане Республики Каракалпакстан имеют право избирать и быть избранными в представительные органы. Каждый избиратель имеет один голос. Право голоса, равенство и свобода волеизъявления гарантируются законом.

Выборы в Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан, в    представительные органы государственной власти районов, городов проводятся соответственно в год истечения конституционного срока их полномочий — в первое воскресенье третьей декады октября. Выборы проводятся на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании. Право избирать имеют граждане Республики Каракалпакстан, достигшие 18 лет.

Не могут быть избранными граждане, признанные судом недееспособными, а также лица, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда.

В выборах не участвуют граждане, признанные судом недееспособными, а также лица, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда за совершенные тяжкие и особо тяжкие преступления. В любых других случаях прямое или косвенное ограничение избирательных прав граждан не допускается.

Гражданин Республики Каракалпакстан не может быть одновременно депутатом более чем в двух представительных органах государственной власти.

Для организации и проведения выборов в Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан, а также референдума Республики Каракалпакстан Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан образуется Центральная избирательная комиссия Республики Каракалпакстан, основными принципами деятельности которой являются независимость, законность, коллегиальность, гласность и справедливость.

Центральная избирательная комиссия Республики Каракалпакстан осуществляет свою деятельность на постоянной основе и в своей деятельности руководствуется Конституцией Республики Каракалпакстан, законами о выборах и референдуме Республики Каракалпакстан и другими законодательными актами.

Члены Центральной избирательной комиссии Республики Каракалпакстан избираются Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан по рекомендации районных и городских Кенгашей народных депутатов.

Председатель Центральной избирательной комиссии Республики Каракалпакстан избирается из числа ее членов по представлению Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан на заседании комиссии.

Порядок проведения выборов определяется законом.

'''ГЛАВА XXIV. КОНСТИТУЦИОННЫЙ НАДЗОР'''

Статья 112. Конституционный надзор в Республике Каракалпакстан осуществляет Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан.

Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан избирается Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан из числа специалистов в области политики и права в составе председателя, заместителя председателя и членов Комитета.Срок полномочий лиц, избранных в Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан — пять лет.

Исполнение обязанностей председателя, заместителя председателя и членов Комитета конституционного надзора Республики Каракалпакстан не совместимо с депутатским мандатом.

Лица, избранные в Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан, не могут одновременно входить в состав органов, акты которых поднадзорны Комитету.

Лица, избранные в Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан, при выполнении своих обязанностей независимы и подчиняются только Конституции Республики Каракалпакстан.

Статья 113. Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан:

1) по поручению Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан представляет ему заключения о соответствии проектов законов Республики Каракалпакстан и иных актов, вносимых на рассмотрение Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, Конституции Республики Каракалпакстан;

2) по предложениям не менее одной пятой депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан заключения о соответствии законов Республики Каракалпакстан и иных актов, принятых Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан, Конституции Республики Каракалпакстан;

3) по поручению Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан представляет ему заключения о соответствии Конституции и законам Республики Каракалпакстан постановлений Президиума и распоряжений Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан;

4) по поручению Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, по предложениям не менее одной пятой депутатов Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, Председателя Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан представляет Жокаргы Кенесу Республики Каракалпакстан заключение о соответствии постановлений и распоряжений Совета Министров Республики Каракалпакстан Конституции и законам Республики Каракалпакстан;

Комитет конституционного надзора Республики Каракалпакстан вправе также по собственной инициативе представлять заключения о соответствии Конституции и законам Республики Каракалпакстан актов высших органов государственной власти и управления Республики Каракалпакстан.

Заключение Комитета может быть отклонено лишь решением Жокаргы Кенеса Республики Каракалпакстан, принятым двумя третями голосов от общего числа депутатов Жокаргы Кенеса  Республики Каракалпакстан.

Организация и порядок деятельности Комитета конституционного надзора Республики Каракалпакстан определяется Законом Республики Каракалпакстан о Конституционном надзоре.

'''ГЛАВА XXV. ПРОКУРАТУРА'''

Статья 114. Надзор за точным и единообразным исполнением законов на территории Республики Каракалпакстан осуществляют Прокурор Республики Каракалпакстан и подчиненные ему прокуроры.

Статья 115. Прокурор Республики Каракалпакстан назначается и освобождается Жокаргы Кенесом Республики Каракалпакстан по согласованию с Генеральным прокурором Республики Узбекистан.

Прокуроры районов и городов назначаются и освобождаются Генеральным прокурором Республики Узбекистан, по представлению Прокурора Республики Каракалпакстан.

Срок полномочий Прокурора Республики Каракалпакстан, прокуроров районов и городов — пять лет.

Статья 116. Органы прокуратуры Республики Каракалпакстан осуществляют свои полномочия независимо от каких бы то ни было государственных органов, общественных объединений и должностных лиц, подчиняясь только закону.

Прокуроры на период своих полномочий приостанавливают членство в политических партиях и других общественных объединениях, преследующих политические цели.

Организация, полномочия и порядок деятельности органов прокуратуры определяются законом.

Статья 117. На территории Республики Каракалпакстан запрещается создание и функционирование частных, кооперативных организаций, общественных объединений и их подразделений, самостоятельно выполняющих оперативно-розыскные, следственные и иные специальные функции по борьбе с преступностью.

В защите законности и правопорядка, прав и свобод граждан правоохранительным органам могут оказывать содействие общественные объединения и граждане.

'''ГЛАВА XXVI. ФИНАНСЫ И БЮДЖЕТ'''

Статья 118. Государственный бюджет Республики Каракалпакстан включает в себя республиканский бюджет и местные бюджеты.

Статья 119. Разграничение доходов и расходов государственного бюджета Республики Каракалпакстан между республиканскими и местными бюджетами определяется законодательством Республики Каракалпакстан.


'''РАЗДЕЛ ШЕСТОЙ. ПОРЯДОК ИЗМЕНЕНИЯ КОНСТИТУЦИИ'''

Статья 120. Изменения в Конституцию Республики Каракалпакстан вносятся законами, принятыми большинством голосов не менее чем двух трети от общего числа депутатов Жокаргы Кенеса или путем проведения референдума Республики Каракалпакстан.

Статья 121. Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан вправе принять закон об изменениях и поправках к Конституции в течение шести месяцев после внесения соответствующего предложения. Если Жокаргы Кенес Республики Каракалпакстан отклонил предложение об изменении Конституции, оно может быть возобновлено не ранее чем через год.

[[Категория:Конституции]]</text>
      <sha1>s6b26b5s94iomei7p3mo4p50mldvpqi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Конармия (Бабель)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1185866</id>
    <revision>
      <id>5728218</id>
      <parentid>5519115</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:54:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Исаак Эммануилович Бабель]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728218</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="34214" sha1="czdm3a41pbiwqej350k27vpt6zihtsi" xml:space="preserve">'''Переход через Збруч'''

Начдив шесть донес о том, что Новоград-Волынск взят сегодня на рассвете. Штаб выступил из Крапивно, и наш обоз шумливым арьергардом растянулся по шоссе, идущему от Бреста до Варшавы и построенному на мужичьих костях Николаем Первым.

Поля пурпурного мака цветут вокруг нас, полуденный ветер играет в желтеющей ржи, девственная гречиха встает на горизонте, как стена дальнего монастыря. Тихая Волынь изгибается, Волынь уходит от нас в жемчужный туман березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками путается в зарослях хмеля. Оранжевое солнце катится по небу, как отрубленная голова, нежный свет загорается в ущельях туч, штандарты заката веют над нашими головами. Запах вчерашней крови и убитых лошадей каплет в вечернюю прохладу. Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд. Величавая луна лежит на волнах. Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звонко порочит богородицу. Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и сияющих ям.

Поздней ночью приезжаем мы в Новоград. Я нахожу беременную женщину на отведенной мне квартире и двух рыжих евреев с тонкими шеями; третий спит, укрывшись с головой и приткнувшись к стене. Я нахожу развороченные шкафы в отведенной мне комнате, обрывки женских шуб на полу, человеческий кал и черепки сокровенной посуды, употребляющейся у евреев раз в году — на пасху.

— Уберите, — говорю я женщине. — Как вы грязно живете, хозяева...

Два еврея снимаются с места. Они прыгают на войлочных подошвах и убирают обломки с полу, они прыгают в безмолвии, по-обезьяньи, как японцы в цирке, их шеи пухнут и вертятся. Они кладут на пол распоротую перину, и я ложусь к стенке, рядом с третьим, заснувшим евреем. Пугливая нищета смыкается над моим ложем.

Все убито тишиной, и только луна, обхватив синими руками свою круглую, блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном.

Я разминаю затекшие ноги, я лежу на распоротой перине и засыпаю. Начдив шесть снится мне. Он гонится на тяжелом жеребце за комбригом и всаживает ему две пули в глаза. Пули пробивают голову комбрига, и оба глаза его падают наземь. &quot;Зачем ты поворотил бригаду?&quot; — кричит раненому Савицкий, начдив шесть, — и тут я просыпаюсь, потому что беременная женщина шарит пальцами по моему лицу.

— Пане, — говорит она мне, — вы кричите со сна и вы бросаетесь. Я постелю вам в другом углу, потому что вы толкаете моего папашу...

Она поднимает с полу худые свои ноги и круглый живот и снимает одеяло с заснувшего человека. Мертвый старик лежит там, закинувшись навзничь. Глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежите его бороде, как кусок свинца.

— Пане, — говорит еврейка и встряхивает перину, — поляки резали его, и он молился им: убейте меня на черном дворе, чтобы моя дочь не видела, как я умру. Но они сделали так, как им было нужно, — он кончался в этой комнате и думал обо мне... И теперь я хочу знать, — сказала вдруг женщина с ужасной силой, — я хочу знать, где еще на всей земле вы найдете такого отца, как мой отец...

'''Костел в Новограде'''

Я отправился вчера с докладом к военкому, остановившемуся в доме бежавшего ксендза. На кухне встретила меня пани Элиза, экономка иезуита. Она дала мне янтарного чаю с бисквитами. Бисквиты ее пахли, как распятие. Лукавый сок был заключен в них и благовонная ярость Ватикана.

Рядом с домом в костеле ревели колокола, заведенные обезумевшим звонарем. Был вечер, полный июльских звезд. Пани Элиза, тряся внимательными сединами, подсыпала мне печенья, я насладился пищей иезуитов.

Старая полька называла меня &quot;паном&quot;, у порога стояли навытяжку серые старики с окостеневшими ушами, и где-то в змеином сумраке извивалась сутана монаха. Патер бежал, но он оставил помощника — пана Ромуальда.

Гнусавый скопец с телом исполина, Ромуальд величал нас &quot;товарищами&quot;. Желтым пальцем водил он по карте, указывая круги польского разгрома. Охваченный хриплым восторгом, пересчитывал он раны своей родины. Пусть кроткое забвение поглотит память о Ромуальде, предавшем нас без сожаления и расстрелянном мимоходом. Но в тот вечер его узкая сутана шевелилась у всех портьер, яростно мела все дороги и усмехалась всем, кто хотел пить водку. В тот вечер тень монаха кралась за мной неотступно. Он стал бы епископом — пан Ромуальд, если бы он не был шпионом.

Я пил с ним ром, дыхание невиданного уклада мерцало под развалинами дома ксендза, и вкрадчивые его соблазны обессилили меня. О распятия, крохотные, как талисманы куртизанки, пергамент папских булл и атлас женских писем, истлевших в синем шелку жилетов!..

Я вижу тебя отсюда, неверный монах в лиловой рясе, припухлость твоих рук, твою душу, нежную и безжалостную, как душа кошки, я вижу раны твоего бога, сочащиеся семенем, благоуханным ядом, опьяняющим девственниц.

Мы пили ром, дожидаясь военкома, но он все не возвращался из штаба. Ромуальд упал в углу и заснул. Он спит и трепещет, а за окном в саду под черной страстью неба переливается аллея. Жаждущие розы колышутся во тьме. Зеленые молнии пылают в куполах. Раздетый труп валяется под откосом. И лунный блеск струится по мертвым ногам, торчащим врозь.

Вот Польша, вот надменная скорбь Речи Посполитой! Насильственный пришелец, я раскидываю вшивый тюфяк в храме, оставленном священнослужителем, подкладываю под голову фолианты, в которых напечатана осанна ясновельможному и пресветлому Начальнику Панства, Иозефу Пилсудскому.

Нищие орды катятся на твои древние города, о Польша, песнь об единении всех холопов гремит над ними, и горе тебе. Речь Посполитая, горе тебе, князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!..

Все нет моего военкома. Я ищу его в штабе, в саду, в костеле. Ворота костела раскрыты, я вхожу, мне навстречу два серебряных черепа разгораются на крышке сломанного гроба. В испуге я бросаюсь вниз, в подземелье. Дубовая лестница ведет оттуда к алтарю. И я вижу множество огней, бегущих в высоте, у самого купола. Я вижу военкома, начальника особого отдела и казаков со свечами в руках. Они отзываются на слабый мой крик и выводят меня из подвала.

Черепа, оказавшиеся резьбой церковного катафалка, не пугают меня больше, и все вместе мы продолжаем обыск, потому что это был обыск, начатый после того, как в квартире ксендза нашли груды военного обмундирования.

Сверкая расшитыми конскими мордами наших обшлагов, перешептываясь и гремя шпорами, мы кружимся по гулкому зданию с оплывающим воском в руках. Богоматери, унизанные драгоценными камнями, следят наш путь розовыми, как у мышей, зрачками, пламя бьется в наших пальцах, и квадратные тени корчатся на статуях святого Петра, святого Франциска, святого Винцента, на их румяных щечках и курчавых бородах, раскрашенных кармином.

Мы кружимся и ищем. Под нашими пальцами прыгают костяные кнопки, раздвигаются разрезанные пополам иконы, открывая подземелья в зацветающие плесенью пещеры. Храм этот древен и полон тайны. Он скрывает в своих глянцевитых стенах потайные ходы, ниши и створки, распахивающиеся бесшумно.

О глупый ксендз, развесивший на гвоздях спасителя лифчики своих прихожанок. За царскими вратами мы нашли чемодан с золотыми монетами, сафьяновый мешок с кредитками и футляры парижских ювелиров с изумрудными перстнями.

А потом мы считали деньги в комнате военкома. Столбы золота, ковры из денег, порывистый ветер, дующий на пламя свечей, воронье безумье в глазах пани Элизы, громовый хохот Ромуальда и нескончаемый рев колоколов, заведенных паном Робацким, обезумевшим звонарем.

— Прочь, — сказал я себе, — прочь от этих подмигивающих мадонн, обманутых солдатами...

'''Письмо'''

Вот письмо на родину, продиктованное мне мальчиком нашей экспедиции Курдюковым. Оно не заслуживает забвения. Я переписал его, не приукрашивая, и передаю дословно, в согласии с истиной.

&quot;Любезная мама Евдокия Федоровна. В первых строках сего письма спешу вас уведомить, что, благодаря господа, я есть жив и здоров, чего желаю от вас слыхать то же самое. А также нижающе вам кланяюсь от бела лица до сырой земли...&quot;

(Следует перечисление родственников, крестных, кумовьев. Опустим это. Перейдем ко второму абзацу.)

&quot;Любезная мама Евдокия Федоровна Курдюкова. Спешу вам написать, что я нахожусь в красной Конной армии товарища Буденного, а также тут находится ваш кум Никон Васильич, который есть в настоящее время красный герой. Они взяли меня к себе, в экспедицию Политотдела, где мы развозим на позиции литературу и газеты — Московские Известия ЦИК, Московская Правда и родную беспощадную газету Красный кавалерист, которую всякий боец на передовой позиции желает прочитать, и опосля этого он с геройским духом рубает подлую шляхту, и я живу при Никон Васильиче очень великолепно.

Любезная мама Евдокия Федоровна. Пришлите чего можете от вашей силы-возможности. Просю вас заколоть рябого кабанчика и сделать мне посылку в Политотдел товарища Буденного, получить Василию Курдюкову. Каждые сутки я ложусь отдыхать не евши и безо всякой одежды, так что дюже холодно. Напишите мне письмо за моего Степу, живой он или нет, просю вас досматривайте до него и напишите мне за него — засекается он еще или перестал, а также насчет чесотки в передних ногах, подковали его или нет? Просю вас, любезная мама Евдокия Федоровна, обмывайте ему беспременно передние ноги с мылом, которое я оставил за образами, а если папаша мыло истребили, так купите в Краснодаре, и бог вас не оставит. Могу вам описать также, что здеся страна совсем бедная, мужики со своими конями хоронятся от наших красных орлов по лесам, пшеницы, видать, мало и она ужасно мелкая, мы с нее смеемся. Хозяева сеют рожь и то же самое овес. На палках здесь растет хмель, так что выходит очень аккуратно; из него гонют самогон.

Во-вторых строках сего письма спешу вам описать за папашу, что они порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с год времени. Наша красная бригада товарища Павличенки наступала на город Ростов, когда в наших рядах произошла измена. А папаша были в тое время у Деникина за командира роты. Которые люди их видали, — то говорили, что они носили на себе медали, как при старом режиме. И по случаю той измены, всех нас побрали в плен и брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза. И папаша начали Федю резать, говоря — шкура, красная собака, сукин сын и разно, и резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился. Я написал тогда до вас письмо, как ваш Федя лежит без креста. Но папаша пымали меня с письмом и говорили: вы — материны дети, вы — ейный корень, потаскухин, я вашу матку брюхатил и буду брюхатить, моя жизнь погибшая, изведу я за правду свое семя, и еще разно. Я принимал от них страдания как спаситель Иисус Христос. Только вскорости я от папаши убег и прибился до своей части товарища Павличенки. И наша бригада получила приказание идти в город Воронеж пополняться, и мы получили там пополнение, а также коней, сумки, наганы, и все, что до нас принадлежало. За Воронеж могу вам описать, любезная мама Евдокия Федоровна, что это городок очень великолепный, будет поболе Краснодара, люди в ем очень красивые, речка способная до купанья. Давали нам хлеба по два фунта в день, мяса полфунта и сахару подходяще, так что вставши пили сладкий чай, то же самое вечеряли и про голод забыли, а в обед я ходил к брату Семен Тимофеичу за блинами или гусятиной и апосля этого лягал отдыхать. В тое время Семен Тимофеича, за его отчаянность весь полк желал иметь за командира и от товарища Буденного вышло такое приказание, и он получил двух коней, справную одежу, телегу для барахла отдельно и орден Красного Знамени, а я при ем считался братом. Таперича какой сосед вас начнет забижать — то Семен Тимофеич может его вполне зарезать. Потом мы начали гнать генерала Деникина, порезали их тыщи и загнали в Черное море, но только папаши нигде не было видать, и Семен Тимофеич их разыскивали по всех позициях, потому что они очень скучали за братом Федей. Но только, любезная мама, как вы знаете за папашу и за его упорный характер, так он что сделал — нахально покрасил себе бороду с рыжей на вороную и находился в городе Майкопе, в вольной одеже, так что никто из жителей не знали, что он есть самый что ни на есть стражник при старом режиме. Но только правда — она себе окажет, кум ваш Никон Васильич случаем увидал его в хате у жителя и написал до Семен Тимофеича письмо. Мы посидали на коней и пробегли двести верст — я, брат Сенька и желающие ребята из станицы.

И что же мы увидали в городе Майкопе? Мы увидали, что тыл никак не сочувствует фронту и в ем повсюду измена и полно жидов, как при старом режиме. И Семен Тимофеич в городе Майкопе с жидами здорово спорился, которые не выпущали от себя папашу и засадили его в тюрьму под замок, говоря — пришел приказ не рубать пленных, мы сами его будем судить, не серчайте, он свое получит. Но только Семен Тимофеич свое взял и доказал, что он есть командир полка и имеет от товарища Буденного все ордена Красного Знамени, и грозился всех порубать, которые спорятся за папашину личность и не выдают ее, а также грозились ребята со станицы. Но только Семен Тимофеич папашу получили, и они стали папашу плетить и выстроили во дворе всех бойцов, как принадлежит к военному порядку. И тогда Сенька плеснул папаше Тимофей Родионычу воды на бороду, и с бороды потекла краска. И Сенька спросил Тимофей Родионыча:

— Хорошо вам, папаша, в моих руках?

— Нет, — сказал папаша, — худо мне.

Тогда Сенька спросил:

— А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?

— Нет, — сказал папаша, — худо было Феде.

Тогда Сенька спросил:

— А думали вы, папаша, что и вам худо будет?

— Нет, — сказал папаша, — не думал я, что мне худо будет.

Тогда Сенька поворотился к народу и сказал:

— А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет мне пощады. А теперь, папаша, мы будем вас кончать...

И Тимофей Родионыч зачал нахально ругать Сеньку по матушке и в богородицу и бить Сеньку по морде, и Семен Тимофеич услали меня со двора, так что я не могу, любезная мама Евдокия Федоровна, описать вам за то, как кончали папашу, потому я был усланный со двора.

Опосля этого мы получили стоянку в городе в Новороссийском. За этот город можно рассказать, что за ним никакой суши больше нет, а одна вода. Черное море, и мы там оставались до самого мая, когда выступили на польский фронт и треплем шляхту почем зря...

Остаюсь ваш любезный сын Василий Тимофеич Курдюков. Мамка, доглядайте до Степки, и бог вас не оставит&quot;.

Вот письмо Курдюкова, ни в одном слове не измененное. Когда я кончил, он взял исписанный листок и спрятал его за пазуху, на голое тело.

— Курдюков, — спросил я мальчика, — злой у тебя был отец?

— Отец у меня был кобель, — ответил он угрюмо.

— А мать лучше?

— Мать подходящая. Если желаешь — вот наша фамилия...

Он протянул мне сломанную фотографию. На ней был изображен Тимофей Курдюков, плечистый стражник в форменном картузе и с расчесанной бородой, недвижный, скуластый, со сверкающим взглядом бесцветных и бессмысленных глаз. Рядом с ним, в бамбуковом креслице, сидела крохотная крестьянка в выпущенной кофте, с чахлыми светлыми и застенчивыми чертами лица. А у стены, у этого жалкого провинциального фотографического фона, с цветами и голубями, высились два парня — чудовищно огромные, тупые, широколицые, лупоглазые, застывшие, как на ученье, два брата Курдюковых — Федор и Семен.

'''Начальник конзапаса'''
На деревне стон стоит. Конница травит хлеб и меняет лошадей. Взамен приставших кляч кавалеристы забирают рабочую скотину. Бранить тут некого. Без лошади нет армии.

Но крестьянам не легче от этого сознания. Крестьяне неотступно толпятся у здания штаба.

Они тащат на веревках упирающихся, скользящих от слабости одров. Лишенные кормильцев, мужики, чувствуя в себе прилив горькой храбрости и зная, что храбрости ненадолго хватит, спешат безо всякой надежды надерзить начальству, богу и своей жалкой доле.

Начальник штаба Ж. в полной форме стоит на крыльце. Прикрыв воспаленные веки, он с видимым вниманием слушает мужичьи жалобы. Но внимание его не более как прием. Как Всякий вышколенный и переутомившийся работник, он умеет в пустые минуты существования полностью прекратить мозговую работу. В эти немногие минуты блаженного бессмыслия начальник нашего штаба встряхивает изношенную машину.

Так и на этот раз с мужиками.

Под успокоительный аккомпанемент их бессвязного и отчаянного гула Ж. следит со стороны за той мягкой толкотней в мозгу, которая предвещает чистоту и энергию мысли. Дождавшись нужного перебоя, он ухватывает последнюю мужичью слезу, начальственно огрызается и уходит к себе в штаб работать.

На этот раз и огрызнуться не пришлось. На огненном англоарабе подскакал к крыльцу Дьяков, бывший цирковой атлет, а ныне начальник конского запаса — краснокожий, седоусый, в черном плаще и с серебряными лампасами вдоль красных шаровар.

— Честным стервам игуменье благословенье! — прокричал он, осаживая коня на карьере, и в то же мгновенье к нему под стремя подвалилась облезлая лошаденка, одна из обмененных казаками.

— Вон, товарищ начальник, — завопил мужик, хлопая себя по штанам, — вон чего ваш брат дает нашему брату... Видал, чего дают? Хозяйствуй на ей...

— А за этого коня, — раздельно и веско начал тогда Дьяков, — за этого коня, почтенный друг, ты в полном своем праве получить в конском запасе пятнадцать тысяч рублей, а ежели этот конь был бы повеселее, то в ефтим случае ты получил бы, желанный друг, в конском запасе двадцать тысяч рублей. Но, однако, что конь упал, — это не хвакт. Ежели конь упал и подымается, то это — конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда это не конь. Но, между прочим, эта справная кобылка у меня подымется...

— О господи, мамуня же ты моя всемилостивая! — взмахнул руками мужик. — Где ей, сироте, подняться... Она, сирота, подохнет...

— Обижаешь коня, кум, — с глубоким убеждением ответил Дьяков, — прямо-таки богохульствуешь, кум, — и он ловко снял с седла свое статное тело атлета. Расправляя прекрасные ноги, схваченные в коленях ремешком, пышный и ловкий, как на сцене, он двинулся к издыхающему животному. Оно уныло уставилось на Дьякова своим крутым глубоким глазом, слизнуло с его малиновой ладони невидимое какое-то повеление, и тотчас же обессиленная лошадь почувствовала умелую силу, истекавшую от этого седого, цветущего и молодцеватого Ромео. Поводя мордой и скользя подламывающимися ногами, ощущая нетерпеливое и властное щекотание хлыста под брюхом, кляча медленно, внимательно становилась на ноги. И вот все мы увидели, как тонкая кисть в развевающемся рукаве потрепала грязную гриву и хлыст со стоном прильнул к кровоточащим бокам. Дрожа всем телом, кляча стояла на своих на четырех и не сводила с Дьякова собачьих, боязливых, влюбляющихся глаз.

— Значит, что конь, — сказал Дьяков мужику и добавил мягко: — а ты жалился, желанный друг...

Бросив ординарцу поводья, начальник конзапаса взял с маху четыре ступеньки и, взметнув оперным плащом, исчез в здании штаба.

[[Категория:Исаак Эммануилович Бабель]]</text>
      <sha1>czdm3a41pbiwqej350k27vpt6zihtsi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Шаблон:История японской литературы (Астон; Мендрин)</title>
    <ns>10</ns>
    <id>1186320</id>
    <revision>
      <id>5728418</id>
      <parentid>5522919</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:32:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728418</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2182" sha1="shb4mgkusb00miwznx8bbgdkn7vs42t" xml:space="preserve">&lt;includeonly&gt;{{Отексте
| АВТОР                 = [[Уильям Джордж Астон|В. Г. Астон{{ъ}} (W. G. Aston)]] (1841—1911)
| НАЗВАНИЕ              = [[История японской литературы (Астон; Мендрин)/ДО|Истор{{и}}я японской литературы]]
| ЧАСТЬ                 = {{{ЧАСТЬ}}}
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            =
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = [[:en:A History of Japanese Literature|A History of Japanese Literature]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 1899
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Василий Мелентьевич Мендрин|В. Мендрин{{ъ}}]] 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор=Астон В. Г. |часть=|заглавие=История японской литературы |ответственный=перевод В. Мендрина, под ред. проф. Е. Спальвина|издание=|место=Владивосток|издательство=|год=1904|страницы=|страниц=}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = {{{БЕЗПРЕД|[[История японской литературы (Астон; Мендрин)/{{{ПРЕДЫДУЩИЙ}}}]]}}}
| СЛЕДУЮЩИЙ             = {{{БЕЗСЛЕД|[[История японской литературы (Астон; Мендрин)/{{{СЛЕДУЮЩИЙ}}}]]}}}
| КАЧЕСТВО              = {{{КАЧЕСТВО|3}}} &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = {{#ifeq:{{PAGENAME}}|{{BASEPAGENAME}}/ДО|PD-Russia-expired}}
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| СТИЛЬ                 = f8
}}__NOEDITSECTION__&lt;/includeonly&gt;&lt;noinclude&gt;[[Категория:Шаблоны:Шапки]]&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>shb4mgkusb00miwznx8bbgdkn7vs42t</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf/156</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1186662</id>
    <revision>
      <id>5728404</id>
      <parentid>5569848</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:22:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728404</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3387" sha1="cumt00ndkvkwep69i3mc4yohsx48el2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}__NOEDITSECTION__
==КНИГА ПЯТАЯ.==

{{Heading|45|Періоды Намбоку-ціо (1332—1392 г.) и Муромаци (1392—1603 г.) (Темные вѣка).}}
===ГЛАВА I.===

{{heading|3|Введеніе. — [[#Дзинно-сіотоки.|Дзинно-сіотоки.]] — [[#Генгенсю.|Генгенсю.]] — [[#Тайхейки.|Тайхейки.]]}}

Къ концу {{razr2|Камакурскаго }}періода дурное управленіе {{razr2|Ходзіо}}, которые по отношенію къ сіогунамъ были тѣмъ же самымъ, чѣмъ были сіогуны по отношенію къ микадо, породило всеобщее недовольство; и если бы на тронъ взошелъ микадо съ рѣшительнымъ характеромъ, то положеніе дѣлъ, казалось, было благопріятнымъ для того, чтобы свергнуть господство военнаго сословія. При дворѣ въ Кіото всегда были сильныя тайныя интриги, направленныя противъ власти сіогуновъ, а также противъ власти регентовъ, правившихъ именемъ сіогуновъ. Микадо {{razr2|Го-Дайго}} (1319—1338 г.) первый считалъ себя достаточно сильнымъ для того, чтобы предпринять болѣе рѣшительныя мѣры. Послѣ отчаянной борьбы и многихъ превратностей судьбы онъ отчасти успѣлъ въ своемъ предпріятіи, результатомъ чего было установленіе власти двухъ микадо, царствовавшихъ одновременно. Одинъ изъ нихъ, креатура сіогуновъ, имѣлъ свою резиденцію въ старой столицѣ Кіото; другой жилъ въ{{razr2| Іосино }}и другихъ мѣстахъ провинціи {{razr2|Ямато}}, пользуясь независимостью довольно сомнительнаго характера. Эта система двоецарствія, извѣстная въ японской исторіи подъ именемъ {{razr2|Намбоку-ціо}}, т. е.{{razr2| южный и сѣверный дворы}}, была приведена къ концу возсоединеніемъ обѣихъ верховныхъ властей въ лицѣ императора {{razr2|Го-Комацу}}, въ 1392 году, послѣ длиннаго ряда междоусобныхъ войнъ. Тѣмъ временемъ въ {{razr2|Муромаци}}, въ Кіото, обосновалась новая династія сіогуновъ изъ рода {{razr2|Асикага}}: именемъ этого мѣста (Муромаци) и названъ слѣдующій за {{razr2|Намбоку-ціо }}періодъ японской исторіи. Родъ {{razr2|Асикага }}пользовался властью до 1603 года, когда сіогунатъ, перейдя&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>cumt00ndkvkwep69i3mc4yohsx48el2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf/192</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1186732</id>
    <revision>
      <id>5728407</id>
      <parentid>5525628</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:23:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728407</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3032" sha1="hgv40blvphkmizqmx6722xtnjxjmb7s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
{{Колонтитул||— 156 —|}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{re|Старуха.}}

&lt;poem&gt;Волны скрыты отъ насъ
Туманомъ прикрытой скалой.&lt;/poem&gt;

{{re|Оба.}}

&lt;poem&gt;И нѣтъ ничего, кромѣ звука,
Чтобъ подъемъ и паденье прилива отмѣтить.&lt;/poem&gt;

{{re|Старикъ.}}

Кого взять мнѣ, чтобы былъ мнѣ другомъ? Кромѣ сосны въ Такасаго, моего стариннаго товарища, нѣтъ никого, чтобы побесѣдовать со мною о былыхъ дняхъ, на которыхъ всегда накопляются бѣлые снѣга (забвенія). Я становлюсь старѣе и старѣе, привыкнувъ не слышать ничего, кромѣ вѣтра въ соснѣ, встаю ли я или ложусь, чтобъ спать въ своемъ гнѣздѣ престарѣлой цапли, куда льетъ свои лучи ночная луна и весенній вѣтеръ посылаетъ свой иней. Такъ, что я дѣлаю товарищемъ свое собственное сердце и такимъ образомъ даю говорить своимъ думамъ.

{{re|Оба.}}

&lt;poem&gt;Рукавомъ къ рукаву нашихъ одеждъ
Сметемъ прочь мы сосновыя иглы,
Что подъ древомъ внизу налегли,
На которыхъ покоятся павшіе листья,
Обитые вѣтромъ прибрежнымъ,
Который у нихъ вопрошаетъ
Объ соснахъ извѣстій.

{{ext|2|.......}}&lt;/poem&gt;

{{re|Томонари||(говоритъ).|2}}

Пока я ожидалъ, что покажется кто-нибудь изъ деревенскихъ жителей, сюда прошли старикъ и старуха. Пожалуйста, старики, позвольте задать вамъ одинъ вопросъ.

{{re|Старикъ.}}

Ты ко мнѣ обращаешься? Что хочешь ты знать?

{{re|Томонари.}}

Которое дерево то, что зовется сосной Такасаго?

{{re|Старикъ.}}

Это самое дерево, тѣнь котораго мы очищаемъ, и есть Такасаго сосна.

{{re|Томонари.}}

Выраженіе „состарѣвшіяся вмѣстѣ“ употребляется относительно сосенъ Такасаго и Суминое. Но это мѣсто и Сумііоси (тоже, что Суминое) находятся въ провинціяхъ, отдаленныхъ одна отъ другой. Какъ въ такомъ случаѣ могутъ быть названы онѣ соснами, которыя „состарѣлись вмѣстѣ“?&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hgv40blvphkmizqmx6722xtnjxjmb7s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf/193</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1186733</id>
    <revision>
      <id>5728409</id>
      <parentid>5525574</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:24:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728409</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2667" sha1="2up4rfogbuzk98il9cmbupa4hsxy1rx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
{{Колонтитул||— 157 —|}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{re|Старикъ.}}

Какъ ты изволилъ замѣтить, въ предисловіи къ Кокинсю говорится, что сосны изъ Такасаго и Суминое заставляютъ насъ чувствовать, какъ будто онѣ состарѣлись вмѣстѣ. Однако, какъ бы то ни было, но вотъ я, старикъ изъ Сумііоси, въ провинціи Сетцу, тогда, какъ эта вотъ старуха изъ этого мѣста. Скажи мнѣ, пожалуйста, если ты можешь, какъ это можетъ быть.

{{re|Томонари||(стихами).|2}}

&lt;poem&gt;Странно! Я вижу васъ здѣсь,
Чету престарѣлую вмѣстѣ
Что хочешь сказать ты словами,
Что живете вы врозь, —
Одинъ въ Суминое далекомъ,
А другой въ Такасаго,
Отдѣленный одинъ отъ другого
Провинціей, брегомъ морскимъ и холмами?&lt;/poem&gt;

{{re|Старуха||(стихами).|2}}

&lt;poem&gt;Что за странныя рѣчи!
Хотя ихъ отдѣляютъ многія горы и рѣки,
Но доро{{гравис}}ги жены и супруга,
Чьи сердца отвѣчаютъ другъ другу
Заботой взаимной,
Не такъ отдаленны.

{{ext|2|........}}&lt;/poem&gt;

{{re|Старуха.}}

&lt;poem&gt;Вотъ Суминое.&lt;/poem&gt;

{{re|Старикъ.}}

&lt;poem&gt;А вотъ Такасаго.&lt;/poem&gt;

{{re|Томонари.}}

&lt;poem&gt;Сосны перемѣшали свои краски.&lt;/poem&gt;

{{re|Старикъ.}}

&lt;poem&gt;И весенній воздухъ —&lt;/poem&gt;

{{re|Томонари.}}

&lt;poem&gt;Живителенъ, пока…&lt;/poem&gt;

(Здѣсь присоединяется хоръ съ гимномъ, пѣніе котораго неизбѣжно необходимо при каждой правильно совершаемой свадьбѣ и который принадлежитъ къ наиболѣе извѣстнымъ пассажамъ японской литературы. Фигуры, изображающія стариковъ подъ сосной съ метелками въ рукахъ, устанавливаются въ такихъ случаяхъ на особомъ подносѣ. Эта одна изъ излюбленныхъ темъ японскихъ артистовъ).&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2up4rfogbuzk98il9cmbupa4hsxy1rx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>История японской литературы (Астон; Мендрин)/5/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1186734</id>
    <revision>
      <id>5728414</id>
      <parentid>5569479</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:30:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728414</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="472" sha1="1es5xito0se2k34i6cx2wsq8625o0r9" xml:space="preserve">{{История японской литературы (Астон; Мендрин)|ЧАСТЬ=Книга пятая|ПРЕДЫДУЩИЙ=4/ДО{{!}}Книга IV|СЛЕДУЮЩИЙ=6/ДО{{!}}Книга VI}}
&lt;pages index='Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf' from=156 to=198 /&gt;

== Примечания ==
{{примечания}}
{{Примечания ВТ|уровень заголовка=3}}</text>
      <sha1>1es5xito0se2k34i6cx2wsq8625o0r9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728416</id>
      <parentid>5728414</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:31:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5728416</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="489" sha1="0ktmm5qntdspzwwrh301o3uohmc1x2n" xml:space="preserve">{{История японской литературы (Астон; Мендрин)|ЧАСТЬ=Книга пятая|ПРЕДЫДУЩИЙ=4/ДО{{!}}Книга IV|СЛЕДУЮЩИЙ=6/ДО{{!}}Книга VI}}__NOEDITSECTION__
&lt;pages index='Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf' from=156 to=198 /&gt;

== Примечания ==
{{примечания}}
{{Примечания ВТ|уровень заголовка=3}}</text>
      <sha1>0ktmm5qntdspzwwrh301o3uohmc1x2n</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728419</id>
      <parentid>5728416</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:34:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>Отмена правки 5728416 [[Special:Contributions/Vladis13|Vladis13]] ([[User talk:Vladis13|обсуждение]])</comment>
      <origin>5728419</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="472" sha1="1es5xito0se2k34i6cx2wsq8625o0r9" xml:space="preserve">{{История японской литературы (Астон; Мендрин)|ЧАСТЬ=Книга пятая|ПРЕДЫДУЩИЙ=4/ДО{{!}}Книга IV|СЛЕДУЮЩИЙ=6/ДО{{!}}Книга VI}}
&lt;pages index='Астон В. Г. История японской литературы (пер. В. Мендрин). 1904.pdf' from=156 to=198 /&gt;

== Примечания ==
{{примечания}}
{{Примечания ВТ|уровень заголовка=3}}</text>
      <sha1>1es5xito0se2k34i6cx2wsq8625o0r9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Baraban-uragan/песочница</title>
    <ns>2</ns>
    <id>1198612</id>
    <revision>
      <id>5728365</id>
      <parentid>5727986</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:00:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>Содержимое страницы заменено на «це песочница»</comment>
      <origin>5728365</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23" sha1="0rfygj649n2dbbctm8jum5dnggyklqd" xml:space="preserve">це песочница</text>
      <sha1>0rfygj649n2dbbctm8jum5dnggyklqd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Baraban-uragan</title>
    <ns>2</ns>
    <id>1198613</id>
    <revision>
      <id>5728368</id>
      <parentid>5727658</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:03:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5728368</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4505" sha1="huf9p7o8hcc37m4zwllxq7jo6ko6s3b" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
* В. Фигнер — Запечатленный труд. [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]], [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]].
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]

[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)

==== Регулярные выражения ====
* [https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D0%BF%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D1%8F:%D0%A0%D0%B5%D0%B3%D1%83%D0%BB%D1%8F%D1%80%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B2%D1%8B%D1%80%D0%B0%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F Справка про регулярные выражения]
* Редактор для замены регулярных выражений: https://regex101.com/substitution
* Поиск (обратный слеш экранирует, в скобках группа для последующей замены, дефис делает диапазон, в фигурных скобках количество символов в числе) &lt;nowiki&gt;\{([0-9]{2,3})\}&lt;/nowiki&gt;
* Замена &lt;nowiki&gt;{{P|$1|1}}&lt;/nowiki&gt;</text>
      <sha1>huf9p7o8hcc37m4zwllxq7jo6ko6s3b</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728457</id>
      <parentid>5728368</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T09:59:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5728457</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4749" sha1="r1eobndtvr8qbinvojcmjjgw7habdqm" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
* В. Фигнер — Запечатленный труд. [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 1|Том 1]], [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]].
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]

[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}
* &lt;nowiki&gt;{{Примечание ВТ|текст примечания}}&lt;/nowiki&gt; используется в основном для комментариев об опечатках в паре с &lt;nowiki&gt;{{Примечания ВТ}}&lt;/nowiki&gt;

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)

==== Регулярные выражения ====
* [https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D0%BF%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D1%8F:%D0%A0%D0%B5%D0%B3%D1%83%D0%BB%D1%8F%D1%80%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B2%D1%8B%D1%80%D0%B0%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F Справка про регулярные выражения]
* Редактор для замены регулярных выражений: https://regex101.com/substitution
* Поиск (обратный слеш экранирует, в скобках группа для последующей замены, дефис делает диапазон, в фигурных скобках количество символов в числе) &lt;nowiki&gt;\{([0-9]{2,3})\}&lt;/nowiki&gt;
* Замена &lt;nowiki&gt;{{P|$1|1}}&lt;/nowiki&gt;</text>
      <sha1>r1eobndtvr8qbinvojcmjjgw7habdqm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на исландском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1207863</id>
    <revision>
      <id>5728309</id>
      <parentid>5663876</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:38:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Исландия]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728309</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="113" sha1="fqdrepuagn19ps43yblk43acm2w4mlk" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|И]]
[[Категория:Исландский язык]]</text>
      <sha1>fqdrepuagn19ps43yblk43acm2w4mlk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Исландский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1207864</id>
    <revision>
      <id>5728235</id>
      <parentid>5663877</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728235</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55" sha1="6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728308</id>
      <parentid>5728235</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:38:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Исландия]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728308</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="95" sha1="429kn2b7egbg0i3zo9nyil8bzioz1xn" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Исландия]]</text>
      <sha1>429kn2b7egbg0i3zo9nyil8bzioz1xn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Де-Пуле. А. В. Кольцов в его житейских и литературных делах. 1878.pdf/11</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1208973</id>
    <revision>
      <id>5728124</id>
      <parentid>5693399</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T16:56:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728124</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4340" sha1="awj9tsn8iaf4no6vhiffye31zxguwkf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
=={{heading|23|Глава I.}}==
{{heading|5|(1808—1825 г.г.).}}

{{heading|3|Родина Кольцова. — Предки поэта и отецъ его Василій Петровичъ. — Торговыя дѣла и общественное положеніе послѣдняго. — Дѣтство поэта. — Начальное образованіе. — Чтеніе книгъ. — Первый другъ Варгинъ. — Кольцовъ помогаетъ отцу и ѣздитъ по полямъ и деревнямъ. — Вліяніе на поэта окружающей его природы и народнаго быта. — Первые опыты въ стихотворствѣ.|a=justify}}

Городъ Воронежъ, расположенный по правому нагорному берегу рѣки того же имени, по своему мѣстоположенію очень напоминаетъ Кіевъ, съ тою лишь разницею, что воронежскія горы не такъ высоки и не такъ круты, какъ кіевскія. Кіевскія горы стоятъ надъ Днѣпромъ отвѣсною стѣною и почти совершенно заслоняютъ городъ съ юго-восточной его части. Кромѣ Подольскаго, весьма крутаго спуска къ Днѣпру, да еще болѣе крутаго Николаевскаго, въ Кіевѣ нѣтъ иныхъ спусковъ, потому что гряда тамошнихъ горъ идетъ не перпендикулярно къ Днѣпру, а большею частію параллельно. Воронежскія горы идутъ перпендикулярно къ рѣкѣ, отдѣляясь другъ отъ друга довольно широкими и довольно удобными для проѣзда спусками, составляющими почти всегда правильныя, хотя и гористыя улицы. Такихъ спусковъ въ Воронежѣ нѣсколько. Изъ нихъ самый удобный и самый проѣзжій — {{razr2|Чернавскій}}, или {{razr2|Поповорыночный}}, — въ восточной части города; самый длинный, широкій, но совершенно глухой, обставленный высокими горами, — {{razr2|Стрѣлецкій}}, такъ называемый, {{razr2|Стрѣлецкій лоскъ}}&lt;ref&gt;{{razr2|Лоскъ}} — логъ, лощина, плоская низменность (см. Толковый Словарь живаго великорусскаго языка, В. И. Даля, ч. II, стр. 868).&lt;/ref&gt;, въ юго-восточной части города, въ той сторонѣ его, которая примыкаетъ къ подгородней слободѣ {{razr2|Чижовкѣ}}. Сторона эта теперь самая глухая во всемъ городѣ, но въ старину, въ концѣ XVII и въ началѣ XVIII вѣка, здѣсь была сосредоточена вся городская жизнь, здѣсь бился ея пульсъ. Въ этой сторонѣ, отъ Чижевскихъ горъ до теперешней Богословской церкви, по довольно широкой равнинѣ, въ которую спускается и Стрѣлецкій лоскъ и которая тянется вплоть до самаго берега рѣки, здѣсь, въ послѣднихъ годахъ XVII столѣтія, кипѣла могучая дѣятельность великаго Преобразователя Россіи. Здѣсь было адмиралтейство; здѣсь жилъ онъ самъ и первые его пособники; здѣсь жило множество иностранныхъ мастеровыхъ и, конечно, еще большее число своихъ, русскихъ рабочихъ. Отъ всего этого теперь&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>awj9tsn8iaf4no6vhiffye31zxguwkf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на якутском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1209617</id>
    <revision>
      <id>5728324</id>
      <parentid>5668937</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:46:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Якутия]] в [[Category:Якутский язык]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728324</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="109" sha1="8vqfif8by2hr6k5mc9i9o1hir07tz00" xml:space="preserve">[[Категория:Якутский язык]]
[[Категория:Писатели по языкам|Я]]</text>
      <sha1>8vqfif8by2hr6k5mc9i9o1hir07tz00</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Казахский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1211192</id>
    <revision>
      <id>5728236</id>
      <parentid>5672748</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728236</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="97" sha1="p0999nrijv6qsrs3rzrtaaso6d0wa01" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Казахстан]]</text>
      <sha1>p0999nrijv6qsrs3rzrtaaso6d0wa01</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Абхазский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1213160</id>
    <revision>
      <id>5728228</id>
      <parentid>5682684</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728228</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="87oetgg31bsszi90czdwtrpme3elume" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Абхазия]]</text>
      <sha1>87oetgg31bsszi90czdwtrpme3elume</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/14</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1214871</id>
    <revision>
      <id>5728169</id>
      <parentid>5700983</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728169</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5934" sha1="gmdczmfan3z0r5o8l9vpiwqfsjgwnv7" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Маппик и рафе
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|14|Маппик и рафе}}

{{GHGmargin-letter|14|a}}
'''1'''. {{GHGterm|Маппи́к}}, обозначаемый точкой ''внутри'' согласной, как и {{GHGterm|дагеш}}, служит в буквах {{GHGheb|text=אהוי}} указанием на то, что они должны рассматриваться как полноценные согласные, а не как матрес лекционис. В большинстве печатных изданий он ставится только в букве {{GHGheb|text=ה}} на конце слова (поскольку {{GHGheb|text=ה}} в середине слова не выполняет функции гласной буквы), напр. {{GHGheb|text=גָּבַהּ|pron=gābháh|translate=быть высоким}}, {{GHGheb|text=אַרְצָהּ|pron=ʾarṣāh|translate=ее страна}}, где слово оканчивается на согласный (возникший в результате сокращения ''-hā''), в отличие от {{GHGheb|text=אַ֫רְצָה|pron=ʾárṣā|translate=к земле}}, где слово оканчивается на гласный.

{{GHGmargin-letter|14|b}}
{{fs|90%|'''Замечание 1'''. Несомненно, такой {{GHGheb|text=ה}} был придыхательным и произносился как ''h'', подобно арабской букве ''هـ (ha)'', которая в конце слога всегда сохраняет согласное произношение. Однако встречаются случаи, когда {{GHGheb|text=ה}} утрачивает согласный характер (при этом, разумеется, исчезает и маппик) и функционирует как гласная буква (mater lectionis); см. {{GHGpar|91|e}} в 3-м лице ж. р. ед. ч.}}

{{GHGmargin-letter|14|c}}
{{fs|90%|Слово {{GHGheb|text=מַפִּיק}} означает ''proferens'' «выставляющий», т. е. указывает, что букву следует произносить как согласную. Поэтому используется тот же знак, что и для {{GHGterm|дагеша}}, поскольку оба они обозначают усиленный (твердый) звук. В противоположность им {{GHGterm|Rāphè (рафе)}} (см. {{GHGpar|14|e|nonumber=1}}) служит показателем отсутствия такого усиления.}}

{{GHGmargin-letter|14|d}}
{{fs|90%|'''Замечание 2'''. В рукописях маппик встречается также в буквах {{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} для явного указания их согласного характера, напр. {{GHGheb|text=גּוֹיִ}} (''gôj''), {{GHGheb|text=קָוִ}} (''qāw'', ''qāu''); для той же цели используется также {{GHGheb|text=וְ}}, как в {{GHGheb|text=עֵשָׂוְ}} и т. д. О различиях в написании в масоре (где эти точки обозначаются как {{GHGterm|дагеш}}) см. Ginsburg, {{GHGcite|title=The Massorah, letter}} {{GHGheb|text=א}}, § 5 (а также {{GHGcite|title=Introd.}}, pp. 557, 609, 637, 770), и {{GHGcite|title=The Dageshed Alephs in the Karlsruhe MS.}} (где эти точки весьма распространены) в {{GHGcite|title=Verhandlungen des Berliner Orientalisten-Kongresses}} Berlin, i. 1881, p. 136 ff. Большое разнообразие масоретских написаний указывает на существование различных школ, одна из которых, по-видимому, исходила из того, что каждый произносимый {{GHGheb|text=א}} должен быть отмечен точкой. В печатных изданиях точка в {{GHGheb|text=א}} встречается лишь четыре раза ({{GHGheb|text=אׄ}} или {{GHGheb|text=אּ}}): {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=43|verse=26}}, {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=23|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=8|verse=18}} и {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=33|verse=21}} ({{GHGheb|text=רֻאּוּ}}; здесь эта точка, по-видимому, имеет лишь ортофонетическое значение, а не является {{GHGterm|сильным дагешем}}, как полагает Кёниг). См. также Delitzsch, {{GHGcite|title=Hiob}}, 2. Aufl., S. 439 ff.}}

{{GHGmargin-letter|14|e}}
'''2.''' {{GHGterm|Рафе́}} ({{GHGheb|text=רָפֶה}}, т. е. «слабый, мягкий») — горизонтальная черточка над буквой — является противоположностью всем видам {{GHGterm|дагеша}} и {{GHGterm|маппика}}, особенно {{GHGterm|слабому дагешу}}. В точных рукописях каждая буква {{GHGheb|text=בגדכפת}} имеет либо {{GHGterm|слабый дагеш}}, либо {{GHGterm|рафе}}, напр. {{GHGheb|text=מֶלֶךְֿ|pron=mèlĕkh}}, {{GHGheb|text=תָּפַֿר}}, {{GHGheb|text=שָׁתָֿה}}. В современных изданиях (за исключением первого издания Гинзбурга) {{GHGterm|рафе}} ставится лишь тогда, когда отсутствие {{GHGterm|дагеша}} или {{GHGterm|маппика}} необходимо выразить явно.

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>gmdczmfan3z0r5o8l9vpiwqfsjgwnv7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/15</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1214918</id>
    <revision>
      <id>5728170</id>
      <parentid>5701128</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728170</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="37226" sha1="r9o1fr9p514yga3crqytl3p97fr6hak" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Знаки кантилляции
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|15|Знаки кантилляции (акценты)}}

{{GHGmargin-letter|15|a}}
{{fs|90%|
По вопросу об обычных знаках кантилляции (акцентах) (см. ниже, {{GHGpar|15|e|nonumber=1}}) ср.: W. Heidenheim, {{GHGheb|text=מִשְׁפְּטֵי הַטְּעָמִים}} («Правила постановки акцентов»), Rödelheim, 1808 (сборник древнееврейских сочинений об акцентах с комментариями);
W. Wickes (см. также ниже), {{GHGheb|text=טעמי כ״א ספרים}} («Знаки кантилляции двадцати одной книги»), Oxford, 1887 — обстоятельное исследование на английском языке;
J. M. Japhet, {{GHGcite|title=Die Accente der hl. Schrift}} (за исключением книг {{GHGheb|text=אׄמׄתׄ}}), изд. Хайнеманном (Heinemann), Frankfurt a. M., 1896;
Prätorius, {{GHGcite|title=Die Herkunft der hebr. Accente}}, Berlin, 1901; его же (ответ на критику Грегори в {{GHGcite|title=Theol. Lit. Ztg.}}, 1901, № 22), {{GHGcite|title=Die Uebernahme der frühmittelgriechischen Neumen durch die Juden}}, Berlin, 1902;
P. Kahle, {{GHGcite|title=Zur Geschichte der hebräischen Accente}}, в {{GHGcite|title={{comment|ZDMG|Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft, Leipzig, с 1846 г.; с 1903 г. под ред. A. Fischer.}}}}, 55 (1901), с. 167 и сл. (1. Древнейшие списки еврейских акцентов; 2. Взаимоотношение различных систем акцентов; на с. 179 и сл. Кале рассматривает акценты третьей системы, см. выше {{GHGpar|8|g}}, примечание);
Margolis, {{GHGcite|title=Accents}}, в {{GHGcite|title=Jewish Encycl.}}, т. I (1901), с. 149 и сл.;
J. Adams, {{GHGcite|title=Sermons in Accents}}, London, 1906.}}

{{fs|90%|Об акцентах в книгах {{GHGheb|text=תא״ם}} (см. ниже, {{GHGpar|15|h|nonumber=1}}):
S. Baer, {{GHGheb|text=תורת אמת}} («Accentual Laws of the Books {{GHGheb|text=אמ״ת}}»), Rödelheim, 1852, а также его дополнения к {{GHGcite|title=Psalmencommentar}} Делича, т. II, Leipzig, 1860, и в 5-м изд. 1894 г. (его изложение воспроизводится в {{GHGcite|title=Liber Psalmorum hebr.}} Бэра-Делича, Leipzig, 1861, 1874, 1880);
см. также весьма содержательный {{GHGcite|title=Accentuologischer Commentar}} Делича к Псалмам 1–3 в его {{GHGcite|title=Psalmencommentar}}, 1874;
следует отметить значительный вклад в акцентологическую критику текста в изданиях Бэра и Делича, а также в комментариях последнего;
W. Wickes, {{GHGheb|text=טעמי אמ״ת}} («Accents of the Poetical Books»), Oxford, 1881;
Mitchell, в {{GHGcite|title=Journal of Biblical Literature}}, 1891, с. 144 и сл.;
Beer and Strack, {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭeʿamim}}, с. 17 и сл.
}}

'''1'''. Как недавно убедительно показал Преторий (см. выше), большинство знаков еврейской кантилляции, в особенности — согласно Кале (см. выше) — ''conjunctivi'' (соединительные), были заимствованы евреями из невм и знаков препинания греческих Евангелий. Их целью была точная фиксация правил чтения священного текста вслух. Поскольку эта система впоследствии была значительно преобразована и расширена (причём в трёх различных вариантах; см. {{GHGpar|8|g}}, примечание), что, по-видимому, связано с постепенным переходом от декламации при публичных чтениях к скандированию и пению, евреи рано утратили представление о её подлинном происхождении. В результате эти знаки превратились в своего рода музыкальные ноты.&lt;ref&gt;О попытках христианских учёных XVI века передать еврейскую кантилляцию с помощью музыкальной нотации см. Ortenberg, {{GHGcite|title={{comment|ZDMG|Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft, Leipzig, с 1846 г.; с 1903 г. под ред. А. Фишера}}}}, 1889, S. 534.&lt;/ref&gt; Их значение как таковое, однако, было утрачено традицией, за исключением немногих следов. С другой стороны, согласно первоначальному замыслу, они выполняют двойную функцию, которая до сих пор имеет первостепенное значение для грамматики (и синтаксиса), а именно: ''a'') как ''знаки ударения'' и ''b'') как ''знаки пунктуации'', указывающие логическую (синтаксическую) связь отдельных слов с их ближайшим окружением и, тем самым, со всем предложением.&lt;ref&gt;При этом не следует забывать, что значение акцента как знака препинания весьма относительно: например, в логической структуре предложения ''атнах'' в одном случае может обозначать весьма значительную паузу (как в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=4}}), в другом же — едва заметную (как в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=1}}).&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|15|c}}
'''2.''' Как знак ударения, акцент почти всегда ставится (однако см. ниже, {{GHGpar|15|e|nonumber=1}}) на слоге, несущем главное ударение. В большинстве случаев это последний слог, реже — предпоследний. У еврейских грамматиков слово с ударением на последнем слоге называется {{GHGterm|милра́}} (арам. {{GHGheb|text=מִלְרַע}}, т. е. с ударением ниже&lt;ref&gt;«Выше» здесь означает предшествующее, «ниже» — последующее; см. Bacher, {{GHGcite|title={{comment|ZAW|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}}, 1907, p. 285 f.&lt;/ref&gt;), например {{GHGheb|text=קָטַ֫ל|pron=qāṭál}}; слово с ударением на предпоследнем слоге называется {{GHGterm|мильэль}} (арам. {{GHGheb|text=מִלְעֵיל}}, с ударением «выше»), например {{GHGheb|text=מֶ֫לֶךְ|pron=mèlĕkh}}. Кроме того, во многих случаях ''вторичное ударение'' обозначается в слове {{GHGterm|метегом}} (см. {{GHGpar|16}}). Такие примеры, как {{GHGheb|text=נַ֣עַמְדָה יָ֑חַד}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=50|verse=8}} (ср. также {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=40|verse=18}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=12|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=La|chapter=2|verse=16}}), еврейские грамматики иногда рассматривают как имеющие ударение на третьем слоге от конца.&lt;ref&gt;См. Delitzsch к {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=40|verse=18}}.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|15|d}}
'''3.''' Как знаки пунктуации, акценты подразделяются на ''разделительные'' (''distinctivi'', или ''domini'') и ''соединительные'' (''conjunctivi'', или ''servi''). Далее, существуют две системы кантилляции: ''a'') общая система, используемая в двадцати одной книге ({{GHGheb|text=כ״א}}, т. е. 21), и ''b'') система, применяемая в трёх книгах Писаний ({{GHGheb|text=כְּתוּבִים}}), а именно — в Псалмах, Притчах и Иове; мнемонически {{GHGheb|text=אֱמֶת}}, по первым буквам названий: {{GHGheb|text=תְּהִלִּים}} (Псалмы), {{GHGheb|text=מִשְׁלֵי}} (Притчи), {{GHGheb|text=אִיּוֹב}} (Иов), или, точнее, согласно их порядку, {{GHGheb|text=תא״ם}} ({{GHGheb|text=תְּאֹם|translate=близнец}}), так что {{GHGheb|text=טַֽעֲמֵי תא״ם}} означает акценты (ед. ч. {{GHGheb|text=טַעַם}}), используемые в этих трёх книгах. Эта система не только богаче и сложнее, но и более музыкально развита, чем обычная система кантилляции.

{{center|'''I. Обычная система кантилляции.'''}}

{{GHGmargin-letter|15|e}}
{{fs|90%|
Предварительное замечание. Акценты, именуемые ниже {{GHGterm|препозитивными}}, ставятся справа — над или под первой согласной слова; {{GHGterm|постпозитивными}} — слева, над или под последней согласной. В обоих случаях акценты не указывают положения ударного слога (но см. ниже, {{GHGpar|15|l|nonumber=1}}).
}}

{{center|{{GHGmargin-letter|15|f}}A. Разделительные акценты (''distinctivi'', или ''domini'').&lt;ref&gt;Все разделительные акценты встречаются в {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=39|verse=2}}. — Уже ранние еврейские грамматики делили акценты на {{GHGheb|text=מְלָכִים|translate=reges|ru=царей}} и {{GHGheb|text=מְשָֽׁרְתִים|translate=servi|ru=слуг}}. Деление разделительных акцентов на «imperatores (императоров), reges (царей), duces (герцогов) и comites (графов)», распространившееся среди христианских грамматиков, восходит к работе {{GHGcite|title=Scrutinium S. S. ex accentibus}} Sam. Bohlius, Rostock, 1636; однако им лучше не пользоваться, чтобы избежать многочисленной путаницы. Иерархия акцентов по степени их разделительной силы в целом соответствует приведенному выше порядку (по Уиксу). Что касается высоты тона (в кантилляции), следует различать ''низкотональные'' и протяжные акценты: 1, 2, 5, 4, 8; ''высокотональные'': (7, 3&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;, 6, 13, 9); и ''сверхвысокотональные'': (3&lt;sup&gt;b&lt;/sup&gt;, 11, 12, 10); см. Wickes, {{GHGheb|text=ט׳ כ״א}}, p. 12 ff. Название {{GHGheb|text=טְעָמִים}} (позднее — ''accents'' вообще) первоначально относилось только к разделительным акцентам; см. Kahle, l. c., S. 169.&lt;/ref&gt;}}

1. ( {{GHGheb|text=־ֽ}} ) {{GHGheb|text=סִלּוּק}} ''силлук'' (''конец''), всегда ставится на ударном слоге последнего слова перед соф пасук ({{GHGheb|text=׃}}), концом стиха, например {{GHGheb|text=הָאָֽרֶץ׃}}.

2. ( {{GHGheb|text=־֑}} ) {{GHGheb|text=אַתְנָח}} ''атнах'', или {{GHGheb|text=אַתְנָֽחְתָּא}} ''атнахта''&lt;ref&gt;Принятое произношение {{GHGheb|text=אֶתְנָח}} ''этнах'', {{GHGheb|text=אֶתְנָֽחְתָּא}} ''этнахта''; см. словарь אבן־שושן, א' (2006). Мы сохраняем транслитерацию Гезениуса. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; (''respiratio, передышка''), главный разделитель внутри стиха.

3 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֒}} ) {{GHGheb|text=סְגֽוֹלְתָּא}} ''сегольта'', постпозитивный акцент, отмечает четвертую или пятую вторичную цезуру, считая от атнаха (например, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=7.28}}).

3 b. ( {{GHGheb|text=־֓ ׀}} ) {{GHGheb|text=שַׁלְשֶׁלֶת}} ''шальшелет'' (т. е. ''цепь''), в роли разделителя, или большая шальшелет, отличающаяся последующей вертикальной чертой&lt;ref&gt;Эту черту часто путают с ''пасеком'', имеющим то же начертание. Однако ''пасек'' (т. е. ''прекращающий, разделяющий'', также неправильно называемый ''песик'') не является ни самостоятельным акцентом, ни составной частью других акцентов, но используется как знак для различных целей (см. масоретские списки после текстов Бэра, а также Wickes, {{GHGcite|title=Accents of the Twenty-one Books}}, p. 120 ff., где различаются {{GHGterm|разделительная}}, {{GHGterm|эмфатическая}}, {{GHGterm|омонимическая}} и {{GHGterm|эвфоническая}} функции пасека). Предположение Ольсхаузена (''Lehrb.'', p. 86 f.) о том, что он, кроме прочего, служил для идентификации впоследствии добавленных маргинальных глосс, было затем развито фон Ортенбергом, E. von Ortenberg, {{GHGcite|title=Die Bedeutung des Paseq für Quellenscheidung in den BB. d. A.T.}}, в {{GHGcite|title=Progr. des Domgymn. zu Verden}}, 1887, и в статье ''Paseq u. Legarmeh'' в {{GHGcite|title={{comment|ZAW|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}}, 1887, p. 301 ff. (но см. Wickes, ibid. 1888, p. 149 ff.; также E. König, в {{GHGcite|title=Ztschr. f. kirchl. Wiss. u. kirchl. Leben}}, 1889, вып. 5 и 6; Maas, в {{GHGcite|title=Hebraica}}, v. 121 ff., viii. 89 ff.). Prätorius, {{GHGcite|title={{comment|ZDMG|Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., since 1903 ed. by A. Fischer.}}}}, 1899, p. 683 ff., указал, что ''пасек'' — домасоретский знак, не имеющий ничего общего с лeгарме, — помимо функции разделителя (особенно для графической ясности), служил также знаком аббревиации. Дальнейшие дискуссии о {{GHGterm|пасеке}} вызвали появление работы H. Grimme, {{GHGcite|title=Pasekstudien}} в {{GHGcite|title=Bibl. Ztschr.}}, i, p. 337 ff., ii, p. 28 ff., а также {{GHGcite|title=Psalmenprobleme}}, Freiburg (Швейцария), 1902, p. 173, где утверждается, что {{GHGterm|пасек}} указывает на варианты в трудном предложении; J. Kennedy, {{GHGcite|title=The Note-line in the Heb. Scriptures}}, Edinburgh, 1903, с индексом всех мест употребления {{GHGterm|пасека}}, p. 117 ff. Согласно Кеннеди, пасек (у которого он выделяет 16 видов) служит для указания на особенности текста и предназначен для привлечения внимания к ним. Он возник задолго до масоретов и уже был им непонятен; ср., однако, рецензии Э. Кенига ({{GHGcite|title=Theol. stud. u. Krit.}}, 1904, p. 448 ff.); G. Beer ({{GHGcite|title=TLZ}}, 1905, № 3) и особенно A. Klostermann ({{GHGcite|title=Theol. Lit.-blatt}}, 1904, № 13). Соглашаясь с ним, Гинзбург ({{GHGcite|title=Verhandlungen des Hamb. Or.-kongresses von 1902}}, Leiden, 1904, p. 210 ff.) показывает, что традиция употребления пасека (479 или 480 случаев) далеко не единообразна.
Цель {{GHGterm|пасека}} ясно прослеживается в пяти старых правилах. Он употребляется как разделитель:

# между одинаковыми буквами в конце и начале двух слов;
# между одинаковыми или очень сходными словами;
# между полностью противоположными словами (такими как «Бог» и «злодей»);
# между словами, которые легко можно неправильно связать;
# между разнородными членами, такими как «Элазар, первосвященник, и Иисус».

С другой стороны, предположение о далеко идущей критической значимости {{GHGterm|пасека}} по меньшей мере сомнительно. — См. также важную статью Фукса, H. Fuchs, {{GHGcite|title=Pesiq ein Glossenzeichen}}, в {{GHGcite|title=Vierteljahrsschrift f. Bibelkunde}}, Aug. 1908, p. 1 ff., esp. p. 97 ff.&lt;/ref&gt; от соединительного знака в поэтической акцентуации; употребляется вместо сегольты (всего семь раз) в начале предложения; см. {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=16}} и др.

4 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֕}} ) {{GHGheb|text=זָקֵף גָּדוֹל}} ''большой закеф'' и

4 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֔}} ) {{GHGheb|text=זָקֵף קָטוֹן}} ''малый закеф''. Названия этих акцентов указывают на их музыкальный характер. В качестве разделителя малый закеф по своей природе сильнее, чем большой; если же они стоят рядом, то первый всегда сильнее.

5. ( {{GHGheb|text=־֖}} ) {{GHGheb|text=טִפְחָא}} ''тифха́'', или {{GHGheb|text=טַרְחָא}} ''тарха́'', подчиненный разделитель перед силлуком или атнахом, но очень часто выступает и как главный разделитель всего стиха вместо атнаха; это всегда так, когда стих состоит всего из двух или трех слов (например, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=2|verse=18}}), но встречается и в более длинных стихах ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=3|verse=21}}).

6. ( {{GHGheb|text=־ׄ}} ) {{GHGheb|text=רְבִיעַ}} ''рeви́аʿ''.

7. ( {{GHGheb|text=־֮}} ) {{GHGheb|text=זַרְקָא}} ''зарка́'' (постпозитивный).

8 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֙}} ) {{GHGheb|text=פַּשְׁטָא}} ''пашта́'' (постпозитивный),&lt;ref&gt;Если слово имеет ударение на предпоследнем слоге, то пашта ставится также и над ним, например, {{GHGheb|text=תֹ֨הוּ֨}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=2}}; см. ниже, {{GHGpar|15|l|nonumber=1}}&lt;/ref&gt; и

8 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֚}} ) {{GHGheb|text=יְתִיב}} ''йети́в'', препозитивный, и этим он отличается от мехуппаха. Йетив ставится на месте пашты, когда та приходится на односложное слово  или слово с ударением на предпоследнем слоге, если перед ним не стоит соединительный акцент.

9. ( {{GHGheb|text=־֛}} ) {{GHGheb|text=תְּבִיר}} ''теви́р''.

10 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֜}} ) {{GHGheb|text=גֶּרֶשׁ}} ''ге́реш'', или {{GHGheb|text=טֶרֶס}} ''те́рес'', и

10 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֞}} ) {{GHGheb|text=גְּרָשַׁ֫יִם}} ''гераша́йим'',&lt;ref&gt;Согласно Уиксу, правильное чтение – ''герша́йим'' ({{GHGheb|text=גֵּרְשַׁיִם}}).&lt;/ref&gt; или двойной гереш; заменяет гереш когда ударение падает на последний слог, и ему не предшествует азла.

11 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֡}} ) {{GHGheb|text=פָּזֵר}} ''пазе́р'', и

11 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֟}} ) {{GHGheb|text=פָּזֵר גָּדוֹל}} ''пазер гадо́ль'' (большой пазер), или {{GHGheb|text=קַרְנֵי פָרָה}} ''карне́ фара́'' (''коровьи рога''); встречается лишь 16 раз и служит для эмфатического выделения.

12. ( {{GHGheb|text=־֠}} ) {{GHGheb|text=תְּלִישָׁא גְדוֹלָה}} ''телиша́ гедола́'', или ''большая телиша'' (препозитивный).

13. ( {{GHGheb|text=־֣ ׀}} ) {{GHGheb|text=לְגַרְמֶהּ}} ''легарме́'', т. е., мунах (см. ниже) с последующей вертикальной чертой.

{{center|{{GHGmargin-letter|15|g}}B. Соединительные акценты ({{GHGterm|conjunctivi}}, или {{GHGterm|servi}}).}}

14. ( {{GHGheb|text=־֣}} ) {{GHGheb|text=מוּנַח}} ''муна́х''.

15. ( {{GHGheb|text=־֤}} ) {{GHGheb|text=מְהֻפָּךְ}} ''мехуппа́х'', или {{GHGheb|text=מַהְפָּךְ}} ''махпа́х''.

16 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֥}} ) {{GHGheb|text=מֵירְכָא}}, или {{GHGheb|text=מֵֽארְכָא}} ''мерха́'', и

16 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֦}} ) {{GHGheb|text=מ׳ כְפוּלָה}} ''мерха кефула́'', или ''двойная мерха''.

17. ( {{GHGheb|text=־֧}} ) {{GHGheb|text=דַּרְגָּא}} ''дарга́''.

18. ( {{GHGheb|text=̀־ָ}} ) {{GHGheb|text=אַזְלָא}} ''азла́''; называется также ''кадма́'', когда она связана с предыдущим акцентом (см. выше).

19. ( {{GHGheb|text=־֩}} ) {{GHGheb|text=תְּלִישָׁא קְטַנָּה}} ''телиша́ кетанна́'', или ''малая телиша'' (постпозитивный).

20. ( {{GHGheb|text=־֪}} ) {{GHGheb|text=גַּלְגַּל}} ''гальга́ль'', или {{GHGheb|text=יֶרַח}} ''йе́рах''.

[21. ( {{GHGheb|text=־֖}} ) {{GHGheb|text=מְאַיְּלָא}} ''меайла́'', или {{GHGheb|text=מָֽאיְלָא}} ''майла́'', вариант тифхи; ставится для обозначения вторичного ударения в словах, имеющих силлук или атнах, либо связанных с таким словом через маккеф, например {{GHGheb|text=וַיֵּצֵ֖א־נֹ֑חַ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=8|verse=18}}.]

{{center|'''II. Акценты книг''' {{GHGheb|text=תא״ם}}.}}

{{center|{{GHGmargin-letter|15|h}} A. Разделительные акценты (distinctivi).}}

1. ( {{GHGheb|text=־ֽ}} ) ''силлук'' (см. выше, I, 1).

2. ( {{GHGheb|text= ־֫־֥ }} ) {{GHGheb|text=עוֹלֶה וְיוֹרֵד}} ''оле́ вейоре́д''&lt;ref&gt;Неправильно называемый также ''мерха мехуппах'' (''Mêr&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;kha mahpakhatum''), несмотря на то, что подстрочный акцент никак не связан с мерхой; см. Wickes, l. c., p. 14.&lt;/ref&gt; — более сильный разделитель, чем

3. ( {{GHGheb|text=־֑}} ) ''атнах'' (см. выше, I, 2). В коротких стихах ''атнах'' достаточен как главный разделитель; в длинных стихах таковым служит оле вейоред, а за ним по большей части следует атнах как главный разделитель во второй половине стиха.

4. ( {{GHGheb|text= ־ֹ}} ) ''реви́а гадо́ль'' (большой ревиа).

5. ( {{GHGheb|text=־֜֗}} ) ''ревиа мугра́ш'', т. е. ревиа с герешем над тем же словом.

6. ( {{GHGheb|text=־֓}} ) большая шальшелет (см. выше, I, 3 ''b'').

7. ( {{GHGheb|text=־֮}} ) {{GHGheb|text=צִנּוֹר}} ''цинно́р'' (''зарка́''). Это постпозитивный акцент, поэтому его легко отличить от {{GHGheb|text=צִנּוֹרִית}} (''циннорит''), имеющей то же начертание, которая не является самостоятельным акцентом, но ставится лишь над открытым слогом перед согласной, имеющей ''мерху'' или ''махпах''.

8. ( {{GHGheb|text=־ׄ}} ) ''реви́а като́н'' (малый ревиа); ставится непосредственно перед оле вейоред.

9. ( {{GHGheb|text=־֭}} ) {{GHGheb|text=דְּחִי}} ''дехи́'', или ''препозитивная тифха''; ставится под начальной согласной справа, например {{GHGheb|text=הַ֭גּוֹי}} (и, следовательно, не указывает на ударный слог!).

10. ( {{GHGheb|text=־֡}} ) ''пазер'' (см. выше, I, 11 ''a'').

11 ''a''. ( {{GHGheb|text=־֤ ׀}} ) ''мехуппа́х лeгарме́'', т. е. махпах с последующей вертикальной чертой.

11 ''b''. ( {{GHGheb|text=־֨ ׀}} ) ''азла́ лeгарме́'', т. е. азла с последующей вертикальной чертой.

{{GHGmargin-letter|15|i}}
{{center|B. Соединительные акценты (conjunctivi).}}

12. ( {{GHGheb|text=־֥}} ) ''мер&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;ха'' (см. выше, I, 16 ''a'').

13. ( {{GHGheb|text=־֧}} ) ''мунах'' (см. выше, I, 14).

14. ( {{GHGheb|text=־֬}} ) {{GHGheb|text=עִלּוּי}} ''иллу́й'', или ''верхний мунах'' (''munach superior'').

15. ( {{GHGheb|text=־֖}} ) {{GHGheb|text=טַרְחָא}} ''тарха́'' (ставится под ударным слогом, поэтому ее легко отличить от № 9).

16. ( {{GHGheb|text=־֪}} ) ''гальгаль'', или ''йерах'' (см. выше, I, 20).

17. ( {{GHGheb|text=־֤}} ) ''м&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;хуппах'', или ''махпах'' (см. выше, I, 15).

18. ( {{GHGheb|text=̀־}} ) ''азла'' (см. выше, I, 18).

19. ( {{GHGheb|text=־֓}} ) ''шальше́лет кетанна́'' (малая шальшелет). Последние три отличаются от разделителей с тем же именем отсутствием вертикальной черты.

[20. ( {{GHGheb|text=־֮}} ) ''циннори́т'', см. выше № 7.]

{{center|'''Замечания о знаках кантилляции.'''

I. ''Как знаки ударения.''
}}

{{GHGmargin-letter|15|k}}
{{fs|90%|1. Как в греческом и русском языках (ср. {{langi|grc|εἰμί}} и {{langi|grc|εἶμι}}, ''за́мок'' и ''замо́к''), так и в иврите слова, написанные одними и теми же буквами, иногда различаются положением ударения, например: {{GHGheb|text=בָּנ֫וּ|pron=banú|translate=они построили}}, {{GHGheb|text=בָּ֫נוּ|pron=bánu|translate=в нас}}; {{GHGheb|text=קָ֫מָה|pron=qáma|translate=она встала}}, {{GHGheb|text=קָמָ֫ה|pron=qamá|translate=стоя́щая}}.}}

{{GHGmargin-letter|15|l}}
{{fs|90%|2. Как правило, акцент ставится в ударном слоге, т. е. на его первой букве. Только для пре- и постпозитивных акцентов (см. выше, {{GHGpar|15|e|nonumber=1}}) ударный слог приходится определять независимо от акцента. В некоторых рукописях, а также в изданиях Бэра, постпозитивный акцент в словах с ударением на предпоследнем слоге ставится также и в ударном слоге — по аналогии с постановкой пашты (см. выше, I, 8 ''a'', примечание); например, {{GHGheb|text=טֶ֮רֶם֮ יִשְׁכָּ֒בוּ֒}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=4}}; также и препозитивный акцент в {{GHGheb|text=וַ֠יְהִ֠י}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=8|verse=13}}.}}

{{center|II. ''Как знаки пунктуации.''}}
{{GHGmargin-letter|15|m}}
{{fs|90%|3. В отношении этой функции акцентов каждый стих рассматривается как предложение, оканчивающееся силлуком, или, на образном языке грамматиков, как провинция (''ditio''), управляемая главным разделителем в конце. В зависимости от того, длинен или короток стих, т. е. велика или мала «провинция», ему подчиняются дополнительные «чиновники» (''domini'') различного ранга, управляющие бо́льшими и меньшими округами. Когда это возможно, сами округа также делятся на части по закону дихотомии (см. Wickes, {{GHGcite|title=The Accents of the Twenty-one Books}}, p. 29 ff.).}}

{{fs|90%|Когда два или более одинаковых акцента (закеф, ревиа) стоят последовательно, каждый предшествующий акцент обладает большей разделительной силой, чем последующий; как, например, закеф в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=20}}&lt;sup&gt;''a''&lt;/sup&gt;.}}

{{GHGmargin-letter|15|n}}
{{fs|90%|4. Как правило, только тесно связанные слова, как, например, существительное с последующим генитивом или существительное с прилагательным, объединяются соединительным акцентом (''servus''). Для наиболее тесного соединения двух или более слов служит горизонтальная черта — {{GHGterm|маккеф}} ({{GHGpar|16|a}}).}}

{{GHGmargin-letter|15|o}}
{{fs|90%|5. Последовательность нескольких акцентов (в особенности группировка разделителей с подчиненными им соединителями) подчиняется строжайшим правилам, разработанным до мельчайших деталей; для более подробного разбора следует обратиться к цитированным выше работам. Здесь же, во избежание недоразумений, необходимо обратить внимание лишь на следующее правило: в акцентуации книг {{GHGheb|text=תא״ם}} ревиа муграш перед силлуком и дехи перед атнахом заменяются соединительными акцентами, если только главному разделителю не предшествуют два или более безударных слога. При этом подвижное шва после камеца, цере или холема (с метегом) считается слогообразующим. После оле вейоред атнах не обязательно означает паузу (см. Делича по поводу {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=45|verse=6}}). Учитывая искаженное состояние наших обычных текстов, систему кантилляции следует изучать только по выверенным изданиям (см. два трактата Уикса).}}

{{GHGmargin-letter|15|p}}
{{fs|90%|6. Двойная акцентуация встречается в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=35|verse=22}}, в {{GHGheb|text=וישכב}} и далее (где более поздняя акцентуация, предназначенная для публичного чтения, объединяет стихи 22 и 23 в один стих, чтобы сгладить неприятную сцену, описываемую в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=35|verse=22}}), а также в Декалоге, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=20|verse=2 ff.}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=5|verse=6 ff.}}. Здесь более поздняя (в основном надстрочная, или верхняя) акцентуация, завершающая первый стих словом {{GHGheb|text=עבדים}} (вместо {{GHGheb|text=פני}}), используется лишь для публичного чтения, чтобы сократить тринадцать исходных стихов (с подстрочной, или нижней, акцентуацией) до десяти (по числу заповедей). Таким образом, {{GHGheb|text=עֲבָדִים}} в конце второго стиха имеет силлук (как знак завершения стиха) в нижней акцентуации, но лишь ревиа в верхней, объединяющей стихи 2–6 (цитирующие слова Бога) в один. Далее, {{GHGheb|text=פני}} огласовывается как {{GHGheb|text=פָּנָֽי}}, когда рассматривается как окончание стиха 3 (паузальный камец с силлуком), но при верхней акцентуации имеет патах: {{GHGheb|text=פָּנַ֗י}}, так как форма не паузальна. (Возможно, в исходном тексте существовала еще одна, третья акцентуация, с {{GHGheb|text=עֲבָדִ֑ים}} и {{GHGheb|text=פָּנָֽי}}, в которой первую заповедь выражают стихи 2 и 3.) Далее, верхняя акцентуация объединяет стихи 8–11 в один, тогда как в стихах 12–15 нижняя акцентуация объединяет заповеди 5–8 в одном стихе. См. Geiger, {{GHGcite|title=Urschrift u. Übersetzungen der Bibel}}, p. 373; Japhet, {{GHGcite|title=op. cit.}}, p. 158; и, в особенности, K. J. Grimm, {{GHGcite|title=Johns Hopkins Univ. Circ.}}, xix (May 1900), no. 145.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>r9o1fr9p514yga3crqytl3p97fr6hak</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/16</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1215476</id>
    <revision>
      <id>5728171</id>
      <parentid>5701750</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728171</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16905" sha1="jn36lm0sghsn8psx9xcxnabuwiaho4j" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Маккеф и метег
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|16|Маккеф и метег}}
{{GHGmargin-letter|16|a}}
Оба эти знака тесно связаны с акцентами.

1. Макке́ф ({{GHGheb|text=מַקֵּף|translate=соединитель}}) — горизонтальная черточка сверху между словами, которая объединяет их так, что с точки зрения ударения и пунктуации они образуют единое целое и, следовательно, имеют только один акцент. Таким образом могут быть соединены два, три или четыре слова, например: {{GHGheb|text=כָּל־אָדָ֫ם|translate=каждый человек}}, {{GHGheb|text=אֶת־כָּל־עֵ֫שֶׂב|translate=каждую траву}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=29}}, {{GHGheb|text=אֶת־כָּל־אֲשֶׁר־לוֹ|translate=всё, что у него}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=25|verse=5}}.

{{GHGmargin-letter|16|b}}
{{fs|90%|
После некоторых односложных предлогов и союзов, таких как {{GHGheb|text=אֶל־|translate=к}}, {{GHGheb|text=עַד־|translate=до}}, {{GHGheb|text=עַל־|translate=на}}, {{GHGheb|text=עִם־|translate=с}}, {{GHGheb|text=אַל־|translate=не}}, {{GHGheb|text=אִם־|translate=если}}, {{GHGtranslate|ли}}, {{GHGheb|text=מִן־|translate=от}}, {{GHGheb|text=פֶּן־|translate=чтобы не}}, почти всегда ставится маккеф (если только они не приобрели самостоятельную форму путем добавления префиксов, как, например, {{GHGheb|text=מֵעַל}}, {{GHGheb|text=מֵעִם}}; в таком случае маккеф за ними обычно не ставится). Иногда маккеф заменяется соединительным акцентом (см. выше, {{GHGpar|9|u}}, 1 c); так, согласно масоре, в {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=27|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=20|verse=23}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=25|verse=30}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=29|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=9|verse=4}} при {{GHGheb|text=אֶ֥ל כָּל־}}; {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=47|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=60|verse=2|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=3|verse=12}} — при {{GHGheb|text=אֶת־}} (показателе аккузатива). Однако и более длинные слова соединяются маккефом с последующим односложным словом, например, {{GHGheb|text=הִתְהַלֶּךְ־נֹֽחַ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=6|verse=9}}, {{GHGheb|text=וַֽיְהִי־כֵֽן}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=7}}; или два многосложных слова, например, {{GHGheb|text=שִׁבְעָֽה־עָשָׂר|translate=семнадцать}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=7|verse=11}}. Ср. греческие проклитики {{langi|grc|ἐν}}, {{langi|grc|ἐκ}}, {{langi|grc|εἰς}}, {{langi|grc|εἰ}}, {{langi|grc|ὡς}}, {{langi|grc|οὐ}}, которые теряют свое ударение при соединении с последующим словом.}}

{{GHGmargin-letter|16|c}}
2. Ме́тег ({{GHGheb|text=מֶ֫תֶג|translate=уздечка}}) — маленькая вертикальная черточка снизу, слева от гласной, чаще всего указывает на место вторичного ударения по отношению к главному ударению, отмеченному акцентом. Он используется также в других случаях для указания на то, что в данном слоге гласный не следует «проглатывать», но произносить его полнозвучно (отсюда другие названия метега: ''маари́х'', т. е. {{GHGtranslate|удлинитель}}, и {{GHGterm|гая́}}, т. е. {{GHGtranslate|повышение}} тона, а именно: {{GHGterm|большая гая}} — с долгими гласными, в остальных случаях — {{GHGterm|малая гая}}&lt;ref&gt;В качестве источника вышеизложенного см. обстоятельное изложение Бера: S. Baer, {{GHGcite|title=Mèthĕg-Setzung nach ihren überlieferten Gesetzen}}, в {{nowrap|A. Merx}} {{GHGcite|title=Archiv für die wissenschaftl. Erforschung des A. Test.}}, Heft I, Halle, 1867, S. 56 ff., и Heft II, 1868, p. 194 ff.; Baer and Strack, {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, S. 30 ff.&lt;/ref&gt;).

{{GHGmargin-letter|16|d}}
{{fs|90%|
При более подробном рассмотрении следует различать: 1. {{GHGterm|легкий метег}}. Он, в свою очередь, подразделяется на: ''a)'' обычный метег, отмечающий вторичное ударение, как правило, во втором (открытом) предударном слоге, например {{GHGheb|text=הָֽאָדָ֫ם}} (ср. также такие случаи, как {{GHGheb|text=מֶֽלֶךְ־צֹר}}), но также и в третьем, если второй слог закрыт, например {{GHGheb|text=הָֽאַרְבָּעִ֫ים}} (ср. также {{GHGheb|text=עֶֽבֶד־הַמֶּלֶךְ}}); если же и третий слог не допускает постановки метег, то даже в четвертом (открытом) предударном слоге. Этот метег может быть повторен в четвертом предударном слоге, если он уже стоит во втором, например {{GHGheb|text=שָֽׁבֻעֹ֥תֵיכֶ֫ם}}. Наконец, он всегда ставится под гласной открытого конечного слога перед словом, соединенным с ним маккефом, если начальный слог этого слова не имеет ни ударения, ни метега (например {{GHGheb|text=בְּנֵֽי־יִשְׂרָאֵל}}, но {{GHGheb|text=רִשְׁפֵי־קָ֑שֶׁת}}, {{GHGheb|text=לֹא־אֶֽהְיֶה}}). Он ставится также перед словом, начинающимся со шва перед ударным слогом, например {{GHGheb|text=מִֽי־לְךָ֫}}, {{GHGheb|text=שְׁלֹמֹֽה־בְנִ֫י}} и т. д., чтобы избежать трактовки шва как немого.}}

{{GHGmargin-letter|16|e}}
{{fs|90%|
Обычный {{GHGterm|легкий метег}} не ставится у подвижного {{GHGterm|копулятивного}} {{GHGheb|text=וּ}}; соответственно, ''не'' {{GHGheb|text=וּֽבָנִים}} и т. д., также ''не'' {{GHGheb|text=וּֽבְנֵי}} и т. д., в противоположность ''b'', α; но {{GHGheb|text=וּֽזֲהַב}} и т. д., согласно ''b'', δ (см. {{GHGpar|10|g}} ''b'').}}

{{GHGmargin-letter|16|f}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
b) {{GHGterm|твердый}}, или {{GHGterm|незаменимый метег}}:
:: α) под всеми долгими гласными (за частичным исключением копулятивного {{GHGheb|text=וּ}}, см. выше), если за ними следует подвижное шва с последующим ударным слогом, например {{GHGheb|text=יִֽרְאוּ}}, {{GHGheb|text=יִֽשְׁנוּ}} и т. д.;

:: β) для обозначения долготы гласного в закрытом слоге непосредственно перед маккефом, например {{GHGheb|text=שָֽׁת־לִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=25}} (не {{GHGpron|šŏth-li}}); следовательно, также в {{GHGheb|text=כֹּֽל־}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=138|verse=2}} и {{GHGheb|text=אֵֽת־}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=41|verse=26}} (вместо {{GHGheb|text=כָּל־}} и {{GHGheb|text=אֶת־}}; ср. также {{GHGheb|text=מֵאֵֽת־}} {{GHGbible-ref|book=Jo|chapter=15|verse=18}} и т. д.);

:: γ) при цере, ставшем безударным вследствие ретракции ударения, чтобы предотвратить его чтение как сегола, например {{GHGheb|text=אֹ֫הֵֽב דָּ֑עַת}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=12|verse=1}} (не {{GHGpron|ʾohĕbh}});

:: δ) со всеми гласными перед хатефами, например {{GHGheb|text=יַֽעֲמֹד}}, {{GHGheb|text=צֹֽעֲקִים}} и т. д. (если только следующая согласная не имеет дагеша, как {{GHGheb|text=יִקֳּבֶ֫נּוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=62|verse=2}}, поскольку усиление посредством {{GHGterm|дагеша}} исключает удлинение гласного метегом); так же в примерах, обсуждаемых в {{GHGpar|28|c}}, где краткий гласный занял место хатефа, как в {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} и т. д.;

:: ε) в префиксе всех форм глаголов {{GHGheb|text=הָיָה|translate=быть}} и {{GHGheb|text=חָיָה|translate=жить}}, в которых {{GHGheb|text=ה}} и {{GHGheb|text=ח}} имеют немое шва, например {{GHGheb|text=יִֽהְיֶה}}, {{GHGheb|text=תִּֽחְיֶה}} ({{GHGpron|jih-jè}}, {{GHGpron|tiḥ-jè}}) и т. д.; см. {{GHGpar|63|q}};

:: ζ) при камеце в формах множественного числа слова {{GHGheb|text=בַּ֫יִת|translate=дом}} (так {{GHGheb|text=בָּֽתִּ֫ים}} {{GHGpron|bâttím}}, см. {{GHGpar|96}}), а также в {{GHGheb|text=אָֽנָּ֫ה}}&lt;ref&gt;Обычно встречается написание {{GHGheb|text=אָֽנָּ֫א}} с ударением на каждом из двух слогов, хотя, по мнению Кимхи, ударение следует ставить на первом слоге. Примеры этого написания и такой постановки ударения см. в {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=38|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Jon|chapter=1|verse=14}}, {{GHGbible-ref|book=Jon|chapter=4|verse=2|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=116|verse=4}}.&lt;/ref&gt; {{GHGtranslate|пожалуйста!}}, чтобы не допустить чтения {{GHGpron|bŏttím}}, {{GHGpron|ŏnnā}}.

Каждый тип лёгкого метега при определённых условиях может переходить в соединительный акцент, например {{GHGheb|text=בָּ֣תִּים}} {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=34|verse=11}} и т. д.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|16|g}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
2. {{GHGterm|Тяжелый метег}} (гая в более узком смысле) употребляется преимущественно там, где необходимо отчетливо обозначить краткий гласный или начальное шва:

: a) когда артикль или префиксы {{GHGheb|text=ב}}, {{GHGheb|text=כ}}, {{GHGheb|text=ל}} имеют патах и стоят перед согласной без дагеша, несущей шва, например {{GHGheb|text=הַֽמְסִלָּה}}, {{GHGheb|text=לַֽמְסִלָּה}} и т. д. Метег, однако, не ставится перед {{GHGheb|text=יְ}} (в таких случаях и {{GHGheb|text=וַ}} обычно остается без метега, за исключением {{GHGheb|text=וַֽיְהִי}} и {{GHGheb|text=וַֽיְחִי}}, когда они стоят перед {{GHGterm|маккефом}} или имеют пашту), а также перед ударным слогом, рядом с обычным {{GHGterm|метегом}} (ни перед ним, ни после него) и в словах, соединенных с последующим словом соединительным акцентом;

: b) при вопросительной частице {{GHGheb|text=הַ}} с патахом, например {{GHGheb|text=הַֽאֵלֵךְ}}; метег, однако, не ставится перед {{GHGheb|text=יְ}}, при сильном дагеше или перед ударным слогом. Если за {{GHGheb|text=הַ}} следует шва и далее безударный слог, Бэр помещает метег справа от патаха, например {{GHGheb|text=הֽ͏ַבְרָכָה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=38}} (в изд. Mant. и Ginsb.: {{GHGheb|text=הַֽב׳}});

: c) когда артикль имеет патах или сеголь и стоит перед гортанной, не принимающей дагеш, например {{GHGheb|text=הַֽחַיִּים}}, {{GHGheb|text=הֶֽהָרִים}}.

Так называемая {{GHGterm|шва-гая}} (-ְֽ) играет особенно важную роль в акцентуации {{GHGheb|text=תא״ם}} для музыкального воспроизведения; она преимущественно встречается в словах, где главное ударение отмечено разделительным акцентом,  если ему не предшествует соединительный акцент, например {{GHGheb|text=וְֽהָיָ֗ה}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=1|verse=3}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|16|h}}
{{fs|90%|3. {{GHGterm|Эвфоническая гая}} указывает на необходимость отчетливого произнесения тех согласных, которые при утрате ударения или в конечном слоге могли бы выпадать, например {{GHGheb|text=וַיִּשָּ֫בַֽע לוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=24|verse=9}}; {{GHGheb|text=פַּדֶּ֫נָֽה אֲרָם}} (во избежание зияния) {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=28|verse=2|hidebook=1}}; ср. также {{GHGheb|text=רֽוּחַֽ־אֵל}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=33|verse=4}}; {{GHGheb|text=תַּֽדְשֵׁא}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=11}}.}}

{{GHGmargin-letter|16|i}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Метег указывает на правильное произношение (особенно в случаях, перечисленных в 1, ''b'', ''a''), позволяя различать ''ā'' и ''ŏ'' (за исключением случая, отмеченного в {{GHGpar|9|v}}, ''b''), а также ''î'' и ''ĭ''. Так, например, {{GHGheb|text=אָֽכְלָ֫ה}} {{GHGpron|ʾā-kh&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lā}} «ела», но {{GHGheb|text=אָכְלָ֫ה}} {{GHGpron|ʾŏkhlā}} «еда», поскольку {{GHGheb|text=־ָ}} здесь стоит в безударном закрытом слоге и потому должен передавать краткий гласный; аналогично {{GHGheb|text=יִֽרְא֫וּ}} {{GHGpron|jî-r&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ʾû}} «боятся», но {{GHGheb|text=יִרְא֫וּ}} {{GHGpron|jirʾû}} «видят», {{GHGheb|text=יִֽשְׁנ֫וּ}} «спят», но {{GHGheb|text=יִשְׁנ֫וּ}} «повторяют».

Еврейские грамматики, однако, не рассматривают слоги, удлиненные метегом, как открытые, а считают, что в таких формах, как {{GHGheb|text=אָֽכְלָה}}, шва является немым и относится к предшествующей гласной; см. Baer, {{GHGcite|title=Thorat ʾEmeth}}, S. 9; Merx, {{GHGcite|title=Archiv}}, I, S. 60, Anm. 1; особенно {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, S. 13.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>jn36lm0sghsn8psx9xcxnabuwiaho4j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Китайский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1215791</id>
    <revision>
      <id>5728239</id>
      <parentid>5694885</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728239</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="89" sha1="jthmv63t26gontc4ttki746jmhqf96w" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Китай]]</text>
      <sha1>jthmv63t26gontc4ttki746jmhqf96w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/17</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1215953</id>
    <revision>
      <id>5728172</id>
      <parentid>5702468</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728172</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15426" sha1="ahm5jx65qt70ofggd7q4scdvolqw2eh" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Кере и кетив. Масора marginalis и finalis
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|17|К&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;ре и к&lt;sup&gt;е&lt;/sup&gt;тив. Масора marginalis и finalis}}

{{fs|90%|По поводу кере и кетив см. Ginsburg, {{GHGcite|title=Intr.}}, p. 183 ff.}}

{{GHGmargin-letter|17|a}}
1. На полях рукописей и изданий Танаха нередко приводятся более ранние ({{GHGpar|3|c}}) варианты чтения, называемые {{GHGheb|text=קְרֵי}}&lt;ref&gt;По поводу необходимости огласовывать {{GHGheb|text=קְרֵי}} как пассивное причастие {{nowrap|1=( = {{GHGterm|legendum|lang=la}})}} вместо {{GHGheb|text=קְרִי}} Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ri, принятого ранее (которое представляет собой форму прошедшего времени = {{GHGterm|lectum est|lang=la}}), см. Kautzsch, {{GHGcite|title=Gramm. des Bibl.-Aram.}}, p. 81, Note.&lt;/ref&gt; ({{GHGtranslate|следует читать}}). Согласно еврейской традиции, эти варианты считаются предпочтительными по сравнению с {{GHGheb|text=כְּתִיב}}, т. е. текстом, записанным в рукописи, и должны читаться вместо него.

В таких случаях гласные маргинального варианта ({{GHGterm|кере́}}) подставляются под согласные текста ({{GHGterm|кети́в}}). Поэтому необходимо различать оба способа чтения: при чтении кере согласные текста соединяются с гласными маргинального варианта; при чтении кетива используются гласные, принадлежащие самому тексту.

В таких случаях гласные маргинального варианта (''кере'') подставляются под согласные основного текста. Поэтому для правильного понимания необходимо различать оба чтения: чтобы прочитать вариант кере, следует соединить согласные текста с гласными маргинального чтения; для чтения ''кетив'' используются собственные гласные текста.

Так, в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=42|verse=6}} в тексте стоит {{GHGheb|text=אֲנַוְּ}}, тогда как на полях указано {{GHGheb|text=אנחנו קרי}}. Соответственно, в тексте читается {{GHGheb|text=אֲנוּ}} (или, согласно еврейской традиции, {{GHGheb|text=אָנוּ}}) «мы», тогда как маргинальное чтение — {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}}.

Маленький кружок (''circellus'') или звездочка в тексте служат указанием на наличие маргинального чтения.

{{GHGmargin-letter|17|b}}
2. Слова или согласные, которые при чтении должны опускаться и потому остаются без огласовки, называются {{GHGheb|text=כְּתִיב וְלֹא קְרֵי}} ({{GHGtranslate|scriptum et non legendum|ru=написанное, но не подлежащее чтению}}), например {{GHGheb|text=את}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=38|verse=16}}, {{GHGheb|text=אם}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=39|verse=12|hidebook=1}}, {{GHGheb|text=ידרך}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=51|verse=3|hidebook=1}}.

Напротив, слова, отсутствующие в тексте, но, согласно масоре, подлежащие вставке при чтении (на что указывают их гласные), называются {{GHGheb|text=קְרֵי וְלֹא כְּתִיב}}, например {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=8|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=31|verse=38}} (подробнее см. Strack, {{GHGcite|title=Prolegomena Critica}}, p. 85; {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, §§ 62, 64; Blau, {{GHGcite|title=Masoretische Untersuchungen}}, p. 49 ff.).

{{GHGmargin-letter|17|c}}
3. Для некоторых часто встречающихся слов, которые всегда читаются иначе, чем они написаны в кетиве, маргинальное кере не указывается каждый раз, а в тексте передаются лишь его гласные. Это так называемое {{GHGtranslate|qere perpetuum|ru=постоянное кере}} встречается, например, в следующих случаях: {{GHGheb|text=הִוא}} в Пятикнижии (кере {{GHGheb|text=הִיא}}) во всех местах, где {{GHGheb|text=הוא}} употребляется в значении женского рода ({{GHGpar|32|l}}); {{GHGheb|text=נַֽעֲרָ}} (кетив {{GHGheb|text=נער}}, кере {{GHGheb|text=נַֽעֲרָה}}) во всем еврейском (но не самаритянском) Пятикнижии, за исключением {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=22|verse=19}}.

Обычное сопоставление с греческими {{lang|grc|ὁ παῖς}} и {{lang|grc|ἡ παῖς}} или с русским «дитя» (для объяснения предполагаемого архаизма) неубедительно, поскольку в еврейском языке не обнаружено иных примеров слов общего рода. Скорее, написание {{GHGheb|text=נער}} вместо {{GHGheb|text=נערה}} отражает более древнюю орфографию, в которой конечная гласная (как, например, в {{GHGheb|text=קָטַלְתָּ}}) не обозначалась полностью; см. {{GHGpar|2|n}}.

К другим примерам относятся: {{GHGheb|text=יִשָּׂשכָר}} (кере {{GHGheb|text=יִשָּׂכָר}}) {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=30|verse=18}} и др. (см. Gesen., ''WB.'', а также Baer–Delitzsch, ''Genesis'', p. 84, и примечание к {{GHGpar|47|b}}); {{GHGheb|text=יְרֽוּשָׁלַ͏ִם}} (кере {{GHGheb|text=יְרֽוּשָׁלַ֫יִם}}), собственно {{GHGheb|text=יְרֽוּשָׁלֵם}}; {{GHGheb|text=יְהֹוָה}} (кере {{GHGheb|text=אֲדֹנָי|translate=Господь}}}), или (после {{GHGheb|text=אֲדֹנָי}}) {{GHGheb|text=יֱהֹוִה}} (кере {{GHGheb|text=אֱלֹהִים}}), собственно {{GHGheb|text=יַהְוֶה}} {{GHGpron|Jahwè}} (ср. {{GHGpar|102|m}} и примечание к {{GHGpar|135|q}}); по поводу {{GHGheb|text=שְׁנֵים}}, {{GHGheb|text=שְׁתֵּים}} вместо {{GHGheb|text=שְׁנֵי}}, {{GHGheb|text=שְׁתֵּי}}, см. {{GHGpar|97|d}}, в конце.

{{GHGmargin-letter|17|d}}
4. Масоретские комментарии к библейскому тексту подразделяются на следующие виды:

a) {{GHGterm|masora marginalis|ru=маргинальная масора}}, включающая:
:: α) {{GHGterm|masora (marginalis) magna|ru=большая маргинальная масора}}, располагаемую на верхних и нижних полях рукописей;
:: β) {{GHGterm|masora (marginalis) parva|ru=малая маргинальная масора}}, помещаемую между столбцами текста, а также справа или слева от них;

b) ''masora finalis'', помещаемую в конце отдельных книг (при этом Книги Самуила, Царей, Малых пророков, Эзры–Нехемии и Хроник рассматриваются как единые книги).

О всех трех типах см., в особенности, Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 423 ff., а также приложения (p. 983 ff.), содержащие масоретский трактат из санкт-петербургской рукописи 1009 г. н. э., и (p. 1000 ff.) — образцы ''masora parva'' и ''magna'' к двум главам.

{{GHGmargin-letter|17|e}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
В большинстве печатных изданий приводится лишь ''masora finalis'' (сведения о числе стихов, о середине книги и т. п.), а также лишь краткие выдержки из ''masora parva''. Приводимый ниже алфавитный список технических терминов (частью арамейских) и сокращений, при пользовании словарем, может служить достаточным введением в эту область. Более подробные сведения см. в приложении к изданию еврейского Танаха Тейле, S. 1222 ff.

{{GHGheb|text=אוֹת}} {{GHGtranslate|буква}}.

{{GHGheb|text=אֶלָּא}} {{GHGtranslate|nisi, но, за исключением}}.

{{GHGheb|text=אֶמְצַע}} {{GHGtranslate|середина}}.

{{GHGheb|text=אס״ף}} = {{GHGheb|text=אַתְנַח סוֹף פָּסוּק}} в выражении {{GHGheb|text=בְּלֹא אס״ף}} {{GHGtranslate|без атнаха или соф-пасук}}, т. е. хотя отсутствуют и атнах, и соф-пасук.

{{GHGheb|text=בְּ}} {{GHGtranslate|с}} (перед названиями гласных или акцентов), например {{GHGheb|text=קָ֫מֶץ בְּזָקֵף}} {{GHGtranslate|камец с закефом [вместо патаха]}} ({{GHGpar|29|i}}).

{{GHGheb|text=ב׳}} как числительное в выражениях типа {{GHGheb|text=ב׳ טְעָמִים}} {{GHGtranslate|два акцента}}.

{{GHGheb|text=במקצת}}, см. {{GHGheb|text=מִקְצָת}}.

{{GHGheb|text=בנ״א}} = {{GHGheb|text=בְּנוּסְחָא אַחֲרֵינָא}} (арам.) {{GHGtranslate|в другой версии}}; мн. ч. {{GHGheb|text=בְּנוּסְחָן אַחֲרֵינָן}}.

{{GHGheb|text=בס״א}} = {{GHGheb|text=בִּסְפָרִים אֲחֵרִים}} {{GHGtranslate|в других книгах}}.

{{GHGheb|text=בָּתַר}} (арам.) {{GHGtranslate|после}}.

{{GHGheb|text=דָּגּוּשׁ}}, ж. р. {{GHGheb|text=דְּגוּשָׁה}} {{GHGtranslate|с дагешем}} (или с маппиком).

{{GHGheb|text=דַּף}} {{GHGtranslate|лист, страница}}.

{{GHGheb|text=זְעֵיר}}, ж. р. {{GHGheb|text=זְעֵירָא}} (арам.) {{GHGtranslate|малый}}.

{{GHGheb|text=חוֹל}} {{GHGtranslate|будничный, не священный}} (например, {{GHGheb|text=אֲדֹנַי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=2}} не как имя Бога).

{{GHGheb|text=חוּץ}} {{GHGtranslate|кроме}}.

{{GHGheb|text=חָסֵר}} {{GHGtranslate|с неполным написанием}}; также {{GHGtranslate|отсутствующий}}, например {{GHGheb|text=ח׳ א׳}} {{GHGtranslate|алеф опущен}}.

{{GHGheb|text=טַ֫עַם}} {{GHGtranslate|акцент}} (ср. {{GHGheb|text=ב}}); {{GHGheb|text=טָעַם}} в Hiphil {{GHGtranslate|выпевать акцент}}.

{{GHGheb|text=יַתִּיר}} {{GHGtranslate|избыточный}}.

{{GHGheb|text=כַּאן}} {{GHGtranslate|здесь}}.

{{GHGheb|text=כְּלָל}} (арам.) {{GHGtranslate|целое, совокупность}}; как наречие {{GHGtranslate|в общем}}.

{{GHGheb|text=ל׳}} = {{GHGheb|text=לֵית}} (арам., из {{GHGheb|text=לָא אִית}} {{GHGtranslate|нет}}): данной формы нет в других местах.

{{GHGheb|text=מְדוּיָּק}} {{GHGtranslate|точно выверенный}}.

{{GHGheb|text=מָלֵא}} {{GHGtranslate|полный}} (т. е. с полным написанием, {{GHGterm|plene}}).

{{GHGheb|text=מִלְּמַ֫טָּה}} {{GHGtranslate|ниже}} = {{GHGheb|text=מִלְּרַע}} ({{GHGpar|15|c}}).

{{GHGheb|text=מִלְמַ֫עְלָה}} {{GHGtranslate|выше}} = {{GHGheb|text=מִלְעֵיל}} ({{GHGpar|15|c}}).

{{GHGheb|text=מְנוּזָּרוֹת}} {{GHGtranslate|отделенные}} — особые нун перед {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=107|verse=23}} ff. ({{GHGpar|5|n}}).

{{GHGheb|text=מִקְרָא}} {{GHGtranslate|Писание, Танах}}.

{{GHGheb|text=מִקְצָת}} {{GHGtranslate|часть}}.

{{GHGheb|text=נָח}}, ж. р. {{GHGheb|text=נָחָה}} {{GHGtranslate|quiescent, непроизносимый}}.

{{GHGheb|text=נֶעְלָם}} {{GHGtranslate|скрытый}} (сохраняется лишь в орфографии).

{{GHGheb|text=נִקּוּד}} {{GHGtranslate|огласовка}}. {{GHGheb|text=נָקוּד}} {{GHGtranslate|огласованный}}.

{{GHGheb|text=ס״א}}, см. {{GHGheb|text=בְּ}}.

{{GHGheb|text=סִימָן}}  {{GHGtranslate|{{langi|grc|σημεῖον}}, знак}}, в частности {{GHGtranslate|vox memorialis}} {{GHGtranslate|мнемоника}}.

{{GHGheb|text=סך׳}} = {{GHGheb|text=סְכוּם}} {{GHGtranslate|общее число}}.

{{GHGheb|text=ס״ף}} = {{GHGheb|text=סוֹף פָּסוּק}} ({{GHGpar|15|f}}).

{{GHGheb|text=עַמּוּד}} {{GHGtranslate|столбец, колонка}}.

{{GHGheb|text=פָּסוּק}} {{GHGtranslate|стих}}.

{{GHGheb|text=פִּסְקָא}} {{GHGtranslate|промежуток}}; особенно в выражении {{GHGheb|text=פ׳ בְאֶמְצַע פָּסוּק}} {{GHGtranslate|промежуток в середине стиха}}, например {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=35|verse=22}}; см. H. Grätz, {{GHGcite|title=Monatschrift für Gesch. u. Wiss. des Judentums}}, 1878, S. 481 ff.; H. Strack, ibid. 1879, S. 26 ff.

{{GHGheb|text=ק׳}} = {{GHGheb|text=קְרֵי}}, см. выше, ''c''.

{{GHGheb|text=קֳדָם}} {{GHGtranslate|до}}.

{{GHGheb|text=קָמוּץ}}, ж. р. {{GHGheb|text=קְמוּצָה}} {{GHGtranslate|с камецем}}.

{{GHGheb|text=קוֹרֵא}} {{GHGtranslate|читающий}}.

{{GHGheb|text=רַבְּתָא}}, {{GHGheb|text=רַבְּתָה}}, {{GHGheb|text=רַבָּתִי}} (арам.) {{GHGtranslate|большая}}.

{{GHGheb|text=תֵּיבָה}} {{GHGtranslate|слово}}.

{{GHGheb|text=תְּלוּיָה}} {{GHGtranslate|suspensa, подвешенная}} ({{GHGpar|5|n}}, 3).

{{GHGheb|text=תְּרֵי}} (арам.) {{GHGtranslate|два}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>ahm5jx65qt70ofggd7q4scdvolqw2eh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/18</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1216047</id>
    <revision>
      <id>5728173</id>
      <parentid>5702575</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728173</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="773" sha1="duigy7vmnteads6chqua0asaj39emec" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = 
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{heading|24|ГЛАВА II}}
{{heading|24|Особенности и изменения звуков. Слог и ударение}}

{{GHGpar-heading|18}}

Изменения в формах различных частей речи отчасти обусловлены свойствами отдельных классов звуков и их влиянием на слогообразование, а отчасти — общими языковыми закономерностями, связанными со слогообразованием и ударением.

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>duigy7vmnteads6chqua0asaj39emec</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/19</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1216051</id>
    <revision>
      <id>5728174</id>
      <parentid>5705632</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728174</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16615" sha1="55c13kek37m8yy5bztzym9ecnfsxdpx" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Изменения согласных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|19|Изменения согласных}}

{{GHGmargin-letter|19|a}}
Изменения, возникающие при словообразовании и словоизменении, а также под влиянием эвфонии, структуры слова и исторических факторов, выражаются в чередовании, ассимиляции, выпадении, эпентезе и спирантизации.

'''1.''' ''Чередование''&lt;ref&gt;См. Barth, {{GHGcite|title=Etymologische Forschungen}}, Lpz. 1893, p. 15 ff. („Lautverschiebungen“).&lt;/ref&gt; может наблюдаться среди согласных, которые являются либо ''гоморганными'', либо ''гомогенными'' (см. {{GHGpar|6|q}}), например, {{GHGheb|text=עָלַץ}}, {{GHGheb|text=עָלַס}}, {{GHGheb|text=עָלַז|translate=ликовать}}, {{GHGheb|text=לָאָה}}, {{GHGheb|text=לָהָה}}, арам. {{GHGheb|text=לְעָא|translate=уставать}}, {{GHGheb|text=לָחַץ}} и {{GHGheb|text=נָחַץ|translate=давить}}, {{GHGheb|text=סָגַר}} и {{GHGheb|text=סָכַר|translate=закрывать}}, {{GHGheb|text=מָלַט}} и {{GHGheb|text=פָּלַט|translate=убегать}}. Со временем, отчасти под влиянием арамейского языка, более твердые и резкие звуки нередко переходили в более мягкие, например, {{GHGheb|text=צָחַק}} → {{GHGheb|text=שָׂחַק|translate=смеяться}}, {{GHGheb|text=גָּעַל}} → {{GHGheb|text=גָּאַל|translate=отвращаться}}, а сибилянты — в соответствующие смычные: {{GHGheb|text=ז}} → {{GHGheb|text=ד}}, {{GHGheb|text=שׁ}} → {{GHGheb|text=ת}}, {{GHGheb|text=צ}} → {{GHGheb|text=ט}}. В ряде случаев это так называемое сглаживание, по-видимому, представляет собой возврат к более ранней стадии произношения.

Однако чередование согласных относится скорее к лексикографической трактовке корней,&lt;ref&gt;См. в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}} предварительные замечания о некоторых согласных.&lt;/ref&gt; нежели к области грамматической флексии. К последней, однако, относятся: ''a'') чередование {{GHGheb|text=ת}} и {{GHGheb|text=ט}} в форме {{GHGterm|Hithpaʿēl}} ({{GHGpar|54|b}}); ''b'') чередование {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} в глаголах типа {{GHGheb|text=פ״י}} ({{GHGpar|69}}), ср. {{GHGheb|text=יָלַד}} вместо {{GHGheb|text=וָלַד}}, и т. д.

{{GHGmargin-letter|19|b}}

'''2.''' ''Ассимиляция'' обычно имеет место, когда согласный, закрывающий слог, сливается с начальным согласным следующего слога и образует с ним удвоенный (усиленный) звук, как, например, в лат. ''illustris'' из ''inlustris'', ''affero'' из ''adfero'', и в греч. {{langi|grc|συλλαμβάνω}} из {{langi|grc|συνλαμβάνω}}. В иврите ассимиляции подвергаются:

{{GHGmargin-letter|19|c}}
''a'') чаще всего {{GHGheb|text=נ}}, напр. {{GHGheb|text=מִשָּׁם|translate=оттуда}} (из ''min-šām''), {{GHGheb|text=מִזֶּה|translate=от этого}} (из ''min-zè''), {{GHGheb|text=יִתֵּן|translate=он дает}} (из ''jintēn''). {{GHGheb|text=נ}} ''не'' ассимилируется после префикса {{GHGheb|text=לְ}}, напр. {{GHGheb|text=לִנְגֹּף}}; как правило, не ассимилируется перед гортанными (за исключением отдельных случаев перед {{GHGheb|text=ח}}); не ассимилируется, когда он является третьим согласным корня, напр. {{GHGheb|text=שָׁכַ֫נְתָּ}} (ср., однако, {{GHGheb|text=נָתַ֫תָּ}} из ''nāthántā''), за исключением случая, когда за ним следует еще один {{GHGheb|text=נ}} (см. {{GHGpar|44|o}}); а также не ассимилируется в некоторых отдельных случаях, напр. {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=33|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=29|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=58|verse=3|hidebook=1}} (всегда в главной паузе). По поводу форм {{GHGheb|text=הִנְדֹּף}} и {{GHGheb|text=תִּנְדֹּף}} ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=3}}) см. {{GHGpar|51|k}} и {{GHGpar|66|f}}.

{{GHGmargin-letter|19|d}}
''b'') реже и лишь в особых случаях — с {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=ת}}, {{GHGheb|text=ד}}, напр. {{GHGheb|text=יִקָּח|translate=он берет}} (вместо ''jilqaḥ''); {{GHGheb|text=מִדַּבֵּר}} вместо ''mithdabbēr''; {{GHGheb|text=יִטַּמָּא}} вместо ''jithṭammā''; {{GHGheb|text=תִּכּוֹנֵן}} вместо ''tithkônēn''; {{GHGheb|text=תִּנַּשֵּׂא}} вместо {{GHGheb|text=תִּתְנַשֵּׂא}}; {{GHGheb|text=אַחַ֫ת}} вместо ''ʾaḥadt''. В {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=4|verse=19}} вместо {{GHGheb|text=לָלַת}} следует, по-видимому, читать {{GHGheb|text=לָלֶ֫דֶת}}.

{{GHGmargin-letter|19|e}}
''c'') в отдельных случаях — с {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}, напр. {{GHGheb|text=אָֽנָּא|translate=пожалуйста!}}, если оно происходит из {{GHGheb|text=אָהּ נָא}}; а также {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}, по большей части перед сибилянтами в глагольных формах, перечисленных в {{GHGpar|71}}.

{{GHGmargin-letter|19|f}}
Во всех этих случаях на месте ассимилированного согласного в следующем согласном появляется сильный дагеш. Однако дагеш опускается, если согласный, подлежащий усилению, стоит в конце слова, так как в этом случае усиление менее заметно ({{GHGpar|20|l}}), напр. {{GHGheb|text=אַף|translate=нос}} (из ''ʾanp''), {{GHGheb|text=תֵּת|translate=давать}} (из ''tint'').

{{fs|90%|Более редки случаи, когда второй, более слабый согласный выпадает в произношении,&lt;ref&gt;Такое выпадение согласного часто неточно называют «регрессивной ассимиляцией».&lt;/ref&gt; вследствие чего предшествующий, более сильный согласный усиливается, т. е. получает дагеш, напр. {{GHGheb|text=קְטָלַ֫תּוּ}} из {{GHGheb|text=קְטָלַ֫תְהוּ}} ({{GHGpar|59|g}}). {{GHGheb|text=אֶסַּק}} из {{GHGheb|text=אֶסְלַק}} ({{GHGpar|66|e}}) является арамеизмом.}}

{{GHGmargin-letter|19|g}}
'''3.''' Полностью выпадают только слабые согласные, а именно сонанты {{GHGheb|text=נ}} и {{GHGheb|text=ל}}, гортанные {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}} и оба полугласных {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}. Такое выпадение происходит:

{{GHGmargin-letter|19|h}}
''a'') в начале слова (''афереза''). Выпадение происходит, когда слабые согласные ({{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=י}}, {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=נ}}) имеют шва, а не полную гласную, напр. {{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ|translate=мы}}, также {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}}; {{GHGheb|text=דַּע}} из {{GHGheb|text=וְדַע}}; {{GHGheb|text=קַח}} из {{GHGheb|text=לְקַח}}; {{GHGheb|text=גַּשׁ}} из {{GHGheb|text=נְגַשׁ}}; {{GHGheb|text=הִי}} из {{GHGheb|text=נְהִי}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=2|verse=10}}.

{{GHGmargin-letter|19|i}}
{{fs|90%|Афереза слабого согласного, имеющего при себе гласную, по-видимому, имеет место в {{GHGheb|text=רַד}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=19|verse=11}} из {{GHGheb|text=יָרַד}}; в {{GHGheb|text=תַּ֫תָּה}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=22|verse=41}} из {{GHGheb|text=נָתַ֫תָּה}}; в {{GHGheb|text=שׁוֹב}} вместо {{GHGheb|text=יָשׁוֹב}} {{GHGbible-ref|book=Je|chapter=42|verse=10}}; в {{GHGheb|text=קָח}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=17|verse=5}} из {{GHGheb|text=לָקַח}} и в {{GHGheb|text=קָחָם}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=11|verse=3}} из {{GHGheb|text=לְקָחָם}}, см. {{GHGpar|66|g}}, в конце. Однако, вероятно, все эти формы обусловлены ранними ошибками передачи текста.}}

{{GHGmargin-letter|19|k}}

''b'') в середине слова (''синкопа''), когда слабому согласному предшествует шва;&lt;ref&gt;Синкопа сильного согласного ({{GHGheb|text=ע}}) встречается в {{GHGheb|text=בִּי|translate=пожалуйста!}}, если только эта форма восходит к {{GHGheb|text=בְּעִי}} (см. {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}), а также в {{GHGheb|text=ונשׁקה}} {{GHGbible-ref|book=Am|chapter=8|verse=8}}, {{GHGterm|K&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;thîbh}} из {{GHGheb|text=וְנִשְׁקְעָה}} (ср. {{GHGheb|text=וְשָֽׁקְעָה}} {{GHGbible-ref|book=Am|chapter=9|verse=5|hidebook=1}}), и в {{GHGheb|text=בָּלָה}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=19|verse=3}} из {{GHGheb|text=בָּֽעֲלָה}} (ср. {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=15|verse=29|hidebook=1}}). Однако, возможно, формы {{GHGheb|text=ונשׁקה}} и {{GHGheb|text=בלה}} представляют собой лишь ошибки переписчика, как, несомненно, и {{GHGheb|text=כָאֹר}} {{GHGbible-ref|book=Am|chapter=8|verse=8}} вместо {{GHGheb|text=כַיְאֹר}} ({{GHGbible-ref|book=Am|chapter=9|verse=5|hidebook=1}}).&lt;/ref&gt; Так, в случае {{GHGheb|text=א}} (см. далее {{GHGpar|23|b}}–{{GHGpar|23|f|nonumber=1}} и {{GHGpar|68|b}}–{{GHGpar|68|k|nonumber=1}}), напр. {{GHGheb|text=מוּם}} из {{GHGheb|text=מְאוּם}} (обычно в подобных случаях {{GHGheb|text=א}} сохраняется в орфографии, напр. {{GHGheb|text=לִקְרַאת}} из {{GHGheb|text=לְקִרְאַת}}); часто также в случае {{GHGheb|text=ה}}, напр. {{GHGheb|text=לַמֶּ֫לֶךְ}} из {{GHGheb|text=לְהַמֶּ֫לֶךְ}} ({{GHGpar|23|k}}; {{GHGpar|35|n}}), {{GHGheb|text=יַקְטִיל}} из {{GHGheb|text=יְהַקְטִיל}} ({{GHGpar|53|a}}).

Синкопа {{GHGheb|text=א}}, имеющего шва, наблюдается в таких случаях, как {{GHGheb|text=בַּֽאדֹנָי}} из {{GHGheb|text=בַּֽאֲדֹנָי}} (см. {{GHGpar|102|m}}); {{GHGheb|text=וַאעְשִׁר}} {{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=11|verse=5}}.&lt;ref&gt;Frensdorff {{GHGcite|title=Ochla Wʾochla}}, p. 97 f., приводит список из сорока восьми слов с немым {{GHGheb|text=א}}.&lt;/ref&gt; О случаях полного выпадения {{GHGheb|text=א}} после артикля см. {{GHGpar|35|d}}.

Наконец, выпадение {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} в глаголах {{GHGheb|text=ל״ה}} ({{GHGpar|75|h}}) представляет собой частный случай синкопы.

О синкопе {{GHGheb|text=ה}} между двумя гласными см. {{GHGpar|23|k}}.

{{GHGmargin-letter|19|l}}
''c'') в конце слова (''апокопа''), напр. {{GHGheb|text=גִּלֹה}}, название города (ср. {{GHGheb|text=גִּֽילֹנִי|translate=гилонитянин}}); {{GHGheb|text=וַיַּרְא}} (с орфографическим сохранением полностью выпавшего {{GHGheb|text=א}}), и т. д. Об апокопе {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} в глаголах {{GHGheb|text=ל״ה}} см. {{GHGpar|24|g}} и {{GHGpar|75|a}}.

{{fs|90%|В ранние периоды развития языка засвидетельствованы и более радикальные случаи апокопы. К ним относится, в частности, редукция окончания женского рода {{GHGheb|text=־ַת|pron=ăth}} в {{GHGheb|text=־ָה|pron=ā}}, см. {{GHGpar|44|a}} и {{GHGpar|80|f}}.}}

{{GHGmargin-letter|19|m}}
{{GHGmargin-letter|19|m}}
'''4.''' Для облегчения произношения иногда добавляется начальный вспомогательный звук — ''протетический алеф'' (''Alef protheticum'')&lt;ref&gt;В оригинале употребляется термин ''простетический алеф'' (''Alef prostheticum'') как традиционное обозначение; ср. также ''протетический алеф'' (''Alef protheticum''), предложенный Nestle, {{GHGcite|title=Marginalien u. Materialien}}, Tübingen, 1893, p. 67 ff. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; с соответствующей гласной в начале слова, напр. {{GHGheb|text=אֶזְרוֹעַ}} и {{GHGheb|text=זְרוֹעַ|translate=рука}} (ср. {{langi|grc|χθές}}, {{langi|grc|ἐχθές}}; лат. ''spiritus'', фр. ''esprit'').

Протетический {{GHGheb|text=ע}}, возможно, встречается в {{GHGheb|text=עַקְרָב|translate=скорпион}}; ср. араб. عُصْفُور ''ʿuṣfûr'' «птица» (основа صفر ''ṣafara'').

{{GHGmargin-letter|19|n}}
'''5.''' ''Метатеза''&lt;ref&gt;См. Barth, {{GHGcite|title=Etymologische Studien}}, Lpz. 1893, p. 1 ff.; Königsberger, в {{GHGcite|title=Zeitschrift f. wissenschaftliche Theologie}}, 1894, p. 451 ff.&lt;/ref&gt; в грамматике редка, напр. {{GHGheb|text=הִשְׁתַּמֵּר}} из {{GHGheb|text=הִתְשַׁמֵּר}} ({{GHGpar|54|b}}), ради благозвучия; чаще встречается в лексике, напр. {{GHGheb|text=כֶּ֫בֶשׂ}} и {{GHGheb|text=כֶּ֫שֶׂב|translate=овца}}, {{GHGheb|text=שִׂמְלָה}} и {{GHGheb|text=שַׂלְמָה|translate=платье (одежда)}}; преимущественно при сибилянтах и сонантах.

{{GHGmargin-letter|19|o}}
'''6.''' ''Спирантизация'' наблюдается, напр., в {{GHGheb|text=כּוֹכָב|translate=звезда}} из ''kaukabh = kawkabh'' из ''kabhkabh'' (ср. сир. ''raurab = rabrab''); {{GHGheb|text=טֽוֹטָפוֹת|translate=филактерии}} из ''ṭaphṭāphôth''; по распространенному мнению — также в {{GHGheb|text=אִישׁ|translate=человек, мужчина}} из ''ʾinš'', ср., однако, {{GHGpar|96}}.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>55c13kek37m8yy5bztzym9ecnfsxdpx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Лубны — своеобразный глухой город (Хлебников)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1217396</id>
    <revision>
      <id>5728204</id>
      <parentid>5699815</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:48:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Лубны]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728204</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6011" sha1="2xp5r8e2wgu78ocbt9yspy25bpdrw5d" xml:space="preserve">&lt;div class='text'&gt;
== [https://archive.org/details/1986_20220903/page/699/mode/1up 235] ==

Лубны — своеобразный глухой город.

Белое, высокое здание суда, подымающее власть высоко над жителями города &lt;нрзб.&gt;, в садах качающиеся еврейки в гамаках, кругом села великороссов, говорящих по-малорусски, но помнящих об единой Руси, так как их деды жили и родились на севере; лукаво смотрят их лица на каждого нового пришельца, желая понять, кто он — враг или друг.

Здесь благословенный отличный воздух, луга и поля, река Сула славится своим здоровьем, а подите — люди умирают не только от старости, но и от частой чахотки. И пожары. В русских столицах, где тройка черных или золотистых одноцветных крепких &lt;нрзб.&gt; коней, изгибая красивые морды, несет древних воинов, в так же изогнутых шлемах, на войну с огнем, сквозь быстро собирающуюся по бокам толпу, и старая битвенная судорога их движений, напоминая о войнах, волнует сердца, — там не то, &lt;нрзб.&gt; и полководец этой битвы скачет впереди с трубой в руке и бросает звонкие повеления.

Но здесь пожары так часты, как нигде. Они всегда происходят ночью.

Гневные, властные и торжественные реют над городом звуки трубы, то отдаленные, то страшно близкие, нарастая в силе. Они преследуют вас, они разыщут вас везде, в каком бы уголке города вы бы ни спрятались. Они, помимо слов, говорят, что ваш долг быть там. И властнее слов собирают жителей к пожарищу.

Настойчивость этих гневных звуков ужасна. Они проходят вашу душу, вы не знаете в вашей душе преград для них. Вы знаете, что в день страшного суда вы проснетесь под эти трубы.

— Горит, — отвечают в этот миг прохожие и устремляются вперед. Тотчас какой-то ветер подымается по городу, начинается суматоха: лают собаки, бегут люди, и слышен топот ног и крики. Эти трубы не знают вас, с вашими личными страстями, но они знают люд и гнут его волю, как змею, и бросают для победы над огнем.

— Проснитесь, — говорят они, — восстал огонь, усмирите его, бросьте снова связанного и скованного в клетку. Ему пора не настала; это еще не последняя схватка огня и люда. Еще не время укротить зверя.

Я долго думал о неизмеримости величия их, я знал, что все, что есть, — есть только письмена; и старался понять их, ведь осязание числа есть великий переводчик не имеющих никакого родства языков.

В тоскующих и грозных, в них на каком-то языке виделось зерно воскрешения мертвых.

И в грозном гуле этих звуков, углом подымающихся над миром, падающих с неба на мир лавой, скрыт&lt;о&gt; обещание про день огня победителя, в них скрыты предтеча и знаменье, милое сердцу народа. Огневая ли природа усопших, дальние ли объятия смерт&lt;и&gt; солнца? Ведь живое более походит на землю, чем мертвое. И схватка огня и земли, увенчанная победой огня, раскрывшего крышки земных гробов и сожегшего их, что как &lt;нрзб.&gt; волнует вас после &lt;нрзб.&gt;.

Он придет, этот гневный вождь — красный багряный огонь.

Если смерть — разлука огня и земного воска, то здесь слышится возврат огневого человечества.

Да, я долго не мог забыть тоскующий гул этих труб.

Да, в такую ночь хорошо бродить одиноким путником, ожидая страшного суда. Но послушайте тогда, как снова грозно завывают трубы: «Нужно бросить обратно в темницу».

1912—1913
&lt;/div&gt;

== [https://archive.org/details/1986_20220903/page/699/mode/1up Примечания] ==

НП, 310. Во второй пол. 1909 — нач. 1910 г. семья Хлебниковых жила в г. [[w:Лубны|Лубны]] Полтавской губ., где их навещал Хл.

[[Категория:Лубны]]</text>
      <sha1>2xp5r8e2wgu78ocbt9yspy25bpdrw5d</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728205</id>
      <parentid>5728204</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:49:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Велимир Хлебников]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728205</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6068" sha1="ag83surxvmhsbp21h4obx30c8wkjrn2" xml:space="preserve">&lt;div class='text'&gt;
== [https://archive.org/details/1986_20220903/page/699/mode/1up 235] ==

Лубны — своеобразный глухой город.

Белое, высокое здание суда, подымающее власть высоко над жителями города &lt;нрзб.&gt;, в садах качающиеся еврейки в гамаках, кругом села великороссов, говорящих по-малорусски, но помнящих об единой Руси, так как их деды жили и родились на севере; лукаво смотрят их лица на каждого нового пришельца, желая понять, кто он — враг или друг.

Здесь благословенный отличный воздух, луга и поля, река Сула славится своим здоровьем, а подите — люди умирают не только от старости, но и от частой чахотки. И пожары. В русских столицах, где тройка черных или золотистых одноцветных крепких &lt;нрзб.&gt; коней, изгибая красивые морды, несет древних воинов, в так же изогнутых шлемах, на войну с огнем, сквозь быстро собирающуюся по бокам толпу, и старая битвенная судорога их движений, напоминая о войнах, волнует сердца, — там не то, &lt;нрзб.&gt; и полководец этой битвы скачет впереди с трубой в руке и бросает звонкие повеления.

Но здесь пожары так часты, как нигде. Они всегда происходят ночью.

Гневные, властные и торжественные реют над городом звуки трубы, то отдаленные, то страшно близкие, нарастая в силе. Они преследуют вас, они разыщут вас везде, в каком бы уголке города вы бы ни спрятались. Они, помимо слов, говорят, что ваш долг быть там. И властнее слов собирают жителей к пожарищу.

Настойчивость этих гневных звуков ужасна. Они проходят вашу душу, вы не знаете в вашей душе преград для них. Вы знаете, что в день страшного суда вы проснетесь под эти трубы.

— Горит, — отвечают в этот миг прохожие и устремляются вперед. Тотчас какой-то ветер подымается по городу, начинается суматоха: лают собаки, бегут люди, и слышен топот ног и крики. Эти трубы не знают вас, с вашими личными страстями, но они знают люд и гнут его волю, как змею, и бросают для победы над огнем.

— Проснитесь, — говорят они, — восстал огонь, усмирите его, бросьте снова связанного и скованного в клетку. Ему пора не настала; это еще не последняя схватка огня и люда. Еще не время укротить зверя.

Я долго думал о неизмеримости величия их, я знал, что все, что есть, — есть только письмена; и старался понять их, ведь осязание числа есть великий переводчик не имеющих никакого родства языков.

В тоскующих и грозных, в них на каком-то языке виделось зерно воскрешения мертвых.

И в грозном гуле этих звуков, углом подымающихся над миром, падающих с неба на мир лавой, скрыт&lt;о&gt; обещание про день огня победителя, в них скрыты предтеча и знаменье, милое сердцу народа. Огневая ли природа усопших, дальние ли объятия смерт&lt;и&gt; солнца? Ведь живое более походит на землю, чем мертвое. И схватка огня и земли, увенчанная победой огня, раскрывшего крышки земных гробов и сожегшего их, что как &lt;нрзб.&gt; волнует вас после &lt;нрзб.&gt;.

Он придет, этот гневный вождь — красный багряный огонь.

Если смерть — разлука огня и земного воска, то здесь слышится возврат огневого человечества.

Да, я долго не мог забыть тоскующий гул этих труб.

Да, в такую ночь хорошо бродить одиноким путником, ожидая страшного суда. Но послушайте тогда, как снова грозно завывают трубы: «Нужно бросить обратно в темницу».

1912—1913
&lt;/div&gt;

== [https://archive.org/details/1986_20220903/page/699/mode/1up Примечания] ==

НП, 310. Во второй пол. 1909 — нач. 1910 г. семья Хлебниковых жила в г. [[w:Лубны|Лубны]] Полтавской губ., где их навещал Хл.

[[Категория:Лубны]]
[[Категория:Велимир Хлебников]]</text>
      <sha1>ag83surxvmhsbp21h4obx30c8wkjrn2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/13</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1218843</id>
    <revision>
      <id>5728167</id>
      <parentid>5705630</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728167</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4449" sha1="6gqm7g424iak5xwyenouxvrmest3tin" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Слабый дагеш
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|13|Слабый дагеш}}
{{fs|90%|{{center|Ginsburg, {{GHGcite|title=Introd.}}, p. 114 ff.: Dagesh and Raphe.}}}}

{{GHGmargin-letter|13|a}}
'''1'''. {{GHGterm|Dageš lene, слабый дагеш}}, или знак {{GHGterm|смычного произношения}}, в обычных печатных текстах ставится исключительно внутри букв {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}} ({{GHGpar|6|n}}) и указывает на их смычное произношение (без спирантизации), напр. {{GHGheb|text=מֶלֶךְ|pron=mèlĕkh}}, но {{GHGheb|text=מַלְכּוֹ|pron=mal-kô}}; {{GHGheb|text=תָּפַר|pron=tāfár}}, но {{GHGheb|text=יִתְפֹּר|pron=jith-pōr}}; {{GHGheb|text=שָׁתָה|pron=šāthā}}, но {{GHGheb|text=יִשְׁתֶּה|pron=jiš-tè}}.

{{GHGmargin-letter|13|b}}
'''2'''. Случаи, в которых ставится {{GHGterm|слабый дагеш}}, перечислены в {{GHGpar|21}}; в основном он употребляется в начале слова или слога. В середине слова его легко отличить от {{GHGterm|сильного дагеша}}, поскольку перед {{GHGterm|сильным дагешем}} всегда стоит гласный, тогда как перед {{GHGterm|слабым дагешем}} его нет; соответственно, {{GHGterm|дагеш}} в {{GHGheb|text=אַפִּי|pron=ʾappî}}, {{GHGheb|text=רַבִּים|pron=rabbîm}} является {{GHGterm|сильным}}, тогда как в {{GHGheb|text=יִגְדַּל|pron=jigdal}} — {{GHGterm|слабым}}.

{{GHGmargin-letter|13|c}}
{{GHGmargin-letter|13|c}}
{{fs|90%|Разновидность {{GHGterm|слабого дагеша}} используется во многих рукописях, а также в изданиях Бэра; другие же (включая Гинзбурга в первых двух случаях, {{GHGcite|title=Introd.}}, pp. 121, 130, 603, 662) полностью отвергают ее, как и хатефы, описанные в {{GHGpar|10|g}}.}}

{{fs|90%|Он ставится в согласных, не относящихся к {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}}, для обозначения начала нового слога:}}

{{fs|90%|''a'') если ему предшествует тот же согласный, тесно связанный с ним, напр. {{GHGheb|text=בְּכָל־לִּבִּי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9|verse=2}} (благодаря {{GHGterm|дагешу}} предотвращается слияние двух ламедов);}}

{{fs|90%|''b'') в формах типа {{GHGheb|text=מַחְסִּי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=62|verse=8}} {{=}} ''maḥ-sî'' (не ''măḥ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;-sî'');}}

{{fs|90%|''c'') по мнению некоторых (включая Бэра; не в ed. Mant.) в {{GHGheb|text=לֹא}} в сочетаниях {{GHGheb|text=לוֹ לֹּא}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=5}} или {{GHGheb|text=לֹא לּוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=1|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=2|verse=6|hidebook=1}} и т. д. (также регулярно в издании Гинзбурга, за исключением {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=9}}); ср. также {{GHGpar|20|e}} и {{GHGpar|20|g|nonumber=1}}.}}

{{fs|90%|Делич называет эту разновидность {{GHGterm|дагеша}} {{GHGterm|Dageš orthophonicum}} (комментарий 1874 г. к {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=94|verse=12}}); см. также Delitzsch, {{GHGcite|title=Luth. Ztschr.}}, 1863, S. 413; а также {{GHGcite|title=Complutensische Varianten zu dem Alttest. Texte}}, Lpz. 1878, S. 12.}}

{{GHGmargin-letter|13|d}}
'''3.''' Когда {{GHGterm|сильный дагеш}} стоит в {{GHGheb|text=בְּגַדְכְּפַת}}, усиление само по себе исключает спирантизацию, напр. {{GHGheb|text=אַפִּי}} из {{GHGheb|text=אַנְפִּי}}.

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>6gqm7g424iak5xwyenouxvrmest3tin</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/20</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1218844</id>
    <revision>
      <id>5728177</id>
      <parentid>5705603</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728177</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="32101" sha1="mza44mgtug8xh5iblyyjaysiqkmk5ru" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Усиление согласных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|20|Усиление согласных}}

{{GHGmargin-letter|20|a}}
'''1.''' Усиление согласного, обозначаемое сильным дагешем, обязательно в следующих случаях ({{GHGterm|Dageš necessarium}} «необходимый дагеш»):

''a'') когда встречаются два одинаковых согласных подряд без промежуточного гласного или подвижного шва; так получаются {{GHGheb|text=נָתַ֫נּוּ}} из {{GHGheb|text=נָתַ֫נְנוּ|pron=nāthăn-nû}} и {{GHGheb|text=שַׁ֫תִּי}} из {{GHGheb|text=שַׁ֫תְתִּי}}.

''b'') при ассимиляции ({{GHGpar|19|b}}–{{GHGpar|19|f|nonumber=1}}), напр. {{GHGheb|text=יִתֵּן}} из ''jintēn''. В обоих случаях такой дагеш называется ''компенсирующим'' (''compensativum'').

''c'') когда усиление согласного служит признаком грамматической формы, напр. {{GHGheb|text=לָמַד|translate=он выучил}}, {{GHGheb|text=לִמַּד|translate=он научил}} ({{GHGterm|Dageš characteristicum}} «характеристический дагеш»). В более широком смысле сюда относятся и случаи, в которых согласный усиливается сильным дагешем, чтобы сохранить предшествующий гласный кратким (тогда как в открытом слоге он должен был бы удлиниться согласно {{GHGpar|26|e}}), напр. {{GHGheb|text=גְּמַלִּים|translate=верблюды}} из ''g&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mālîm''; ср. {{GHGpar|93|ee}} и {{GHGpar|93|kk|nonumber=1|nosign=1}}, {{GHGpar|93|pp}}.

{{GHGmargin-letter|20|b}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Этого слияния двух согласных не происходит, когда первый из них имеет гласный или подвижное шва. В последнем случае по нормативной масоре после метега следует хатеф, напр. {{GHGheb|text=הֽוֹלֲלִים}}, {{GHGheb|text=קִֽלֲלַת}} и т. д. (ср. {{GHGpar|10|g|doublesign=1}}, {{GHGpar|16|f|nosign=1}}). Такое написание, однако, не употребляется перед суффиксом {{GHGheb|text=ךָ}}, напр. {{GHGheb|text=תְּבָֽרֶכְךָ֫}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=4}}, но и здесь первый {{GHGheb|text=כ‍}} имеет подвижное шва (иначе второй {{GHGheb|text=כ‍}} имел бы слабый дагеш).

Также в случаях, когда первый из двух согласных уже имеет сильный дагеш, он может принимать только подвижное шва, так что дальнейшее слияние невозможно. То же имеет место и в тех случаях, когда сильный дагеш опускается (см. ниже, {{GHGpar|20|m|nonumber=1}}), напр. {{GHGheb|text=הַֽלֲלוּ}}, собственно {{GHGheb|text=הַלְּלוּ}} = ''hal-l&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lû''.

Форма {{GHGheb|text=חַֽנְנֵ֫נִי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9|verse=14}} (а не {{GHGheb|text=חָנְנֵ֫נִי}}) может быть объяснена как imperat. Piʿēl = {{GHGheb|text=חַנְּנֵ֫נִי}}; если бы она была формой {{GHGterm|Qal}}, то расширение односложного корня было бы необычным, как в {{GHGheb|text=שָׁדְדוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=49|verse=28}} и в imperf. {{GHGheb|text=יְשָׁדְדֵם}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=5|verse=6}}.

Форма {{GHGheb|text=חַֽנְנֵ֫נִי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=9|verse=14}} (а не {{GHGheb|text=חָנְנֵ֫נִי}}) может быть объяснена как imperat. Piʿēl = {{GHGheb|text=חַנְּנֵ֫נִי}}; если бы она была imperat. {{GHGterm|Qal}}, то то для односложного корня такое расширение было бы несвойственным, ср., однако, {{GHGheb|text=שָׁדְדוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=49|verse=28}} и в imperf. {{GHGheb|text=יְשָׁדְדֵם}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=5|verse=6}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|20|c}}
'''2.''' Согласный иногда усиливается исключительно из соображений эвфонии ({{GHGterm|Dageš euphonicum}} «эвфонический дагеш»); поэтому такое усиление не является существенным. Сюда относятся следующие случаи&lt;ref&gt;См. Baer, {{GHGcite|title=De primarum vocabulorum literarum dagessatione}}, в {{GHGcite|title=Liber Proverbiorum}}, Lpz. 1880, pp. VII–XV; F. Prätorius, {{GHGcite|title=Über den Ursprung des Dag. f. conjunctivum}}, в {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1883, p. 17 ff. (по его мнению, он возникает в результате ассимиляции {{GHGheb|text=ת}} или {{GHGheb|text=נ‍}}).&lt;/ref&gt;—

''a'') когда имеет место тесная связь двух слов, при которой возникает так называемый ''Dageš forte conjunctivum'' («сильный соединительный дагеш»):

1) в начальном звуке односложного слова или слова, имеющего ударение (иногда вторичное) на первом слоге&lt;ref&gt;Только {{GHGheb|text=לֵאמֹר}}, хотя и имеет ударение на последнем слоге, неизменно принимает ''Dageš forte conj.'', когда ему предшествует {{GHGheb|text=משֶׁה}} с соединительным акцентом, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=6|verse=10,29}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=24}} и т. д.&lt;/ref&gt; и тесно связанного с предыдущим словом, если первое слово оканчивается на ударный камец ({{GHGheb|text=־ָה}}) с предшествующим подвижным шва или на ударное {{GHGheb|text=־ֶה}}, такое тесное соединение именуется еврейскими грамматиками {{GHGheb|text=דְּחִיק|translate=сжатый}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
К односложным словам здесь, как и в {{GHGpar|20|f|nonumber=1}}, относятся (по {{GHGpar|28|e}}) так называемые сеголатные формы, такие как {{GHGheb|text=כֶּ֫סֶף}}, {{GHGheb|text=שֹׁ֫חַד}} и др., а также формы типа {{GHGheb|text=פְּרִי}}, {{GHGheb|text=שְׁאֹל}}, {{GHGheb|text=שְׁמוֹ}} и даже {{GHGheb|text=כְּנַ֫עַן}}.

Некоторые ограничивают {{GHGheb|text=דְּחִיק}} случаями тесного соединения односложного слова со следующим {{GHGheb|text=בגדכפת}}, однако сюда относятся и такие примеры, как {{GHGheb|text=לְכָה־נָּא}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=22|verse=6}}; {{GHGheb|text=לֻֽקֳחָה־זֹּאֹת}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=23}}; {{GHGheb|text=יְצַוֶּה־לָּךְ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=91|verse=11}}; и даже с {{GHGheb|text=ר}}: {{GHGheb|text=מַֽעֲנֶה־רַּךְ}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=15|verse=1}}; {{GHGheb|text=וּמִֽשְׁנֶה־כֶּ֫סֶף}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=43|verse=15}}. Во всех этих примерах ударение, если бы не маккеф, падало бы на последний слог первого слова.

{{GHGmargin-letter|20|d}}
Замечание 1. Когда после {{GHGheb|text=זֶה|translate=этот}} стоит маккеф, за ним всегда следует сильный соединительный дагеш, даже если следующее слово не односложно и не имеет ударения на начальном слоге; так, не только в {{GHGheb|text=וְזֶה־שְּׁמוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=23|verse=6}}, но и в {{GHGheb|text=וְזֶה־פִּרְיָהּ}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=13|verse=27}}, {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=22|verse=1}}.

В {{GHGheb|text=הִנֶּה֣־נָּאֽ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=2}} (где маккеф представлен соединительным акцентом; ср. {{GHGpar|9|u}}, 1 c, и {{GHGpar|16|b}}) сегол стоит в слоге со вторичным ударением. О происхождении сильного соединительного дагеша после {{GHGheb|text=מַה־}} (собственно, {{GHGheb|text=מָה|translate=что?}}) см. {{GHGpar|37|b}}, {{GHGpar|37|c|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|20|e}}
Замечание 2. Такие случаи, как {{GHGheb|text=גָאֹ֣ה גָּאָ֫ה}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=1.21}}, второй {{GHGheb|text=כָּמֹ֖כָה}} в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=11|hidebook=completely|fullsizeverse=1}}, {{GHGheb|text=גָּאָ֑לְתָּ}} в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=13|hidebook=completely|fullsizeverse=1}}, {{GHGheb|text=כָּאָ֑בֶן}} в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=16|hidebook=completely|fullsizeverse=1}}, сюда не относятся. В них дагеш может быть только слабым; см. {{GHGpar|21|d}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|20|f}}
2) в первой букве односложного слова или слова с ударением на первом слоге после тесно связанного с ним мильэль, оканчивающегося на {{GHGheb|text=־ָה}} или {{GHGheb|text=־ֶה}}. Такой мильэль у еврейских грамматиков называется {{GHGheb|text=אָתֵי מֵרַחִיק}} (арам. = евр. {{GHGheb|text=אֹתֶה מֵֽרָחוֹק}}) {{GHGtranslate|veniens e longinquo|ru=пришедший издалека}} (по отношению к ударению). Аттракция следующего ударного слога посредством сильного соединительного дагеша здесь объясняется также требованиями ритма, напр. {{GHGheb|text=שָׁבִ֫יתָ שֶּׁ֫בִי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=19}}; {{GHGheb|text=הוֹשִׁ֫יעָה נָּא}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=118|verse=25}} (так ed. Mant., но у Гинзбурга и Киттеля {{GHGheb|text=הֽוֹשִׁיעָ֫ה נָּא}}); {{GHGheb|text=הִרְחִ֫יבָה שְּׁאוֹל}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=5|verse=14}}; {{GHGheb|text=אַ֫רְצָה כְּנַ֫עַן}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=11|verse=31}}. Мильэль может, однако, возникать и вследствие ретракции ударения ({{GHGheb|text=נָסוֹג אָחוֹר}}, {{GHGpar|29|e}}), как в {{GHGheb|text=ע֫שֶֹׁה פְּרִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=11}}.

Только префиксы {{GHGheb|text=בְ}}, {{GHGheb|text=כְ}}, {{GHGheb|text=לְ}} (за исключением {{GHGheb|text=לְךָ}}, которое всегда имеет дагеш, и {{GHGheb|text=לְּלַיְלָה}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=19|verse=3}}) и {{GHGheb|text=וְ}} не принимают дагеша в этом случае. Как мильэль трактуются также такие формы, как {{GHGheb|text=הִשָּׁ֫בְעָה לִּי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=21|verse=23}}, {{GHGheb|text=מָ֣לְאָה שֹּֽׁחַד}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=26|verse=10}}, {{GHGheb|text=רָ֣חֲקָה מֶּֽנִּי}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=21|verse=16}} и даже {{GHGheb|text=נַ֣עַמְדָה יָּ֑חַד}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=50|verse=8}}, в которых ударение сдвигается с последнего слога на предшествующий, который иначе должен был бы иметь метег (ср., с другой стороны, {{GHGheb|text=חָ֣רָה לָךְ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=6}}, не {{GHGheb|text=לָּךְ}}, поскольку первый ''ā'' в {{GHGheb|text=חָרָה}} не мог бы иметь метег).

Когда слова, тесно связанные между собой, соединены маккефом, применяются те же правила, что и выше, за исключением того, что в первом слове метег, указывающий на вторичное ударение, занимает место акцента, напр. {{GHGheb|text=עֽשֶֹׁה־פְּרִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=12}}; {{GHGheb|text=הַגִּֽידָה־נָּא}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=32|verse=30}} и др.

Наконец, дагеш ставится и в тех случаях, когда присоединённое слово начинается не со слога с главным ударением, а со слога, имеющего метег, напр. {{GHGheb|text=הֵ֣מָּה יִּֽירְשׁ֫וּ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|verse=9}}; {{GHGheb|text=אֵ֣לֶּה יַּֽעֲקֹ֫ב}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=44|verse=21}};&lt;ref&gt;В масоре (согласно ленинградскому кодексу) в этих формах дагеш отсутствует (ср. {{GHGheb|text=הֵ֣מָּה יִֽירְשׁוּ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|verse=9}}; {{GHGheb|text=אֵ֣לֶּה יַֽעֲקֹב}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=44|verse=21}}); источник этих форм у Гезениуса неясен. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; {{GHGheb|text=עָשִׂ֫יתָ קְּעָֽרֹתָיו}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=25|verse=29}}, если второе слово не начинается с буквы {{GHGheb|text=בגדכפת}} (ср., напр., {{GHGheb|text=אֵ֣לֶּה תֽוֹלְדוֹת}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=4}}).

{{GHGmargin-letter|20|g}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Замечание. Такие случаи, как {{GHGheb|text=קָּנֶ֫ךָ}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=6}}, {{GHGheb|text=כָּשִׂ֫יתָ}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=15|hidebook=1}} и {{GHGheb|text=נָּעוֹת}} (так Бэр, но не ed. Mant. и др.) {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=13}}, согласно сказанному выше являются аномальными; также аномальны и следующие формы, поскольку они начинаются с {{GHGheb|text=בגדכפת}}: {{GHGheb|text=בָּֽאֵלִם}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=11}} (ср., однако, выше, {{GHGpar|20|e|nonumber=1}}); {{GHGheb|text=תֵּֽל־}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=8|verse=28}}; {{GHGheb|text=בִּֽזְרוֹעַ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=77|verse=16}}; {{GHGheb|text=כֶּן־הִיא}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=5|verse=27}}.

Неясно, следует ли относить сюда случаи, в которых сильный дагеш встречается после слова, оканчивающегося на безударный ''û'', такие как {{GHGheb|text=ק֫וּמוּ צְּאוּ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=14}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=12|verse=31}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=12|verse=15}} ({{GHGheb|text=שְּׂאֹר}}), {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=2|verse=24}}; далее, {{GHGheb|text=לֹּא}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=8|verse=19}}; {{GHGheb|text=לּוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=18|verse=19}}, {{GHGbible-ref|book=Est|chapter=6|verse=13}} (где P. Haupt объясняет дагеш энклитическим характером {{GHGheb|text=לו}}); {{GHGheb|text=מְּעָט}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=8|verse=10}}; {{GHGheb|text=נֻּ֫דוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=49|verse=30}}; {{GHGheb|text=רְּדוּ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=6}}.

Объясняя этот дагеш в приведённых примерах не как соединительный, а как ортофонический (см. выше, {{GHGpar|13|c}}, и Delitzsch, {{GHGcite|title=Psalmen}}, 4-е изд., к {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=94|verse=12}} a), мы прежде всего имели в виду случаи, в которых согласный с дагешем имеет шва. Распространение же дагеша на согласные с полным гласным, по-видимому, указывает на то, что мы имеем дело с явлением {{GHGheb|text=אָתֵי מֵֽרַחִיק}}, которое признавалось частью масоретов, но не было последовательно реализовано.

С другой стороны, сильный дагеш в {{GHGheb|text=י}} после ''î'' ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=118|verse=5.18}}) и даже после ''û'' ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=94|verse=12}}) является результатом стремления сохранить согласный характер {{GHGheb|text=י}}; см. König, {{GHGcite|title=Lehrgeb.}}, S. 54, b.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|20|h}}
''b'') когда согласный, имеющий шва, усиливается сильным разделительным дагешем (''Dageš forte dirĭmens''), чтобы подчеркнуть чёткую артикуляцию шва. Почти во всех случаях это усиление (или отсутствие спирантизации) может быть объяснено характером данного согласного, который в таких случаях почти всегда является сонантом, сибилянтом или эмфатическим {{GHGheb|text=ק}}; ср. {{GHGheb|text=עִנְּבֵי}} {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=25|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=32}} (из {{GHGheb|text=עִנְבֵי}}); {{GHGheb|text=כַּנְּלֹֽתְךָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=33|verse=1}} (где, однако, следует читать {{GHGheb|text=כְּכַלּֽוֹתְךָ}}); ср. {{GHGbible-ref|book=Na|chapter=3|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=9|verse=18}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=17|verse=2|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jo|chapter=1|verse=17}} (с {{GHGheb|text=מ‍}}); {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=57|verse=6}} (с {{GHGheb|text=ל}}); {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=43}},&lt;ref&gt;Принятое чтение {{GHGheb|text=הִרְדִיפֻ֫הוּ}}, где {{GHGheb|text=ד}} не имеет дагеша, имеет смысл только в том случае, если {{GHGheb|text=ר}} имеет дагеш.&lt;/ref&gt; {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=6}} (с {{GHGheb|text=ר}}); {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=49|verse=10}}, 17 (а также всюду в {{GHGheb|text=עִקְּבֵי}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=5|verse=22}}, {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=1|verse=8}} и {{GHGheb|text=עִקְּבוֹת}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=77|verse=20}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=89|verse=52|hidebook=1}}); {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=15|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=23|verse=11}}, {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=32}}, {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=28|verse=10}} ({{GHGheb|text=ק}})&lt;ref&gt;Также в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=45|verse=10}} следует читать {{GHGheb|text=בְּיִקְּרוֹתֶ֫יךָ}} вместе с Бэром и Гинзбургом, следуя Бен Ашеру, и в {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=17}} {{GHGheb|text=לְיִקְּהַת}} (у Бен Нафтали {{GHGheb|text=בִּיקְּ׳}} и {{GHGheb|text=לִיקְּ׳}}).&lt;/ref&gt;; {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=2|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=58|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Am|chapter=5|verse=21}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=141|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=4|verse=13}} ({{GHGheb|text=צ‍}}); {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=27|verse=25}} ({{GHGheb|text=שׂ}}); {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=5|verse=28}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=51|verse=56}}, {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=4|verse=7}} ({{GHGheb|text=שׁ}}). Также с {{GHGheb|text=כ‍}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=3|verse=2}}; с {{GHGheb|text=ב}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=9|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=4|verse=7}}; с {{GHGheb|text=ת}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=10|verse=11}}. Кстати, многие примеры такого рода демонстрируют также влияние последующих согласных.

{{GHGmargin-letter|20|i}}
''c'') когда характер гласного, особенно перед главной паузой, подчёркивается посредством сильного аффективного дагеша (''Dageš forte affectuosum'') в следующем согласном. Так, в сонантах: {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=5|verse=7}} ({{GHGheb|text=חָדִ֑לּוּ}}), {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=29|verse=21}} ({{GHGheb|text=וְיִחֵ֑לּוּ}}), {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=22|verse=12}} ({{GHGheb|text=רָֽמּוּ}}); в {{GHGheb|text=נ‍}} — {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=27|verse=19}}; в {{GHGheb|text=ת}} — {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=33|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=41|verse=17|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=51|verse=58}}; возможно, также {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=21|verse=13}} ({{GHGheb|text=יֵחַֽתּוּ}}).

{{GHGmargin-letter|20|k}}
''d'') когда сонанты {{GHGheb|text=ל}}, {{GHGheb|text=מ‍}}, {{GHGheb|text=נ‍}} усиливаются так называемым сильным усилительным дагешем (''Dageš forte firmativum'') в местоимениях {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}, {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, {{GHGheb|text=אֵ֫לֶּה}}, а также в {{GHGheb|text=לָ֫מָּה|translate=почему?}}; ср. также {{GHGheb|text=בַּמֶּה}}, {{GHGheb|text=בַּמָּה|translate=чем?}}, {{GHGheb|text=כַּמָּה|translate=сколько?}} ({{GHGpar|102|k}}, {{GHGpar|102|l|nonumber=1}}), чтобы придать большую определенность предшествующему ударному гласному.

{{GHGmargin-letter|20|l}}
'''3.''' Опущение усиления, или, по крайней мере, утрата сильного дагеша происходит:

''a'') почти всегда в последнем согласном слова, так как здесь трудно произнести усиленный согласный.&lt;ref&gt;Так, в латыни: ''fel'' (из ''fell''), gen. ''fellis; mel, mellis; os, ossis''. В средневерхненемецком языке удвоение согласных никогда не происходит в конце слова, но только в середине, как это было уже в древневерхненемецком языке, напр. ''val'' (''Fall'' «падение»), gen. ''valles''; ''swam'' (''Schwamm'' «губка»), и т. д., Grimm, {{GHGcite|title=Deutsche Gramm.}}, 2-е изд., I, 383.&lt;/ref&gt; В таких случаях предшествующий гласный нередко удлиняется ({{GHGpar|27|d}}), напр. {{GHGheb|text=רֹב|translate=множество}}, основа {{GHGheb|text=רבב}}; {{GHGheb|text=עַם|translate=народ}} с разделительным акцентом или после артикля {{GHGheb|text=עָם}}, основа {{GHGheb|text=עמם}} (но ср. {{GHGheb|text=גַּן|translate=сад}}, {{GHGheb|text=בַּת|translate=дочь}}, возможно с усиленным конечным согласным). По поводу исключений {{GHGheb|text=אַתְּ|translate=ты}} (ж. р.) и {{GHGheb|text=נָתַ֫תְּ|translate=ты дала}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=33}} см. {{GHGpar|10|k}}.

{{GHGmargin-letter|20|m}}
''b'') очень часто в согласных с подвижным шва, поскольку отсутствие полного гласного делает усиление менее заметным. Это наблюдается главным образом в {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} (о {{GHGheb|text=יְ}} и {{GHGheb|text=יֵּ}} после артикля см. {{GHGpar|35|b}}; о {{GHGheb|text=יְּ}} после {{GHGheb|text=מַה־}} см. {{GHGpar|37|b}}), а также в сонантах {{GHGheb|text=מ‍}},&lt;ref&gt;Сильный дагеш почти всегда опускается в {{GHGheb|text=מְ‍}}, когда он служит префиксом причастия Piʿel или Puʿal; ср. {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=104|verse=3}} {{GHGheb|text=הַֽמְקָרֶה|translate=накрывающий}}, но {{GHGheb|text=הַמְּקָרֶה|translate=крыша}} (с определённым артиклем) {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=10|verse=18}}; ср. также {{GHGheb|text=הַמְּלָאכָה|translate=работа}} и т. д.&lt;/ref&gt; {{GHGheb|text=נ‍}} и {{GHGheb|text=ל}}. То же относится к сибилянтам, особенно перед гортанными (ср., однако, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=62|verse=9}}, {{GHGheb|text=מְאַסְפָיו}}, как в ed. Mant. и Ginsb., тогда как Бэр даёт {{GHGheb|text=מְאָֽסְ׳}} с компенсаторным удлинением, а другие даже {{GHGheb|text=מְאָסְ׳}}; далее {{GHGheb|text=מִשְׁמַנֵּי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=28.39}}, {{GHGheb|text=מִשְׁלשׁ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=24}} из {{GHGheb|text=מִשְּׁ׳}}, {{GHGheb|text=הַֽשְׁלַבִּים}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=7|verse=28}}, {{GHGheb|text=אֶֽשְֽׁקָה־}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=19|verse=20}} от {{GHGheb|text=נָשַׁק}}, {{GHGheb|text=הַֽשְׁפַתַּ֫יִם}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=40|verse=43}} и {{GHGheb|text=לַֽשְׁפַנִּים}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=104|verse=18}}, {{GHGheb|text=מִשְׁתֵּים}} {{GHGbible-ref|book=Jon|chapter=4|verse=11}}, {{GHGheb|text=הַֽצְפַרְדְּעִים}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=8|verse=1}} и т. д.). Наконец, это встречается и в эмфатическом {{GHGheb|text=ק}}.&lt;ref&gt;Согласно некоторым, также и в {{GHGheb|text=ט}} в {{GHGheb|text=תִּטְעִי}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=17|verse=10}}; но см. у Бэра ad loc.&lt;/ref&gt;

Из букв {{GHGheb|text=בגדכפת}} {{GHGheb|text=ב}} встречается без дагеша в {{GHGheb|text=מִבְצִיר}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=8|verse=2}}; {{GHGheb|text=ג}} — в {{GHGheb|text=מִגְבֽוּרָתָם}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=32|verse=30}}; {{GHGheb|text=ד}} — в {{GHGheb|text=נִדְחֵי}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=11|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=56|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=147|verse=2}} (не в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=49|verse=36}}), если это причастие Niphʿal от {{GHGheb|text=נָדַח}}; наконец, {{GHGheb|text=ת}} — в {{GHGheb|text=תִּתְצוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=22|verse=10}}. Примеры: {{GHGheb|text=עִוְרִים}}, {{GHGheb|text=וַיְהִי}} (так всегда преформатив {{GHGheb|text=יְ}} в имперфекте глаголов), {{GHGheb|text=מִלְמַ֫עְלָה}}, {{GHGheb|text=לַֽמְנַצֵּחַ}}, {{GHGheb|text=הִנְנִי}}, {{GHGheb|text=הַֽלֲלוּ}}, {{GHGheb|text=מִלְאוּ}}, {{GHGheb|text=כִּסְאִי}}, {{GHGheb|text=יִשְׂאוּ}}, {{GHGheb|text=יִקְחוּ}}, {{GHGheb|text=מַקְלוֹת}}, {{GHGheb|text=מִקְצֵה}} и т. д. В хороших рукописях отсутствие дагеша отмечается знаком рафе ({{GHGpar|14}}) над согласной. Однако и в этих случаях следует допускать хотя бы возможное усиление согласного (так называемый неявный сильный дагеш, ''Dageš forte implicitum'', см. {{GHGpar|22|c}}, в конце).

''c'') в гортанных, см. {{GHGpar|22|b}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|20|n}}
Замечание 1. Имеются случаи, в которых вопреки правилу усиление не происходит (особенно в поздних книгах) вследствие удлинения предшествующего краткого гласного, обычно хирека (ср. лат. ''mīle'' из ''mille''), напр. {{GHGheb|text=יְחִיתַ֑ן|translate=он пугает их}} из {{GHGheb|text=יְחִתֵּן}} {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=2|verse=17}} (где, однако, возможно, более правильно предположить вслед за Кёнигом, об образовании по аналогии с глаголами {{GHGheb|text=ע״וּ}}, и более того, читать {{GHGheb|text=יְחִיתֶ֫ךָ}} вместе с Септуагинтой), {{GHGheb|text=זִיקוֹת}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=50|verse=11}} из {{GHGheb|text=זִקּוֹת}}.

{{GHGmargin-letter|20|o}}
Замечание 2.В высшей степени сомнительны примеры, в которых усиление якобы заменяется вставкой следующего {{GHGheb|text=נ‍}}. Так, вместо {{GHGheb|text=מָֽעֻזְנֶ֫יהָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=23|verse=11}} следует читать {{GHGheb|text=מָֽעֻזֶּ֫יהָ}} (или {{GHGheb|text=מְעוֹנֶ֫יהָ}}), а вместо {{GHGheb|text=תָ֫מְנוּ}} {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=22}} — {{GHGheb|text=תַּ֫מּוּ}}. Форма {{GHGheb|text=קָבְנוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=13}} никоим образом не является примером компенсации (см. {{GHGpar|67|o}}, в конце).
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>mza44mgtug8xh5iblyyjaysiqkmk5ru</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/21</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1219832</id>
    <revision>
      <id>5728178</id>
      <parentid>5714320</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728178</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12163" sha1="lrd82r9iyxais73ic1v2oqg6or0s03v" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Спирантизация
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|21|Спирантизация||&lt;ref&gt;См. Delitzsch, {{GHGcite|title=Ztschr. f. luth. Theol. u. Kirche}}, 1878, S. 585 ff.&lt;/ref&gt;}}

{{GHGmargin-letter|21|a}}
Смычное произношение букв {{GHGheb|text=בגדכפת}} (когда они отмечены слабым дагешем) следует считать, исходя из общей логики развития языков, более древним и исходным; из него путём ослабления развились спиранты ({{GHGpar|6|n}} и {{GHGpar|13}}). Исходный смычный звук сохраняется в начале слова или после согласной, тогда как непосредственно после гласного или подвижного шва он спирантизуется под их влиянием, напр. {{GHGheb|text=פָּרַץ|pron=pāraṣ}}, {{GHGheb|text=יִפְרֹץ|pron=jiphrōṣ}}, {{GHGheb|text=כֹּל|pron=kōl}}, {{GHGheb|text=לְכֹל}} ''l&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khōl''. Таким образом, буквы {{GHGheb|text=בגדכפת}} принимают слабый дагеш

{{GHGmargin-letter|21|b}}
1) в начале слов: ''a'') без исключений, когда предшествующее слово оканчивается на согласный, напр. {{GHGheb|text=עַל־כֵּן|pron=ʾal-kēn|translate=поэтому}}, {{GHGheb|text=עֵץ פְּרִי|pron=ʿēṣ p&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rî|translate=плодовое дерево}}; ''b'') в начале главы (параши́), напр. {{GHGheb|text=בְּרֵאשִׁית}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=1}}, а также в начале предложения или даже его части, после разделительного акцента ({{GHGpar|15|d}}), даже если предшествующее слово оканчивается на гласный. В этом случае разделительный акцент препятствует влиянию гласного на следующий смычный (''tenuis''), напр. {{GHGheb|text=וַיְהִ֕י כַּֽאֲשֶׁר|translate=и было, когда}}, {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=11|verse=5}} (но {{GHGheb|text=וַֽיְהִי־כֵן}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=7}}).

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|21|c}}
Замечание 1. {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=י}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=א}}, когда они служат матрес лекционис, не закрывают слог. Поэтому при тесной связи слов, из которых первое оканчивается на одну из этих букв, а второе начинается с {{GHGheb|text=בגדכפת}}, последние выступают как спиранты, напр. {{GHGheb|text=וּמָ֣צָא בָהּ}} и т. д. Напротив, слоги обычно закрываются согласными {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} (за исключением {{GHGheb|text=קַו־תֹ֫הוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=34|verse=11}}, {{GHGheb|text=שָׁלֵו֣בָֿהּ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=23|verse=42}}, {{GHGheb|text=אֲדֹנָי בָֿם}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=18}}), а также {{GHGheb|text=הּ}} с маппиком; поэтому, напр., слабый дагеш появляется в {{GHGheb|text=עָלַי֣ פִּיהֶם}} и всегда после {{GHGheb|text=יְהֹוָה}}, поскольку ''Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê perpetuum'' этого слова ({{GHGpar|17}}) предполагает чтение {{GHGheb|text=אֲדֹנָי}}.

{{GHGmargin-letter|21|c}}
Замечание 1. Матрес лекционис {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=י}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=א}}, как таковые, естественно, не закрывают слог. При тесной связи за ними поэтому следуют спирантные {{GHGheb|text=בגדכפת}}, напр. {{GHGheb|text=וּמָ֣צָא בָהּ}}, и т. д. Напротив, в своём обычном согласном значении {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} закрывают слог (как и другие согласные; за исключением {{GHGheb|text=קַו־תֹ֫הוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=34|verse=11}}, {{GHGheb|text=שָׁלֵו֣בָֿהּ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=23|verse=42}}, {{GHGheb|text=אֲדֹנָי בָֿם}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=18}}), а также {{GHGheb|text=הּ}} с маппиком; поэтому, напр., появляется слабый дагеш в {{GHGheb|text=עָלַי֣ פִּיהֶם}} и всегда после {{GHGheb|text=יְהֹוָה}}, поскольку ''Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê perpetuum'' этого слова ({{GHGpar|17}}) предполагает чтение {{GHGheb|text=אֲדֹנָי}}.

Напротив, в своём обычном согласном значении {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}, а также {{GHGheb|text=הּ}} с маппиком закрывают слог, как и другие согласные (за исключением {{GHGheb|text=קַו־תֹ֫הוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=34|verse=11}}, {{GHGheb|text=שָׁלֵו֣בָֿהּ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=23|verse=42}}, {{GHGheb|text=אֲדֹנָי בָֿם}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=68|verse=18}}). Поэтому, напр., появляется слабый дагеш в {{GHGheb|text=עָלַי֣ פִּיהֶם}} и всегда после {{GHGheb|text=יְהֹוָה}}, поскольку ''Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê perpetuum'' этого слова ({{GHGpar|17}}) предполагает чтение {{GHGheb|text=אֲדֹנָי}}.

{{GHGmargin-letter|21|d}}
2. В ряде случаев слабый дагеш вставляется и тогда, когда в тесном сочетании слов первое слово оканчивается на гласный, а второе начинается с {{GHGheb|text=בגדכפת}}. Это почти всегда происходит с префиксами {{GHGheb|text=בְּ}} и {{GHGheb|text=כְּ‍}} в сочетаниях {{GHGheb|text=בְּב}}, {{GHGheb|text=כְּכ‍}}, {{GHGheb|text=בְּפ‍}} (т. е. когда одна из букв {{GHGheb|text=בגדכפת}} со шва предшествует такому же или близкому спиранту), а также в {{GHGheb|text=בְּמ}} (см. Baer, ''L. Psalmorum'', 1880, p. 92,&lt;ref&gt;Также {{GHGcite|title=L. Proverbiorum}}, 1880, Praef. p. ix и {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, p. 30 (на немецком у Кёнига {{GHGcite|title=Lehrgeb.}}, I, S. 62).&lt;/ref&gt; к {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=23|verse=3}}); ср., напр., {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=25|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=34|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=19|verse=2}}.

Относительно {{GHGheb|text=כְג}} возникают сомнения; {{GHGheb|text=בְד}}, {{GHGheb|text=כְד}} и {{GHGheb|text=בְכ‍}}, по Давиду Кимхи, не должны принимать дагеш; также {{GHGheb|text=כְג}}, {{GHGheb|text=כב}} и {{GHGheb|text=כְפ‍}} согласно {{GHGcite|title=Dikduke ha-ṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;amim}}, p. 30.

Иногда буквы {{GHGheb|text=בגדכפת}}, даже с полным гласным, принимают дагеш перед спирантом (также перед {{GHGheb|text=ח}} в {{GHGheb|text=בַּֽחֲמִשָּׁה}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=12|verse=32}}); сюда относятся и упомянутые выше примеры ({{GHGpar|20|e}}; в основном ''tenues'' перед {{GHGheb|text=א}}). Во всех этих случаях основной целью является избегание чрезмерного скопления спирантов.

С другой стороны, Септуагинта почти всегда передаёт {{GHGheb|text=כ‍}} и {{GHGheb|text=פ‍}}, даже в начале слога, посредством {{langi|grc|χ}} и {{langi|grc|φ}}: {{langi|grc|Χερούβ}}, {{langi|grc|Χαλδαῖοι}}, {{langi|grc|Φαρφάρ}} и т. д.

Формы {{GHGheb|text=כַּֽדְכֹד}} (после {{GHGheb|text=וְשַׂמְתִּ֫י}}) {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=54|verse=12}} и {{GHGheb|text=כַּֽלְכֵל}} (после {{GHGheb|text=וְנִלְאֵ֫יתִי}}) {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=20|verse=9}} аномальны вдвойне.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|21|e}}
2) в середине слов после немого шва, т. е. в начале слога, непосредственно следующего за согласным,&lt;ref&gt;Исключения {{GHGheb|text=יָקְתְאֵל}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=15|verse=38}} (см. {{GHGcite|title=Minḥat shay}} ad loc.), {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=14|verse=7}} и {{GHGheb|text=יָקְדְעָם}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=15|verse=56}}, по-видимому, объясняются природой {{GHGheb|text=ק}}.&lt;/ref&gt; напр. {{GHGheb|text=יִרְפָּא|translate=он лечит|pron=jirpā}}, {{GHGheb|text=קְטַלְתֶּם|translate=вы убили}}; но не после подвижного шва, напр. {{GHGheb|text=רְפָא|pron=r&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;fā|translate=вылечи}}, {{GHGheb|text=כָּֽבְדָה|translate=отяжелела}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|21|f}}
О формах типа {{GHGheb|text=קָטַלְתְּ}}, {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ}} см. {{GHGpar|10|i}}.

Является ли шва подвижным и, следовательно, вызывает ли оно спирантизацию следующей {{GHGterm|tenuis}}, зависит от происхождения конкретной формы. Практически всегда шва оказывается подвижным в следующих случаях:

''a'') когда шва возникает в результате редукции полного гласного, напр. {{GHGheb|text=רִדְפוּ|translate=преследуйте}} (не {{GHGheb|text=רִדְפּוּ}}) из {{GHGheb|text=רְדֹף}}; {{GHGheb|text=מַלְכֵי}} (не {{GHGheb|text=מַלְכֵּי}}), поскольку исходная форма {{GHGpron|mălăkhê}} (ср., с другой стороны, {{GHGheb|text=מַלְכִּי}} из базисной формы {{GHGpron|malk}}).

''b'') в {{GHGheb|text=כ‍}} местоименных суффиксов 2-го лица {{GHGheb|text=־ְךָ}}, {{GHGheb|text=־ְכֶם}}, {{GHGheb|text=־ְכֶן}}, поскольку подвижное шва характеризует эти формы (см. {{GHGpar|58|f}}; {{GHGpar|91|b}}).

Замечание. Такие формы, как {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חַתְּ|translate=ты послала}} и им подобные, в которых после гласного можно было бы ожидать спирантный {{GHGheb|text=ת}} (ср. {{GHGheb|text=וַיִּ֫חַדְּ}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=18|verse=9}}), происходят из {{GHGheb|text=שָׁלַחְתְּ}}, {{GHGheb|text=יִחְדְּ}} и т. д.; патах здесь представляет собой лишь вспомогательный гласный и не влияет на ''tenuis''; см. {{GHGpar|28|e}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>lrd82r9iyxais73ic1v2oqg6or0s03v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/221</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1219958</id>
    <revision>
      <id>5728180</id>
      <parentid>5707601</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728180</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="34844" sha1="dj21zm5rj7supwj5mc9kwhhz9p1ktlt" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Особенности гортанных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|22|Особенности гортанных}}

{{GHGmargin-letter|22|a}}
Четыре гортанных — {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}}, {{GHGheb|text=א}} — вследствие своего специфического звучания обладают рядом особенностей; вместе с тем {{GHGheb|text=א}}, как слабейший из этих звуков, а отчасти также и {{GHGheb|text=ע}} (который в других случаях противопоставляется {{GHGheb|text=א}} как один из наиболее сильных гортанных), в ряде отношений отличаются от двух других гортанных {{GHGheb|text=ה}} и {{GHGheb|text=ח}}.
&lt;!--
{{GHGmargin-letter|22|b}}
'''1.''' Они не принимают сильный дагеш, поскольку вследствие постепенной редукции гортанных в произношении (см. ниже, примечание 2), усиление гортанных едва ли различалось масоретами. Но следует проводить различие между ''a'') полного опущения усиления и ''b'') только его отзвук, обычно называемый полуудвоением, точнее — лишь виртуальное усиление.

{{GHGmargin-letter|22|b}}
'''1.''' They do not admit of {{GHGterm|Dageš forte}}, since, in consequence of a gradual weakening of the pronunciation (see below, note 2), the strengthening of the gutturals was hardly audible to the Masoretes. But a distinction must be drawn between (''a'') the complete omission of the strengthening, and (''b'') the mere {{GHGterm|echo}} of it, commonly called {{GHGterm|half}} doubling, but better, {{GHGterm|virtual}} strengthening.

{{GHGmargin-letter|22|c}}
В первом случае краткий гласный перед гортанным остается в открытом слоге, и должен соответственно удлиняться или изменяться.&lt;ref&gt;Ср. лат. ''terra'' и фр. ''terre'', нем. ''Rolle'' и фр. ''rôle''; нем. ''drollig'' и фр. ''drôle''. Опущение усиления свидетельствует о деградации языка. Арабский язык до сих пор допускает усиление гортанных во всех случаях.&lt;/ref&gt; Поскольку опять же должно проводиться различие между полным удлинением патаха в камец — в основном перед {{GHGheb|text=א}} (''всегда'' под {{GHGheb|text=ה}} артикля, см. {{GHGpar|35}}), как правило, перед {{GHGheb|text=ע}}, реже перед {{GHGheb|text=ה}}, и реже всего перед {{GHGheb|text=ח}} — и модификацией патаха в сегол, по большей части перед гортанным, имеющем камец. В другом случае (виртуальное усиление) дагеш по-прежнему опускается, но тем не менее наличие усиления учитывается, и поэтому предшествующий гласный остается кратким. Это виртуальное усиление чаще всего происходит у {{GHGheb|text=ח}}, часто у  {{GHGheb|text=ה}}, реже у {{GHGheb|text=ע}}, и очень редко у {{GHGheb|text=א}}.

Примеры для ''a'') {{GHGheb|text=מֵאֵן}}, {{GHGheb|text=הָֽאָדָם}}, {{GHGheb|text=הָעָם}}, {{GHGheb|text=הָהָר}}, {{GHGheb|text=יֵֽחָבֵא}} (из {{GHGpron|jiḥḥābhēʾ}}); также {{GHGheb|text=אֶחָד}}, {{GHGheb|text=הֶחָג}}, {{GHGheb|text=הֶֽהָרִים}}, {{GHGheb|text=הֶֽעָנִי}} (об огласовке артикля перед {{GHGheb|text=ע}} см. подробнее в {{GHGpar|35}}).

Для ''b'') {{GHGheb|text=הַחֹ֫דֶשׁ}}, {{GHGheb|text=מִחוּט}} (из ''minḥûṭ''), {{GHGheb|text=הַהוּא}}, {{GHGheb|text=בִּעֵר}}, {{GHGheb|text=נִאֵץ}}, и т. д. Во всех этих случаях виртуального усиления сильным дагешем должно, как минимум, рассматриваться как неявное (отсюда его название called {{GHGterm|Dageš forte implicitum, occultum}} или {{GHGterm|delitescens}}).

{{GHGmargin-letter|22|c}}
In the former case, the short vowel before the guttural would stand in an open syllable, and must accordingly be lengthened or modified.&lt;ref&gt;Cf. ''terra'' and the French ''terre'', the German ''Rolle'' and the French ''rôle''; German ''drollig'' and French ''drôle''. The omission of the strengthening shows a deterioration of the language. Arabic still admits of the strengthening of gutturals in all cases.&lt;/ref&gt;
For a distinction must again be drawn between the full lengthening of {{GHGterm|Pathaḥ}} into {{GHGterm|Qameṣ}}—mostly before {{GHGheb|text=א}} (''always'' under the {{GHGheb|text=ה}} of the article, see {{GHGpar|35}}), as a rule also before {{GHGheb|text=ע}}, less frequently before {{GHGheb|text=ה}}, and least often before {{GHGheb|text=ח}}—and the modification of {{GHGterm|Pathaḥ}} to {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ghôl}}, mostly before a guttural with {{GHGterm|Qameṣ}}. In the other case ({{GHGterm|virtual}} strengthening) the {{GHGterm|Dageš}} is still omitted, but the strengthening is nevertheless regarded as having taken place, and the preceding vowel therefore remains short. This {{GHGterm|virtual}} strengthening occurs most frequently with {{GHGheb|text=ח}}, usually with {{GHGheb|text=ה}}, less frequently with {{GHGheb|text=ע}}, and very seldom with {{GHGheb|text=א}}. Examples of (''a'') {{GHGheb|text=מֵאֵן}}, {{GHGheb|text=הָֽאָדָם}}, {{GHGheb|text=הָעָם}}, {{GHGheb|text=הָהָר}}, {{GHGheb|text=יֵֽחָבֵא}} (for {{GHGpron|yiḥḥābhēʾ}}); also {{GHGheb|text=אֶחָד}}, {{GHGheb|text=הֶחָג}}, {{GHGheb|text=הֶֽהָרִים}}, {{GHGheb|text=הֶֽעָנִי}} (see more fully on the pointing of the article before {{GHGheb|text=ע}} in {{GHGpar|35}}).—Of (''b'') {{GHGheb|text=הַחֹ֫דֶשׁ}}, {{GHGheb|text=מִחוּט}} (from ''minḥûṭ''), {{GHGheb|text=הַהוּא}}, {{GHGheb|text=בִּעֵר}}, {{GHGheb|text=נִאֵץ}}, &amp;c.—In all these cases of virtual strengthening the {{GHGterm|Dageš forte}} is to be regarded at least as implied (hence called {{GHGterm|Dageš forte implicitum, occultum}}, or {{GHGterm|delitescens}}).

{{GHGmargin-letter|22|d}}
'''2.''' Они предпочитают перед ними, а иногда после них (см. {{GHGpar|22|h|nonumber=1}}), короткий звук A, потому что этот гласный органически ближе всего к гортанным. Поэтому

''a'') перед гортанным патах легко (и всегда перед {{GHGheb|text=הּ}}, {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}} закрывающим слог) занимает место другого короткого гласного или ритмически долгого ''ē'' или ''ō'', напр. {{GHGheb|text=זֶ֫בַח|translate=жертва}}, не ''zèbĕḥ''; {{GHGheb|text=שֵׁ֫מַע|translate=объявление}}, не ''šēmĕʿ''. Это тем более так, когда ''a'' было исходным гласным этой формы или было допустимым иным образом. Так, в Imperat. и Imperf. Qal гортанных глаголов, {{GHGheb|text=שְׁלַח|translate=пошли}}, {{GHGheb|text=יִשְׁלַח|translate=он пошлет}} (не ''jišlōḥ''); Perf. Piʿel {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} (но в паузе {{GHGheb|text=שִׁלֵּחַ}}); {{GHGheb|text=יַחְמֹד|translate=он возжелает}} ((не ''jiḥmōd'') ; {{GHGheb|text=וַיָּ֫נַח|translate=и он отдохнул}} (не ''wajjānŏḥ''); {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=юноша}}. В {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} и {{GHGheb|text=יַחְמֹד}} {{GHGpron|ă}} — исходный гласный.

{{GHGmargin-letter|22|d}}
'''2.''' They prefer before them, and sometimes after them (cf. {{GHGpar|22|h|nonumber=1}}), a short A-sound, because this vowel is organically the nearest akin to the gutturals. Hence

(''a'') before a guttural, {{GHGterm|Pathaḥ}} readily (and always before {{GHGheb|text=הּ}}, {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}} closing a syllable) takes the place of another short vowel or of a rhythmically long ''ē'' or ''ō'', e.g. {{GHGheb|text=זֶ֫בַח|translate=sacrifice}}, not ''zèbĕḥ''; {{GHGheb|text=שֵׁ֫מַע|translate=report}}, not ''šēmĕʿ''. This is more especially so when ''a'' was the original vowel of the form, or is otherwise admissible. Thus in the Imperat. and Imperf. Qal of guttural verbs, {{GHGheb|text=שְׁלַח|translate=send thou}}, {{GHGheb|text=יִשְׁלַח|translate=he will send}} (not ''yišlōḥ''); Perf. Piʿel {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} (but in Pausa {{GHGheb|text=שִׁלֵּחַ}}); {{GHGheb|text=יַחְמֹד|translate=he will desire}} (not ''yiḥmōd'') ; {{GHGheb|text=וַיָּ֫נַח|translate=and he rested}} (not ''wayyānŏḥ''); {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=a youth}}. In {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} and {{GHGheb|text=יַחְמֹד}} {{GHGpron|ă}} is the original vowel.

{{GHGmargin-letter|22|e}}
Замечание. В таких случаях как {{GHGheb|text=דֶּ֫שֶָׁא}}, {{GHGheb|text=טֶ֫נֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫לֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫רֶא}}, {{GHGheb|text=א}} не обозначает согласный, и удерживается только в орфографии (см. {{GHGpar|23|a}}).

{{GHGmargin-letter|22|e}}
Rem. In such cases as {{GHGheb|text=דֶּ֫שֶָׁא}}, {{GHGheb|text=טֶ֫נֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫לֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫רֶא}}, the {{GHGheb|text=א}} has no consonantal value, and is only retained orthographically (see {{GHGpar|23|a}}).

{{GHGmargin-letter|22|f}}
''b'') После долгого гласного другого образования, т. е. после всех, крому камеца, твердые гортанные&lt;ref&gt;Prätorius, {{GHGcite|title=Ueber den rückweich. Accent im Hebr.}}, Halle, 1897, p. 17, и далее, отмечает, что вкравшийся патах не образовывался непосредственно под влиянием гортанного, но в результате удвоения ударного слога, так что, напр.  {{GHGheb|text=יָשִׁיב}}, {{GHGheb|text=יָצוּד}} произносились также ''jasî&lt;sup&gt;i&lt;/sup&gt;bh, jaṣû&lt;sup&gt;u&lt;/sup&gt;dh'' хотя краткий промежуточный гласный был не так заметен как перед гортанным.&lt;/ref&gt; (следовательно, не {{GHGheb|text=א}}), стоящие в конце слова, требуют вставки быстро произносимого ''ă'' ({{GHGterm|вкравшийся патах, Pathaḥ furtivum}}) между ними и гласной. Этот патах помещается по гортанным, но звучит ''перед'' ним. Таким образом, это всего лишь орфографическая индикация не опускать гортанный звук в произношении, напр. {{GHGheb|text=|רוּחַ|pron=rû&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ḥ}}, {{GHGheb|text=נוֹעַ}}, {{GHGheb|text=רֵעַ}}, {{GHGheb|text=הִשְׁלִיחַ}}, {{GHGheb|text=גָּבוֹהַּ}}, (когда согласный {{GHGheb|text=ה}} является конечным, он необходимо принимает маппик), но напр. {{GHGheb|text=רוּחִי}}, и т. д., поскольку здесь быстро произносимый ''ă'' больше не слышится.

{{GHGmargin-letter|22|f}}
(''b'') After a heterogeneous long vowel, i.e. after all except {{GHGterm|Qameṣ}}, the hard gutturals&lt;ref&gt;Prätorius, {{GHGcite|title=Ueber den rückweich. Accent im Hebr.}}, Halle, 1897, p. 17, &amp;c., remarks that Pathaḥ furtivum has not arisen merely under the influence of the guttural, but is due to a duplication of the accented syllable, so that e.g. {{GHGheb|text=יָשִׁיב}}, {{GHGheb|text=יָצוּד}} would also be pronounced ''yasî&lt;sup&gt;i&lt;/sup&gt;bh, yaṣû&lt;sup&gt;u&lt;/sup&gt;dh'' although the short intermediate vowel was not so noticeable as before a guttural.&lt;/ref&gt; (consequently not {{GHGheb|text=א}}), when standing at the end of the word, require the insertion of a rapidly uttered ''ă'' ({{GHGterm|Pathaḥ furtivum}}) between themselves and the vowel. This {{GHGterm|Pathaḥ}} is placed under the guttural, but sounded ''before'' it. It is thus merely an orthographic indication not to neglect the guttural sound in pronunciation, e.g. {{GHGheb|text=רוּחַ}} ''rû&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ḥ'', {{GHGheb|text=נוֹעַ}}, {{GHGheb|text=רֵעַ}}, {{GHGheb|text=הִשְׁלִיחַ}}, {{GHGheb|text=גָּבוֹהַּ}}, (when consonantal {{GHGheb|text=ה}} is
final it necessarily takes Mappîq), but e.g. {{GHGheb|text=רוּחִי}}, &amp;c., since here the rapidly uttered ''ă'' is no longer heard.

{{GHGmargin-letter|22|g}}
''I&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ch'' вместо ''ich'', и т. д. в некоторых швейцарских деалектах немецкого языка подобен этому; ''вкравшийся патах'' здесь непроизвольно вставляется перед глубоким гортанным звуком. В арабском языке подобное произношение можно услышать в словах типа مَسىِح ''mesîaḥ'', хотя это и не выражается на письме. Септуагинта (и Иероним, см. {{GHGcite|title=ZAW.}} iv. 79) пишут {{langi|grc|ε}}, {{langi|grc|α}} вместо вкрадшегося патаха, напр. {{GHGheb|text=נֹחַ}} {{langi|grc|Νῶε}}, {{GHGheb|text=יַדּוּעַ}} {{langi|grc|Ἰεδδούα}} (also {{langi|grc|Ἰαδδού}}).

{{GHGmargin-letter|22|g}}
''I&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ch'' for ''ich'', &amp;c., in some Swiss dialects of German, is analogous; a ''furtive Pathaḥ'' is here involuntarily intruded before the deep guttural sound. In Arabic the same may be heard in such words as ''mesîaḥ'', although it is not expressed in writing. The LXX (and Jerome, cf. {{GHGcite|ZAW.}} iv. 79) write {{polytonic|ε}}, sometimes {{polytonic|α}}, instead of ''furtive Pathaḥ'', e.g. {{GHGheb|text=נֹחַ}} {{polytonic|Νῶε}}, {{GHGheb|text=יַדּוּעַ}} {{polytonic|Ίεδδούα}} (also {{polytonic|Ίαδδού}}).

{{GHGmargin-letter|22|h}}
Замечание 1. Гортанный может также влиять на ''следующий'' гласный, особенно в сеголатных формах, напр. {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=юноша}} (не ''naʿĕr''), {{GHGheb|text=פֹּ֫עַל|translate=деяние}} (не ''pōʿĕl''). Единственными исключениями являются {{GHGheb|text=אֹהֶל}}, {{GHGheb|text=בֹּהֶן}}, {{GHGheb|text=לֶחֶם}}, {{GHGheb|text=רֶחֶם}}.

{{GHGmargin-letter|22|h}}
Rem. 1. The guttural may also have an influence upon the ''following'' vowel, especially in Segholate forms, e.g. {{GHGheb|text=נַ֫עַר}} (not ''naʿĕr'') ''a youth'', {{GHGheb|text=פֹּ֫עַל}} (not ''pōʿĕl'') ''deed''. The only exceptions are {{GHGheb|text=אֹהֶל}}, {{GHGheb|text=בֹּהֶן}}, {{GHGheb|text=לֶחֶם}}, {{GHGheb|text=רֶחֶם}}.

{{GHGmargin-letter|22|i}}
Замечание 2. Там, где в настоящей форме языка должен стоять ''ĭ'', либо исходный, либо редуцированный их патаха, или до или после гортанного в первом слоге слова, вместо него часто может стоять сегол, как промежуточный между ''ă'' и ''ĭ'', напр. {{GHGheb|text=יֶחְבַּשׁ}} (также {{GHGheb|text=יַֽחֲבֹשׁ}}), {{GHGheb|text=יֶהְגּוּ}}, {{GHGheb|text=חֶבְלֵי}}, {{GHGheb|text=נֶאְדָּר}}, {{GHGheb|text=עֶזְרִי}}, и т. д.

{{GHGmargin-letter|22|i}}
2. Where in the present form of the language an ''ĭ'', whether original or attenuated from {{GHGterm|Pathaḥ}}, would stand before or after a guttural in the first syllable of a word, a {{GHGterm|S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ghôl}} as being between ''ă'' and ''ĭ'' is frequently used instead, e.g. {{GHGheb|text=יֶחְבַּשׁ}} (also {{GHGheb|text=יַֽחֲבֹשׁ}}), {{GHGheb|text=יֶהְגּוּ}}, {{GHGheb|text=חֶבְלֵי}}, {{GHGheb|text=נֶאְדָּר}}, {{GHGheb|text=עֶזְרִי}}, &amp;c.

{{GHGmargin-letter|22|k}}
С другой стороны, более слабый и острый хирек сохраняется даже под гортанными, если следующий согласный усилен сильным дагешем, напр. {{GHGheb|text=הִלֵּל}}, {{GHGheb|text=הִנֵּה}}, {{GHGheb|text=חִטָּה}}; но когда это усиление устраняется, снова может появиться сегол, напр. {{GHGheb|text=הִגָּיוֹן}} смихут — {{GHGheb|text=הֶגְיוֹן}}, {{GHGheb|text=חִזָּיוֹן}} смихут — {{GHGheb|text=חֶזְיוֹן}}.

{{GHGmargin-letter|22|k}}
On the other hand, the slighter and sharper {{GHGterm|Ḥireq}} is retained even under gutturals when the following consonant is sharpened by {{GHGterm|Dageš forte}}, e.g. {{GHGheb|text=הִלֵּל}}, {{GHGheb|text=הִנֵּה}}, {{GHGheb|text=חִטָּה}}; but when this sharpening is removed, S&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ghôl is again apt to appear, e.g. {{GHGheb|text=הִגָּיוֹן}} constr. {{GHGheb|text=הֶגְיוֹן}}, {{GHGheb|text=חִזָּיוֹן}} constr. {{GHGheb|text=חֶזְיוֹן}}.

{{GHGmargin-letter|22|l}}
'''3.''' Вместо простого подвижного шва гортанные без исключения принимают составное шва, напр. {{GHGheb|text=שָֽׁחֲטוּ}}, {{GHGheb|text=אֲקַטֵּל}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר}}, {{GHGheb|text=אֳנִי}}, и т. д.

{{GHGmargin-letter|22|l}}
'''3.''' Instead of ''simple Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ mobile'', the gutturals take without exception a compound {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}, e.g. {{GHGheb|text=שָֽׁחֲטוּ}}, {{GHGheb|text=אֲקַטֵּל}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר}}, {{GHGheb|text=אֳנִי}}, &amp;c.

{{GHGmargin-letter|22|m}}
'''4.''' Когда гортанный с немым шва закрывает слог в середине слова, сильно закрытый слог (немым шва) может оставаться; так всегда с {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}} и {{GHGheb|text=ה}} в конце ударного слога, напр. {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חְתָּ}}, {{GHGheb|text=יָדַ֫עְתָּ}}, но также ''перед'' ударением (см. пример в {{GHGpar|22|i|nonumber=1}}), даже с {{GHGheb|text=א}}.

Но в предударном или более раннем слоге закрытый слог обычно искусственным образом открывается хатефом (как и положено гортанному) на месте немого шва и в частности этот хатеф повторяет звук предшествующего гласного, напр. {{GHGheb|text=יֽחֲשֹׁב}} (также {{GHGheb|text=יַחְשֹׁב}}); {{GHGheb|text=יֶחֱֽזַק}} (также {{GHGheb|text=יֶחְזַק}}); {{GHGheb|text=פָּֽעֳלוֹ|pron=pŏ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lô}} (из ''pŏʿlô''). Но когда из-за флективного изменения сильный гласный, следующий за хатефом редуцируется до подвижного шва, то вместо хатефа пишется выпавший гласный, напр. {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} (от {{GHGheb|text=יַֽעֲמֹד}}), {{GHGheb|text=נֶֽעֶרְמוּ}}, {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ}} (от {{GHGheb|text=פֹּעַל}}). Исходными формами согласно {{GHGpar|28|c}} были were ''jaʿm&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû, neʿr&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mû, pŏʿl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā''. Поэтому {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} и т. д., в действительности лишь иные орфографические формы  {{GHGheb|text=יַֽעֲמְדוּ}}, и т. д., которые лучше транскрибировать как ''jaʿ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû'' и т. д..

{{GHGmargin-letter|22|m}}
'''4.''' When a guttural with {{GHGterm|quiescent Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}} happens to close a syllable in the middle of a word, the strongly closed syllable (with {{GHGterm|quiescent Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}) may remain; necessarily so with {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}}, and {{GHGheb|text=ה}} at the end of the tone-syllable, e.g. {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חְתָּ}}, {{GHGheb|text=יָדַ֫עְתָּ}}, but also ''before'' the tone (see examples under i), even with {{GHGheb|text=א}}.

But in the syllable before the tone and further back, the closed syllable is generally opened artificially by a {{GHGterm|Ḥaṭeph}} (as being suited to the guttural) taking the place of the {{GHGterm|quiescent Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ}}, and in particular that {{GHGterm|Ḥaṭeph}} which repeats the sound of the preceding vowel, e.g. {{GHGheb|text=יֽחֲשֹׁב}} (also {{GHGheb|text=יַחְשֹׁב}}); {{GHGheb|text=יֶחֱֽזַק}} (also {{GHGheb|text=יֶחְזַק}}); {{GHGheb|text=פָּֽעֳלוֹ}} ''pŏ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lô'' (for ''pŏʿlô''). But when, owing to a flexional change, the strong vowel following the {{GHGterm|Ḥaṭeph}} is weakened into {{GHGterm|Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ mobile}}, then instead of the {{GHGterm|Ḥaṭeph}} its fall vowel is written, e.g. {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} (from {{GHGheb|text=יַֽעֲמֹד}}), {{GHGheb|text=נֶֽעֶרְמוּ}}, {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ}} (from {{GHGheb|text=פֹּעַל}}). The original forms, according to {{GHGpar|28|c}}, were ''yaʿm&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû, neʿr&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mû, pŏʿl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā''. Hence {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}}, &amp;c., are really only different orthographic forms of {{GHGheb|text=יַֽעֲמְדוּ}}, &amp;c., and would be better transcribed by ''yaʿ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû'', &amp;c.

{{GHGmargin-letter|22|n}}
Замечание 1. Подробности употребления простого и составного шва в гортанных глаголах см. {{GHGpar|62}}–{{GHGpar|65|nosign=1}}.

{{GHGmargin-letter|22|n}}
Rem. 1. On the use of simple or compound Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ in guttural verbs, see further §§ 62–65.

{{GHGmargin-letter|22|o}}
Замечание 2. Касательно выбора между тремя хатефами, можно отметить:

''a'') {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}} в начале слога чаще получают {{GHGheb|text=־ֲ}} , но {{GHGheb|text=א}} чаще получает {{GHGheb|text=־ֱ}}, напр. {{GHGheb|text=חֲמוֹר|translate=осел}}, {{GHGheb|text=הֲרֹג|translate=убивать}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר|translate=сказать}}; однако по мере удаления от ударного слога {{GHGheb|text=־ֱ}} даже под {{GHGheb|text=א}} изменяется в более легкий {{GHGheb|text=־ֲ}}, напр. {{GHGheb|text=אֱלֵי|translate=к}} (употребляется в поэзии вместо {{GHGheb|text=אֶל־}}), но {{GHGheb|text=אֲלֵיכֶ֫ם|translate=к вам}}, {{GHGheb|text=אֱכֹל|translate=есть}}, но {{GHGheb|text=אֲכָל־|pron=ʾ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;khŏl}} (безударный из-за маккефа). Ср. {{GHGpar|27|w}}. 1-е л. ед. ч. imperf. Piʿēl в регулярных случаях имеет {{GHGheb|text=־ֲ}}. Также {{GHGheb|text=־ֲ}} естественным образом ставится под {{GHGheb|text=א}} в случаях, когда хатеф возникает редукцией изначального ''ă'' (напр. {{GHGheb|text=אֲרִי|translate=лев}}, базовая форма {{GHGpron|ʾarj}}), и {{GHGheb|text=־ֳ}}, когда происходит редукция изначального ''u'' (напр. {{GHGheb|text=אֳנִי|translate=флот}}, {{GHGheb|text=עֳנִי|translate=страдание}}, ср. {{GHGpar|93|q}}, {{GHGpar|93|z|nonumber=1}}).

{{GHGmargin-letter|22|o}}
2. Respecting the choice between the three {{GHGterm|Ḥaṭephs}}, it may be remarked:

(''a'') {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}} at the beginning of a syllable prefer {{GHGheb|text=־ֲ}}, but {{GHGheb|text=א}} prefers {{GHGheb|text=־ֱ}}, e.g. {{GHGheb|text=חֲמוֹר|translate=ass}}, {{GHGheb|text=הֲרֹג|translate=to kill}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר|translate=to say}}; when farther from the tone syllable, however, the {{GHGheb|text=־ֱ}} even under {{GHGheb|text=א}} changes into the lighter {{GHGheb|text=־ֲ}}, e.g. {{GHGheb|text=אֱלֵי}} (poetic for {{GHGheb|text=אֶל־}}) ''to'', but {{GHGheb|text=אֲלֵיכֶ֫ם|translate=to you}}, {{GHGheb|text=אֱכֹל|translate=to eat}}, but {{GHGheb|text=אֲכָל־}} (''ʾ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;khŏl'', toneless on accountof Maqqēph). Cf. {{GHGpar|27|w}}. The 1st pets. sing. imperf. Piʿēl regularly has {{GHGheb|text=־ֲ}}. Likewise {{GHGheb|text=־ֲ}} is naturally found under {{GHGheb|text=א}} in cases where the {{GHGterm|Ḥaṭeph}} arises from a weakening of an original ''ă'' (e.g. {{GHGheb|text=אֲרִי|translate=lion}}, ground-form {{GHGpron|ʾary}}), and {{GHGheb|text=־ֳ}} if there be a weakening of an original ''u'' (e.g. {{GHGheb|text=אֳנִי|translate=a fleet}}, {{GHGheb|text=עֳנִי|translate=affliction}}, cf. {{GHGpar|93|q}}, {{GHGpar|93|z|nonumber=1}}).

{{GHGmargin-letter|22|p}}
''b'') В середине слова после долгого гласного хатеф-патах замещает простое подвижное шва, напр. {{GHGheb|text=הֹֽעֲלָה מֵֽאֲנָה}} (см. {{GHGpar|63|p}}); но если ему предшествует краткий гласный, выбор хатефа обычно регулируется им, напр. Perf. Hiph. {{GHGheb|text=הֶֽעֱמִיד}} (см. выше above, {{GHGpar|22|i|nonumber=1}}), Infin. {{GHGheb|text=הַֽעֲמִיד}} (регулярная  форма {{GHGheb|text=הַקְטִיל}}); {{GHGterm|Perf. Hoph.}} {{GHGheb|text=הָֽעֳמַד}} (regular form {{GHGheb|text=הָקְטַל}}); но ср. {{GHGheb|text=שִֽׁחֲדוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=6|verse=22}} ({{GHGpar|64|a}}).

{{GHGmargin-letter|22|p}}
(''b'') In the middle of a word after a long vowel, a {{GHGterm|Ḥaṭeph-Pathaḥ}} takes the place of a ''simple Š&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;wâ mobile'', e.g. {{GHGheb|text=הֹֽעֲלָה מֵֽאֲנָה}} (see {{GHGpar|63|p}}); but if a short vowel precedes, the choice of the {{GHGterm|Ḥaṭeph}} is generally regulated by it, e.g. {{GHGterm|Perf. Hiph.}} {{GHGheb|text=הֶֽעֱמִיד}} (see above, {{GHGpar|22|i|nonumber=1}}), {{GHGterm|Infin.}} {{GHGheb|text=הַֽעֲמִיד}} (regular form {{GHGheb|text=הַקְטִיל}}); {{GHGterm|Perf. Hoph.}} {{GHGheb|text=הָֽעֳמַד}} (regular form {{GHGheb|text=הָקְטַל}}); but cf. {{GHGheb|text=שִֽׁחֲדוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=6|verse=22}} ({{GHGpar|64|a}}).

{{GHGmargin-letter|22|q}}
'''5.''' {{GHGheb|text=ר}}, который по звучанию приближается к гортанным ({{GHGpar|6|g}}), имеет с настоящими гортанными общую первую, а в некотором отношении и вторую особенность, а именно:

''a'') Отсутствие усиления, вместо которого предшествующий гласный почти всегда удлиняется, напр. {{GHGheb|text=בֵּרַךְ|translate=благословил}} вместо {{GHGpron|birrakh}}, {{GHGheb|text=בָּרֵךְ|translate=благословлять}} вместо {{GHGpron|barrēkh}}.

{{GHGmargin-letter|22|q}}
'''5.''' The {{GHGheb|text=ר}}, which in sound approximates to the gutturals ({{GHGpar|6|g}}), shares with the gutturals proper their first, and to a certain extent their second, peculiarity, viz.

(''a'') The exclusion of the strengthening, instead of which the preceding vowel is almost always lengthened, e.g. {{GHGheb|text=בֵּרַךְ|translate=he has blessed}} for {{GHGpron|birrakh}}, {{GHGheb|text=בָּרֵךְ|translate=to bless}} for {{GHGpron|barrēkh}}.

{{GHGmargin-letter|22|r}}
(''b'') Предпочтение ''ă'' как предшествующего гласного, напр. {{GHGheb|text=וַיַּרְא|translate=и он увидел}} (из {{GHGheb|text=יִרְאֶה}}); {{GHGheb|text=וַיָּ֫סַר}} из {{GHGheb|text=וַיָּ֫סָר|translate=повернул назад}} и из {{GHGheb|text=וַיָּ֫סֶר|translate=развернул}}.

{{GHGmargin-letter|22|r}}
(''b'') The preference for ''ă'' as a preceding vowel, e.g. {{GHGheb|text=וַיַּרְא|translate=and he saw}} (from {{GHGheb|text=יִרְאֶה}}); {{GHGheb|text=וַיָּ֫סַר}} both for {{GHGheb|text=וַיָּ֫סָר|translate=and he turned back}}, and for {{GHGheb|text=וַיָּ֫סֶר|translate=and he caused to turn back}}.

{{GHGmargin-letter|22|s}}
Исключения из ''a''): {{GHGheb|text=מָרַּת|pron=mŏrrăth}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=14|verse=10}}; {{GHGheb|text=כָרַּת|pron=khŏrrăth}} и {{GHGheb|text=שָׁרֵּךְ|pron=šŏrrēkh}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=4}} (ср. {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=3|verse=8}}); {{GHGheb|text=שֶׁרֹּאשִׁי}} {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=5|verse=2}}; {{GHGheb|text=הַרְּעִמָהּ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=6}}; {{GHGheb|text=הַרְּאִיתֶם}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=10|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=17|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=6|verse=32}}; исключения из ''b''): {{GHGheb|text=הִרִּדִיפֻהוּ}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=43}} !!! Нет такого !!! (ср. {{GHGpar|20|h}}); {{GHGheb|text=מִרְּדֹף}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=23|verse=28}},!!!Нет такого!!!{{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=18|verse=16}}!!!Нет такого!!!; также в связи с {{GHGheb|text=דחיק}} ({{GHGpar|20|c}}), {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=15|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=20|verse=22|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=26|verse=10}}; и в связи с {{GHGheb|text=אתי מרחיק}} ({{GHGpar|20|f}}) {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=39|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=52|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=3|verse=13}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=11|verse=21}}, {{GHGbible-ref|book=Job|chapter=39|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=9|verse=6}}. Пример виртуального усиления (после {{GHGheb|text=מִ‍}} из {{GHGheb|text=מִן}}) — {{GHGheb|text=מִֽרָגְזֶךָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=14|verse=3}}. В самаритянском и арабском это усиление было удержано всюду, и Септуагинта его сохраняет, напр. {{langi|grc|Σάῤῥα}} из {{GHGheb|text=שָׂרָה}}.

{{GHGmargin-letter|22|s}}
The exceptions to ''a'' are {{GHGheb|text=מָרַּת|pron=mŏrrăth}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=14|verse=10}}; {{GHGheb|text=כָרַּת|pron=khŏrrăth}} and {{GHGheb|text=שָׁרֵּךְ|pron=šŏrrēkh}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=4}} (cf. {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=3|verse=8}}); {{GHGheb|text=שֶׁרֹּאשִׁי}} {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=5|verse=2}}; {{GHGheb|text=הַרְּעִמָהּ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=6}}; {{GHGheb|text=הַרְּאִיתֶם}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=10|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=17|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=6|verse=32}}; exceptions to ''b'' are {{GHGheb|text=הִרִּדִיפֻהוּ}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=43}} (cf. {{GHGpar|20|h}}); {{GHGheb|text=מִרְּדֹף}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=23|verse=28}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=18|verse=16}}; also on account of {{GHGheb|text=דחיק}} ({{GHGpar|20|c}}), {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=15|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=20|verse=22|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=26|verse=10}}; and on account of {{GHGheb|text=אתי מרחיק}} ({{GHGpar|20|f}}) {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=39|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=52|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=3|verse=13}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=11|verse=21}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=39|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=&lt;!- begin correction -&gt;Ezr&lt;!- end correction -&gt;|chapter=9|verse=6}}. A kind of virtual strengthening (after {{GHGheb|text=מִ‍}} for {{GHGheb|text=מִן}}) is found in {{GHGheb|text=מִֽרָגְזֶךָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=14|verse=3}}. In Samaritan and Arabic this strengthening has been retained throughout, and the LXX write e.g. {{polytonic|Σάῤῥα}} for {{GHGheb|text=שָׂרָה}}. {{:Gesenius' Hebrew Grammar/Additions and Corrections/79}}
--&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>dj21zm5rj7supwj5mc9kwhhz9p1ktlt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/22</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1220463</id>
    <revision>
      <id>5728179</id>
      <parentid>5708699</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728179</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="22289" sha1="47kjvdt1hd0go9lxhezbqju0byroti4" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Особенности гортанных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|22|Особенности гортанных}}

{{GHGmargin-letter|22|a}}
Четыре гортанных — {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}}, {{GHGheb|text=א}} — вследствие своего специфического звучания обладают рядом особенностей; вместе с тем {{GHGheb|text=א}}, как слабейший из этих звуков, а отчасти также и {{GHGheb|text=ע}} (который в других случаях противопоставляется {{GHGheb|text=א}} как один из наиболее сильных гортанных), в ряде отношений отличаются от двух других гортанных {{GHGheb|text=ה}} и {{GHGheb|text=ח}}.

{{GHGmargin-letter|22|b}}
'''1.''' Они не принимают сильный дагеш, поскольку вследствие постепенной редукции гортанных в произношении (см. ниже, примечание 1) их усиление едва ли воспринималось масоретами. При этом следует различать: ''a'') полную утрату усиления и ''b'') его остаточный отзвук (так называемое полуудвоение; предпочтительный термин — виртуальное усиление).

{{GHGmargin-letter|22|c}}
В первом случае краткий гласный перед гортанным оказывается в открытом слоге и должен соответственно удлиняться или изменяться.&lt;ref&gt;Ср. лат. ''terra'' и фр. ''terre'', нем. ''Rolle'' и фр. ''rôle''; нем. ''drollig'' и фр. ''drôle''. Опущение усиления свидетельствует о деградации языка (представление, характерное для лингвистики конца XIX — начала XX в. — ''перев.''). В арабском языке усиление гортанных до сих пор во всех случаях сохраняется&lt;/ref&gt; Здесь имеют место два случая: полное удлинение патаха в камец — преимущественно перед {{GHGheb|text=א}} (''всегда'' под {{GHGheb|text=ה}} артикля, см. {{GHGpar|35}}), обычно также перед {{GHGheb|text=ע}}, реже перед {{GHGheb|text=ה}} и реже всего перед {{GHGheb|text=ח}} — и переход патаха в сегол, наблюдаемый главным образом перед гортанным, имеющим огласовку камец.

Во втором случае (виртуальное усиление) дагеш по-прежнему отсутствует, однако само наличие усиления учитывается, вследствие чего предшествующий краткий гласный сохраняется. Это виртуальное усиление чаще всего наблюдается у {{GHGheb|text=ח}}, часто у {{GHGheb|text=ה}}, реже у {{GHGheb|text=ע}} и крайне редко у {{GHGheb|text=א}}.

Примеры для ''a''): {{GHGheb|text=מֵאֵן}}, {{GHGheb|text=הָֽאָדָם}}, {{GHGheb|text=הָעָם}}, {{GHGheb|text=הָהָר}}, {{GHGheb|text=יֵֽחָבֵא}} (из {{GHGpron|jiḥḥābhēʾ}}); далее {{GHGheb|text=אֶחָד}}, {{GHGheb|text=הֶחָג}}, {{GHGheb|text=הֶֽהָרִים}}, {{GHGheb|text=הֶֽעָנִי}} (об огласовке артикля перед {{GHGheb|text=ע}} см. {{GHGpar|35}}).

Для ''b''): {{GHGheb|text=הַחֹ֫דֶשׁ}}, {{GHGheb|text=מִחוּט}} (из ''minḥûṭ''), {{GHGheb|text=הַהוּא}}, {{GHGheb|text=בִּעֵר}}, {{GHGheb|text=נִאֵץ}} и т. д. Во всех этих случаях виртуального усиления сильный дагеш следует, по крайней мере, рассматривать как неявно присутствующий (отсюда его названия {{GHGterm|dageš forte implicitum}}, {{GHGterm|occultum}} или {{GHGterm|delitescens}}).

{{GHGmargin-letter|22|d}}
'''2.''' Обычно перед ними, а иногда и после них (см. {{GHGpar|22|h|nonumber=1}}), появляется краткий звук ''a'', поскольку этот гласный по своей артикуляции ближе всего к гортанным. Поэтому

''a'') на месте других кратких гласных, а также на месте ''ē'' или ''ō'', просодически удлиненных, перед гортанным нередко стоит ''ă'' (патах), а перед {{GHGheb|text=הּ}}, {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}} в конце слога — всегда; ср. {{GHGheb|text=זֶ֫בַח|translate=жертва}}, не ''zèbĕḥ'', и {{GHGheb|text=שֵׁ֫מַע|translate=слух}}, не ''šēmĕʿ''. Это особенно естественно в тех случаях, когда ''a'' является исходным гласным соответствующей словоформы или иным образом в ней допустим. Так, в Imperat. и Imperf. Qal гортанных глаголов: {{GHGheb|text=שְׁלַח|translate=пошли}}, {{GHGheb|text=יִשְׁלַח|translate=он пошлет}} (не ''jišlōḥ''); в Perf. Piʿel: {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} (но в паузе {{GHGheb|text=שִׁלֵּחַ}}); далее {{GHGheb|text=יַחְמֹד|translate=он возжелает}} (не ''jiḥmōd''), {{GHGheb|text=וַיָּ֫נַח|translate=и он отдохнул}} (не ''wajjānŏḥ''), {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=юноша}}. В формах {{GHGheb|text=שִׁלַּח}} и {{GHGheb|text=יַחְמֹד}} {{GHGpron|ă}} является исходным гласным.

{{GHGmargin-letter|22|e}}
{{fs|90%|Замечание. В таких случаях, как {{GHGheb|text=דֶּ֫שֶָׁא}}, {{GHGheb|text=טֶ֫נֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫לֶא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫רֶא}}, {{GHGheb|text=א}} не обозначает согласного звука и сохраняется лишь в орфографии (см. {{GHGpar|23|a}}).}}

{{GHGmargin-letter|22|f}}
''b'') После долгого гетерогенного гласного, т. е. после всех долгих гласных, кроме камеца, сильные гортанные, иначе говоря, все, кроме {{GHGheb|text=א}}, стоящие в конце слова, требуют вставки беглого ''ă'' ({{GHGterm|вкравшийся патах, Pathaḥ furtivum}}) между ними и предшествующим гласным.&lt;ref&gt;Заслуживает внимания замечание Преториуса ({{GHGcite|title=Über den rückweich. Accent im Hebr.}}, Halle, 1897, S. 17 ff.) о том, что вкравшийся патах возник не только под влиянием гортанного, но также на почве контурного ударения с вторичной вершиной, вследствие чего, напр., {{GHGheb|text=יָשִׁיב}} и {{GHGheb|text=יָצוּד}} произносились также как ''jasî&lt;sup&gt;i&lt;/sup&gt;bh, jaṣû&lt;sup&gt;u&lt;/sup&gt;dh''; однако в этих случаях беглый промежуточный звук не выступал столь явственно, как перед гортанным.&lt;/ref&gt; Этот патах пишется под гортанным, но произносится ''перед'' ним. Таким образом, он служит лишь орфографическим указанием на то, что гортанный звук не должен опускаться в произношении; напр. {{GHGheb|text=רוּחַ|pron=rû&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ḥ}}, {{GHGheb|text=נוֹעַ}}, {{GHGheb|text=רֵעַ}}, {{GHGheb|text=הִשְׁלִיחַ}}, {{GHGheb|text=גָּבוֹהַּ}} (если конечным согласным является {{GHGheb|text=ה}}, он обязательно принимает маппик}); но {{GHGheb|text=רוּחִי}} и т. д., поскольку здесь беглый ''ă'' уже не слышится.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|22|g}}
Подобное явление наблюдается и в некоторых швейцарско-немецких диалектах, где произносят ''i&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;ch'' вместо ''ich'' и т. п.; и здесь перед глубоким гортанным звуком непроизвольно возникает «вкравшийся патах». В арабском языке сходное произношение можно услышать в таких словах, как مَسىِح ''mesîaḥ'', однако на письме оно не отражается. Септуагинта (и Иероним; см. {{GHGcite|title=ZAW.}} IV, 79) передают этот звук через {{langi|grc|ε}}, иногда через {{langi|grc|α}}; ср., напр., {{GHGheb|text=נֹחַ}} — {{langi|grc|Νῶε}}, {{GHGheb|text=יַדּוּעַ}} — {{langi|grc|Ἰεδδούα}} (наряду с {{langi|grc|Ἰαδδού}}).

{{GHGmargin-letter|22|h}}
Замечание 1. Гортанный может влиять также и на ''следующий'' гласный, особенно в так называемых сеголатных формах; напр. {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=юноша}} (не ''naʿĕr''), {{GHGheb|text=פֹּ֫עַל|translate=деяние}} (не ''pōʿĕl''). Исключение составляют лишь формы {{GHGheb|text=אֹהֶל}}, {{GHGheb|text=בֹּהֶן}}, {{GHGheb|text=לֶחֶם}}, {{GHGheb|text=רֶחֶם}}.

{{GHGmargin-letter|22|i}}
Замечание 2. Там, где в дошедшей до нас форме языка в первом слоге до или после гортанного должен был бы стоять ''ĭ'' — либо редуцировавшийся из патаха, либо исконный, — вместо него часто выступает сегол как гласный, промежуточный между ''ă'' и ''ĭ''; напр. {{GHGheb|text=יֶחְבַּשׁ}} (наряду с {{GHGheb|text=יַֽחֲבֹשׁ}}), {{GHGheb|text=יֶהְגּוּ}}, {{GHGheb|text=חֶבְלֵי}}, {{GHGheb|text=נֶאְדָּר}}, {{GHGheb|text=עֶזְרִי}} и т. д.

{{GHGmargin-letter|22|k}}
С другой стороны, под гортанными сохраняется собственно хирек, когда следующий согласный усилен дагешем, напр. {{GHGheb|text=הִלֵּל}}, {{GHGheb|text=הִנֵּה}}, {{GHGheb|text=חִטָּה}}; при отсутствии такого усиления вместо него вновь может выступать сегол, напр. {{GHGheb|text=הִגָּיוֹן}}, сопр. — {{GHGheb|text=הֶגְיוֹן}}; {{GHGheb|text=חִזָּיוֹן}}, сопр. — {{GHGheb|text=חֶזְיוֹן}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|22|l}}
'''3.''' Вместо простого подвижного шва все гортанные без исключения принимают составное шва; напр. {{GHGheb|text=שָֽׁחֲטוּ}}, {{GHGheb|text=אֲקַטֵּל}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר}}, {{GHGheb|text=אֳנִי}} и т. д.

{{GHGmargin-letter|22|m}}
'''4.''' Если гортанный стоит в середине слова на конце слога, он, подобно другим согласным, может иметь под собою немое шва; вследствие этого предшествующий слог остается закрытым. Наличие немого шва под гортанным обязательно при {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ע}} и {{GHGheb|text=ה}} в конце ударного слога, напр. {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חְתָּ}}, {{GHGheb|text=יָדַ֫עְתָּ}}; но встречается также и в предударном положении (см. примеры в {{GHGpar|22|i|nonumber=1}}), а также при {{GHGheb|text=ה}} и {{GHGheb|text=א}}.

Однако в предударном и более ранних слогах немое шва под гортанным обычно переходит в хатеф, так что слог открывается; при этом хатеф по качеству воспроизводит предшествующий гласный; напр. {{GHGheb|text=יֽחֲשֹׁב}} (наряду с {{GHGheb|text=יַחְשֹׁב}}), {{GHGheb|text=יֶחֱֽזַק}} (наряду с {{GHGheb|text=יֶחְזַק}}), {{GHGheb|text=פָּֽעֳלוֹ|pron=pŏ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lô}} (из ''pŏʿlô'').

Но если вследствие флективного изменения полный гласный, следующий за хатефом, редуцируется до подвижного шва, то вместо хатефа выступает сам этот гласный; напр. {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} (от {{GHGheb|text=יַֽעֲמֹד}}), {{GHGheb|text=נֶֽעֶרְמוּ}}, {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ}} (от {{GHGheb|text=פֹּעַל}}). Исходными формами, согласно {{GHGpar|28|c}}, были ''jaʿm&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû, neʿr&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mû, pŏʿl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā''. Поэтому {{GHGheb|text=יַֽעַמְדוּ}} и т. д. в действительности представляют собою лишь иные орфографические варианты {{GHGheb|text=יַֽעֲמְדוּ}} и т. д., которые точнее передавать как ''jaʿ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû'' и т. д.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|22|n}}
Замечание 1. О подробностях употребления простого и составного шва в гортанных глаголах см. {{GHGpar|62}}–{{GHGpar|65|nosign=1}}.

{{GHGmargin-letter|22|o}}
Замечание 2. О постановке трех хатефов следует иметь в виду следующее:

''a'') В начале слога под {{GHGheb|text=ח}}, {{GHGheb|text=ה}}, {{GHGheb|text=ע}} обычно ставится {{GHGheb|text=־ֲ}}, а под {{GHGheb|text=א}} — {{GHGheb|text=־ֱ}}; напр. {{GHGheb|text=חֲמוֹר|translate=осел}}, {{GHGheb|text=הֲרֹג|translate=убивать}}, {{GHGheb|text=אֱמֹר|translate=сказать}}. Однако по мере удаления от ударного слога {{GHGheb|text=־ֱ}} даже под {{GHGheb|text=א}} нередко уступает место {{GHGheb|text=־ֲ}}; напр. {{GHGheb|text=אֱלֵי|translate=к}} (поэтическая форма вместо {{GHGheb|text=אֶל־}}), но {{GHGheb|text=אֲלֵיכֶ֫ם|translate=к вам}}; {{GHGheb|text=אֱכֹל|translate=есть}}, но {{GHGheb|text=אֲכָל־|pron=ʾ&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;khŏl}} (в положении, лишенном ударения вследствие маккефа). Ср. {{GHGpar|27|w}}. Форма 1-го л. ед. ч. imperf. Piʿēl регулярно имеет {{GHGheb|text=־ֲ}}. Тот же {{GHGheb|text=־ֲ}} естественным образом ставится под {{GHGheb|text=א}} и в тех случаях, когда хатеф возникает вследствие редукции исходного ''ă'' (напр. {{GHGheb|text=אֲרִי|translate=лев}}, базовая форма {{GHGpron|ʾarj}}), равно как {{GHGheb|text=־ֳ}} — там, где имеет место редукция исходного ''u'' (напр. {{GHGheb|text=אֳנִי|translate=флот}}, {{GHGheb|text=עֳנִי|translate=нищета}}, ср. {{GHGpar|93|q}}, {{GHGpar|93|z|nonumber=1}}).

{{GHGmargin-letter|22|p}}
''b'') В середине слова после долгого гласного хатеф-патах замещает простое подвижное шва, напр. {{GHGheb|text=מֵֽאֲנָה}}, {{GHGheb|text=הֹֽעֲלָה}} (см. {{GHGpar|63|p}}); если же ему предшествует краткий гласный, то выбор хатефа обычно определяется качеством этого гласного, напр. perf. Hiph. {{GHGheb|text=הֶֽעֱמִיד}} (см. выше, {{GHGpar|22|i|nonumber=1}}), infin. {{GHGheb|text=הַֽעֲמִיד}} (регулярная форма — {{GHGheb|text=הַקְטִיל}}), perf. Hoph. {{GHGheb|text=הָֽעֳמַד}} (регулярная форма — {{GHGheb|text=הָקְטַל}}); но ср. {{GHGheb|text=שִֽׁחֲדוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=6|verse=22}} ({{GHGpar|64|a}}).
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|22|q}}
'''5.''' К гортанным по своему звучанию ({{GHGpar|6|g}}) приближается также {{GHGheb|text=ר}}, который разделяет с ними первую, а отчасти и вторую особенность, а именно:

''a'') невозможность усиления, вместо которого почти всегда происходит удлинение предшествующего гласного; напр. {{GHGheb|text=בֵּרַךְ|translate=благословил}} вместо {{GHGpron|birrakh}}, {{GHGheb|text=בָּרֵךְ|translate=благословлять}} вместо {{GHGpron|barrēkh}}.

{{GHGmargin-letter|22|r}}
''b'') Преобладание ''ă'' в качестве предшествующего гласного; напр. {{GHGheb|text=וַיַּרְא|translate=и он увидел}} (из {{GHGheb|text=יִרְאֶה}}); {{GHGheb|text=וַיָּ֫סַר}} из {{GHGheb|text=וַיָּ֫סָר|translate=он повернул назад}} и из {{GHGheb|text=וַיָּ֫סֶר|translate=он развернул}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|22|s}}
Исключения из ''a''): {{GHGheb|text=מָרַּת|pron=mŏrrăth}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=14|verse=10}}; {{GHGheb|text=כָרַּת|pron=khŏrrăth}} и {{GHGheb|text=שָׁרֵּךְ|pron=šŏrrēkh}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=4}} (ср. {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=3|verse=8}}); {{GHGheb|text=שֶׁרֹּאשִׁי}} {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=5|verse=2}}; {{GHGheb|text=הַרְּעִמָהּ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=6}}; {{GHGheb|text=הַרְּאִיתֶם}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=10|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=17|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=6|verse=32}}; исключения из ''b''): {{GHGheb|text=הִרִּדִיפֻהוּ}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=43}} (ср. {{GHGpar|20|h}}); {{GHGheb|text=מִרְּדֹף}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=23|verse=28}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=18|verse=16}}; также вследствие {{GHGheb|text=דחיק}} ({{GHGpar|20|c}}), {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=15|verse=1}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=20|verse=22|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=26|verse=10}}; и вследствие {{GHGheb|text=אתי מרחיק}} ({{GHGpar|20|f}}), {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=39|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=52|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Hb|chapter=3|verse=13}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=11|verse=21}}, {{GHGbible-ref|book=Job|chapter=39|verse=9}}, {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=9|verse=6}}.&lt;ref&gt;В этом подсписке нужно считаться с разночтениями между масоретскими изданиями. В большинстве современных печатных и цифровых текстов ряд форм здесь читается без dagesh в {{GHGheb|text=ר}}; поэтому ссылки у Гезениуса, по-видимому, следует понимать прежде всего как указания на loci, тогда как написание с dagesh зависит от принятой редакции текста. Это относится, в частности, к тем местам, которые в современных изданиях обычно читаются как {{GHGheb|text=הִרְדִיפֻהוּ}} и {{GHGheb|text=מִרְדֹף}}; ссылки на {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=20|verse=22}} и {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=6}} тоже разумнее понимать именно так, то есть как просодические случаи {{GHGheb|text=דחיק}} / {{GHGheb|text=אתי מרחיק}}, а не как графику, одинаково представленную во всех редакциях. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; Пример виртуального усиления (после {{GHGheb|text=מִ‍}} из {{GHGheb|text=מִן}}) — {{GHGheb|text=מִֽרָגְזֶךָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=14|verse=3}}. В самаритянской орфографии, а также в арабском языке это усиление сохраняется; Септуагинта тоже его отражает, напр. {{langi|grc|Σάῤῥα}} из {{GHGheb|text=שָׂרָה}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>47kjvdt1hd0go9lxhezbqju0byroti4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/23</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1220909</id>
    <revision>
      <id>5728181</id>
      <parentid>5709073</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728181</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19971" sha1="na7hipzn4538w1ecgo287xsmedotqd7" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = О слабых гортанных {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}}
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|23|О слабых гортанных {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ה}}}}

{{GHGmargin-letter|23|a}}
'''1.''' Как легчайший и едва различимый гортанный призвук, {{GHGheb|text=א}} обычно полностью утрачивает согласную функцию, когда стоит в конце слога и не имеет собственной огласовки. В таком положении он служит (подобно немецкому ''h'' в ''roh, geh, nahte'') лишь указанием на предшествующий ему долгий гласный; напр. {{GHGheb|text=מָצָא}}, {{GHGheb|text=מָלֵא}}, {{GHGheb|text=הוֹצִיא}}. Однако при присоединении слога, начинающегося с гласного, согласно {{GHGpar|23|b|nonumber=1}} получаются формы {{GHGheb|text=מְצָאַ֫נִי}}, {{GHGheb|text=הֽוֹצִיאַ֫נִי}}, а не {{GHGheb|text=מְצָאנִי}}, {{GHGheb|text=הוֹצִיאנִי}}, поскольку здесь {{GHGheb|text=א}} оказывается уже в начале слога. Ср. также {{GHGheb|text=מְצֹא}}, {{GHGheb|text=כָּלוּא}} (ср., однако, {{GHGpar|74|a}}), {{GHGheb|text=מָצָ֫אתָ}} (из {{GHGpron|māṣaʾtā}}), {{GHGheb|text=תִּמְצֶ֫אנָה}}. То же относится и к случаям {{GHGheb|text=חֵטְא}}, {{GHGheb|text=וַיַּרְא}}, {{GHGheb|text=שָׁוְא}} и т. д. ({{GHGpar|19|l}}), а также к формам {{GHGheb|text=דֶּ֫שֶׁא}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫לֶא}} (см. выше, {{GHGpar|22|e}}): в них {{GHGheb|text=א}} сохраняет лишь орфографическое значение.

{{GHGmargin-letter|23|b}}
'''2.''' С другой стороны, {{GHGheb|text=א}} обычно сохраняет значение полноценного согласного: либо когда стоит в начале слога, напр. {{GHGheb|text=אָמַר}}, {{GHGheb|text=מָֽאֲסוּ}}; либо когда после неотделимого предлога поддерживается хатефом, напр. {{GHGheb|text=לֶֽאֱכֹל}}; либо, наконец, когда стоит в закрытом слоге с последующим немым шва после сегола или патаха, напр. {{GHGheb|text=וַיֶּאְסֹר}}, {{GHGheb|text=נֶאְדָּר|pron=näʾdār}}, {{GHGheb|text=יַאְדִּ֫ימוּ|pron=jaʾdîmû}}. Однако и в таких случаях возможно полное выпадение {{GHGheb|text=א}} в произношении, а именно:

{{GHGmargin-letter|23|c}}
''a'') если в середине слова он должен был бы иметь долгий гласный после подвижного шва. В таком случае этот долгий гласный иногда переносится на место шва, а {{GHGheb|text=א}} сохраняется лишь в орфографии, как этимологический знак; напр. {{GHGheb|text=רָאשִׁים|translate=го́ловы}} (из ''r&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ʾāšîm''), {{GHGheb|text=מָאתַ֫יִם|translate=двести}} (из ''m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ʾātháyim''), {{GHGheb|text=שָֽׁאטְךָ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=25|verse=6}} из {{GHGheb|text=שְׁאָֽטְךָ}}; {{GHGheb|text=בּוֹדָאם}} {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=6|verse=8}} из {{GHGheb|text=בּֽוֹדְאָם}}; {{GHGheb|text=מאוּם}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=31|verse=7}}, {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=1|verse=4}} из {{GHGheb|text=מְאוּם}}; {{GHGheb|text=פֻּארָה}} из {{GHGheb|text=פְּאֻרָה}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=33}}; {{GHGheb|text=חֹטִאים|pron=ḥôṭîm}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=14|verse=33}} из {{GHGheb|text=חֹֽטְאִים}} (ср. {{GHGpar|74|h}} и {{GHGpar|75|oo}}); {{GHGheb|text=הָֽראוּבֵנִי}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=34|verse=14}} от {{GHGheb|text=רְאוּבֵן}}; также неизменно {{GHGheb|text=חַטֹּאת}} или {{GHGheb|text=חַטֹּאות}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=14|verse=16}}, {{GHGbible-ref|book=Mi|chapter=1|verse=5}} и т. д., из {{GHGheb|text=חַטְּאוֹת}}. В ряде случаев выпадение {{GHGheb|text=א}} в начале слога влечет дальнейшее изменение предшествующего слога: напр. {{GHGheb|text=מְלָאכָה|translate=работа}} из {{GHGheb|text=מַלְאָכָה}} (как еще в вавилонской пунктуации), {{GHGheb|text=יִשְׁמָעֵאל}} из {{GHGheb|text=יִשְׁמַעְאֵל}}; {{GHGheb|text=שְׂמֹאל}} или {{GHGheb|text=שְׂמֹאול|translate=левая рука}}, базисная форма ''simʾâl''.

{{GHGmargin-letter|23|d}}
''b'') если первоначально он закрывал слог. В таких случаях {{GHGheb|text=א}}, как правило (согласно {{GHGpar|22|m}}), произносится с хатефом — {{GHGheb|text=־ֲ}} или {{GHGheb|text=־ֱ}}. Однако предшествующий краткий гласный иногда удлиняется, а {{GHGheb|text=א}} после него сохраняется лишь в орфографии; напр. {{GHGheb|text=וַיָּ֫אצֶל}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=11|verse=25}} из {{GHGheb|text=וַיַּֽאֲצֵל}} (ср. {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=9|verse=41}}) и {{GHGheb|text=פָּארוּר}} {{GHGbible-ref|book=Jo|chapter=2|verse=6}} из {{GHGheb|text=פַּֽאֲרוּר}}; {{GHGheb|text=לֵאמֹר}} из {{GHGheb|text=לֶֽאֱמֹר}}; {{GHGheb|text=לִֽאלֹהִים}} из {{GHGheb|text=לֶֽאֱלֹהִים}}; но в {{GHGheb|text=לֶֽאֱלִילֶ֫יהָ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=11}} такого слияния не происходит. В следующих случаях краткий гласный сохраняется, хотя {{GHGheb|text=א}} полностью утрачивает согласное значение: {{GHGheb|text=וַֽאדֹנָי}} и т. д. (см. {{GHGpar|102|m}}), {{GHGheb|text=וַיַּאת}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=41|verse=25}}, {{GHGheb|text=וָֽאַבֶּדְךָ}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=28|verse=16}} из {{GHGheb|text=וָֽאֲאַבֶּדְךָ}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=24|verse=10}}, {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=11|verse=39}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=10|verse=13}}.

{{GHGmargin-letter|23|e}}
{{fs|90%|Вместо {{GHGheb|text=א}}, утратившего согласное значение, нередко пишется одна из гласных букв — {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} — в соответствии с качеством гласного: первая при ''ô'', вторая при ''ê'' и ''î''; напр. {{GHGheb|text=רֵים|translate=бык}} из {{GHGheb|text=רְאֵם}}. В конце слова на месте {{GHGheb|text=א}} может писаться также {{GHGheb|text=ה}}: {{GHGheb|text=יְמַלֵּה|translate=он наполняет}} вместо {{GHGheb|text=יְמַלֵּא}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=8|verse=21}} (см. ниже, {{GHGpar|23|l|nonumber=1}}).}}

{{GHGmargin-letter|23|f}}
'''3.''' Немой {{GHGheb|text=א}} (т. е. чисто орфографический или лишь указывающий на этимологию) иногда полностью опускается (см. {{GHGpar|19|k}}); напр. {{GHGheb|text=יָצָ֫תִי}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=1|verse=21}} из {{GHGheb|text=יָצָ֫אתִי}}; {{GHGheb|text=מָלֵ֫תִי}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=32|verse=18}} из {{GHGheb|text=מָלֵאתִי}}; {{GHGheb|text=מָצָ֫תִי}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=11|verse=11}}; {{GHGheb|text=וַתֹּ֫הֶז}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=20|verse=9}}; {{GHGheb|text=וַיְרַפּוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=8|verse=11}} из {{GHGheb|text=וַיְרַפְּאוּ}}; {{GHGheb|text=וַתַּזְּרֵ֫נִי}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=22|verse=40}}, но {{GHGheb|text=וַתְּאַזְּרֵנִי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=18|verse=40}}; {{GHGheb|text=תּוֹמִם}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=25|verse=24}} вместо {{GHGheb|text=תְּאוֹמִם}}; {{GHGheb|text=אֲחַטֶּנָּה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=31|verse=39|hidebook=1}} из {{GHGheb|text=אֲחַטְּאֶנָּה}}; {{GHGheb|text=שֵֽׁלָתֵךְ}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=1|verse=17}} из {{GHGheb|text=שְׁאֵֽלָתֵךְ}}; {{GHGheb|text=רֵמִים}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=22|verse=22}} из {{GHGheb|text=רְאֵמִים}}; {{GHGheb|text=גֵּוָה}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=22|verse=29}} из {{GHGheb|text=גְּאֵוָה}}; {{GHGheb|text=הַבֵּֽרֹתִי}} {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=11|verse=39}} из {{GHGheb|text=הַבְּאֵֽרֹתִי}}, а также {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=23|verse=37}}; {{GHGheb|text=שֵׁרִית}} {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=12|verse=38}} из {{GHGheb|text=שְׁאֵרִית}}; {{GHGheb|text=לַהְשׁוֹת}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=19|verse=25}} кетив вместо {{GHGheb|text=לְהַשְׁאוֹת}} (см. {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=37|verse=26}}); {{GHGheb|text=חֵמָה}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=29|verse=6}} из {{GHGheb|text=חֶמְאָה}}.&lt;ref&gt;В {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=23}} {{GHGheb|text=נֵחַנְתְּ}} несомненно представляет собою порчу формы {{GHGheb|text=ננחת}}, восходящей к {{GHGheb|text=נֶֽאֱנַ֫חַתְּ}}.&lt;/ref&gt; В {{GHGheb|text=מַכֹּ֫לֶת}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=5|verse=25}} (из {{GHGheb|text=מַֽאֲכֹלֶת}}) утрата {{GHGheb|text=א}} компенсируется дагешем в следующем согласном; напротив, в {{GHGheb|text=מָסֹ֫רֶת}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=20|verse=37}} — если эта форма действительно восходит к {{GHGheb|text=מַֽאֲסֹ֫רֶת}}, хотя, быть может, вместе с Корниллом (Cornill) следует читать {{GHGheb|text=מוּסָר}} — предшествующий гласный удлиняется; см. выше, {{GHGpar|23|c|nonumber=1}}. По поводу {{GHGheb|text=אֹמַר}} из {{GHGheb|text=אֹאמַר}} см. {{GHGpar|68|g}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|23|g}}
Замечание 1. В арамейском {{GHGheb|text=א}} значительно слабее и потому чаще подвергается изменениям, чем в иврите. В литературном арабском, напротив, он почти всегда сохраняет значение полноценного согласного. В арабской орфографии {{GHGheb|text=א}} служит также для обозначения долгого ''a'', тогда как в иврите он лишь изредка выступает как гласная буква после камеца, напр. в {{GHGheb|text=קָאם}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=10|verse=14}} из {{GHGheb|text=קָם|translate=он встал}}; {{GHGheb|text=רָאשׁ}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=10|verse=4}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=13|verse=23|hidebook=1}} из {{GHGheb|text=רָשׁ|translate=бедный}}. Но в {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=11|verse=1}} кетив {{GHGheb|text=הַמַּלְאָכִים|translate=гонцы}} отражает подлинное чтение; ср. {{GHGpar|7|b}}.&lt;ref&gt;В {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=11|verse=1}} отсутствуют масоретские пометы кере и кетив; поэтому неясно, что именно имеет здесь в виду Гезениус. В тексте стиха просто стоит {{GHGheb|text=הַמַּלְאָכִים}}. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|23|h}}
Замечание 2. В некоторых случаях в начале слова вместо соответствующего хатефа при {{GHGheb|text=א}} стоит полный гласный; напр. {{GHGheb|text=אֵזוֹר|translate=пояс}} вместо {{GHGheb|text=אֱזוֹר}}. Ср. {{GHGpar|84|q|a}}, а также аналогичные случаи в {{GHGpar|52|n}}, {{GHGpar|63|p}}, {{GHGpar|76|d}}, {{GHGpar|93|r}} ({{GHGheb|text=אֽהָלְים}}).

{{GHGmargin-letter|23|i}}
Замечание 3. Иногда слова, оканчивающиеся на ''û'', ''î'' или ''ô'', получают в конце {{GHGheb|text=א}}; напр. {{GHGheb|text=הָֽלְכוּא}} вместо {{GHGheb|text=הָֽלְכוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=10|verse=24}}&lt;ref&gt;Здесь {{GHGheb|text=הָֽלְכוּא}} — кетив. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; (перед {{GHGheb|text=!א}}), {{GHGheb|text=אָבוּא}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=28|verse=12}}. Эти примеры, однако, следует, по-видимому, объяснять не как проявления «арабской орфографии», а скорее как древние ошибки переписывания, как в {{GHGheb|text=יִנָּשׂוּא}} {{GHGbible-ref|book=Je|chapter=10|verse=5}} вместо {{GHGheb|text=יִנָּֽשְׂאוּ}} и в {{GHGheb|text=נָשׂוּא}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=139|verse=20}} вместо {{GHGheb|text=נָֽשְׂאוּ}}. Ср. также {{GHGheb|text=יְהוּא}} {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=11|verse=3}} ({{GHGpar|75|s}}); {{GHGheb|text=נָקִיא}} вместо {{GHGheb|text=נָקִי|translate=чистый}}; {{GHGheb|text=לוּא}} вместо {{GHGheb|text=לוּ|translate=если бы}}; {{GHGheb|text=אֵפוֹא}} вместо {{GHGheb|text=אֵפוֹ|translate=поэтому}} (энклитика); {{GHGheb|text=רִבּוֹא}} вместо {{GHGheb|text=רִבּוֹ|translate=множество}}, {{GHGbible-ref|book=Neh|chapter=7|verse=66.71}}. По поводу {{GHGheb|text=הוּא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} см. {{GHGpar|32|k}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|23|k}}
'''4.''' По своей силе {{GHGheb|text=ה}} превосходит {{GHGheb|text=א}}. В середине слова он, за исключением особо оговариваемых ниже случаев синкопы, не утрачивает согласного значения и, следовательно, немым не бывает.&lt;ref&gt;Единственными очевидными исключениями являются такие собственные имена, как {{GHGheb|text=עֲשָׂהאֵל}}, {{GHGheb|text=פְּדָהצוּר}}, составленные из двух слов и потому иногда даже пишущиеся раздельно; ср. также формы типа {{GHGheb|text=חֲזָאֵל}} из {{GHGheb|text=חֲזָהאֵל}}. Сюда же относится {{GHGheb|text=יְפֵהפִיָּה}} — чтение многих рукописей вместо искусственно разделенной в печатных изданиях формы {{GHGheb|text=יְפֵה־פִיְּה}}, {{GHGbible-ref|book=Je|chapter=46|verse=20}}.&lt;/ref&gt; В конце же слова он почти всегда служит лишь знаком гласного, если только маппик не указывает прямо на его согласное значение ({{GHGpar|14|a}}). Тем не менее и здесь согласное значение конечного {{GHGheb|text=הּ}} иногда утрачивается, так что вместо него выступает простое {{GHGheb|text=ה}}, точнее {{GHGheb|text=הֿ}} (с рафе, указывающим на утрату им согласного значения); напр. {{GHGheb|text=לָהֿ|translate=ей}} вместо {{GHGheb|text=לָהּ}}, {{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=5|verse=11}}, и т. д. (ср. {{GHGpar|103|g}}, {{GHGpar|58|g|doublesign=1}}, {{GHGpar|91|e|nosign=1}}). Ср. также {{GHGheb|text=יָה}} из {{GHGheb|text=יָהּ}} (из {{GHGheb|text=יָהוּ}}) в таких собственных именах, как {{GHGheb|text=יִרְמְיָה}} и др.

Наконец, во многих случаях согласный {{GHGheb|text=ה}} полностью элидируется вследствие так называемой синкопы: ''a'') при переносе его гласного назад, на место предшествующего подвижного шва (см. выше, {{GHGpar|23|b|nonumber=c}}, где то же явление описано применительно к {{GHGheb|text=א}}); напр. {{GHGheb|text=לַבֹּ֫קֶר}} из {{GHGheb|text=לְהַבֹּ֫קֶר}} ({{GHGheb|text=ה}} артикля синкопируется, как это почти всегда и бывает), {{GHGheb|text=כַּיּוֹם}} из {{GHGheb|text=כְּהַיּוֹם}} [но см. {{GHGpar|35|n}}], {{GHGheb|text=בֲּשָּׁמַ֫יִם}} из {{GHGheb|text=בְּהַשָּׁמַ֫יִם}}; {{GHGheb|text=יֽוֹנָתָן}} из {{GHGheb|text=יְהֽוֹנָתָן}}; быть может, также {{GHGheb|text=בְּנִיהֶם}} вместо {{GHGheb|text=בְּנְהִיהֶם}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=27|verse=32}}. ''b'') при слиянии гласных по обе стороны от {{GHGheb|text=ה}}; напр. {{GHGheb|text=סוּסוֹ}} (пишется также {{GHGheb|text=סוּסֹה}}) из ''sûsahu'' (''a'' + ''u'' = ''ô'').

Особенно далеко это выпадение заходит в форме {{GHGheb|text=בָּם}} (из {{GHGheb|text=בָּהֶם}}) и т. п.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|23|l}}
Замечание. Конечный {{GHGheb|text=ה}}, служащий лишь знаком гласного, в сочетании с ''ō'' и ''ē'' иногда заменяется на {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} ({{GHGheb|text=רָאוֹ}} = {{GHGheb|text=רָאֹה}}, {{GHGheb|text=חַכֵּי}} = {{GHGheb|text=חַכֵּה}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=6|verse=9}}), а в более поздней, особенно арамейской, орфографии — на {{GHGheb|text=א}} при любом гласном, но преимущественно при ''ā''; напр. {{GHGheb|text=שֵׁנָא|translate=сон}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=127|verse=2}} вместо {{GHGheb|text=שֵׁנָה}}, {{GHGheb|text=נָשֹׁא}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=23|verse=39}} из {{GHGheb|text=נָשֹׁהּ}} и т. д. Из всего сказанного ясно, что конечный {{GHGheb|text=ה}} в этих случаях служит лишь графическим показателем конечного гласного.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>na7hipzn4538w1ecgo287xsmedotqd7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/24</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1221028</id>
    <revision>
      <id>5728182</id>
      <parentid>5709684</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728182</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16456" sha1="ako44e6f9yi2teoi4us0yi17ft5uqcu" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Изменения слабых звуков {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|24|Изменения слабых звуков {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}}}

{{fs|90%|У Philippi, {{GHGcite|title=Die Aussprache der semit. Konsonanten {{GHGheb|text=ו}} und {{GHGheb|text=י}}}} (см. выше, {{GHGpar|5|b}}, прим. 1), дано подробное исследование фонетической природы этих знаков как согласных, т. е. как неслоговых вокалических элементов, а не как палатальных или лабиальных фрикативов; ср. также E. Sievers, {{GHGcite|title=Metrische Studien}}, I, 15}}

{{GHGmargin-letter|24|a}}
Как согласные, {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} произносятся слабо и по звучанию стоят близко к соответствующим гласным ''u'' и ''i''; поэтому при определенных условиях они легко переходят в эти гласные. Это особенно важно для объяснения форм слабых основ, в которых {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} является одним из трех корневых согласных ({{GHGpar|69}} и далее, {{GHGpar|85|doublesign=1}}, {{GHGpar|93|nosign=1}}).

'''1.''' Случаи, в которых {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} утрачивают согласное звучание, т. е. переходят в соответствующие гласные, встречаются почти исключительно в середине или на конце слова; в начале слова они, как правило, сохраняют согласный характер.&lt;ref&gt;Точнее, они выступают как неслоговые гласные (см. выше); поэтому P. Haupt, Philippi и др., следуя принятой у индогерманистов системе, транскрибируют их как ''{{GHGtranslit|u-inv-brev}}'', ''{{GHGtranslit|i-inv-brev}}''. Единственное постоянное исключение составляет {{GHGheb|text=וּ}} вместо {{GHGheb|text=וְ|translate=и}}; см. {{GHGpar|26|a}} и {{GHGpar|104|e}}. О начальном {{GHGheb|text=י}} = ''i'' см. {{GHGpar|47|b}}, примечание. Как указано в конце {{GHGpar|19|a}}, начальный {{GHGheb|text=ו}} в иврите почти всегда переходит в {{GHGheb|text=י}}; в частности, это неизменно происходит в глаголах, исторически восходящих к классу {{GHGheb|text=פ״ו}}, {{GHGpar|69|a}}. Помимо собственных имен, начальный {{GHGheb|text=ו}} встречается только в {{GHGheb|text=וָו|translate=крюк}}, {{GHGheb|text=וָלָד|translate=ребенок}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=11|verse=30}}, {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=6|verse=23}}, кетив [в остальных местах {{GHGheb|text=יֶ֫לֶד}}], а также в сомнительном {{GHGheb|text=וָזָד}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=21|verse=8}}.&lt;/ref&gt;

Эти случаи можно разделить на две группы:

{{GHGmargin-letter|24|b}}
''a'') Если {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} с немым шва стоит в конце слога непосредственно после соответствующего ему, т. е. гомогенного, гласного (''u'' или ''i''), он утрачивает согласный характер. В таком положении {{GHGheb|text=ו}} получает значение ''u'', а {{GHGheb|text=י}} — значение ''i''; затем они сливаются с предшествующим гласным в один непременно долгий звук, а на письме обычно сохраняются как немые matres lectionis. Так, {{GHGheb|text=הוּשַׁב}} происходит из ''huwšab'', {{GHGheb|text=יִיקַץ}} — из ''jijqaṣ''; то же наблюдается и в конце слова, например {{GHGheb|text=עִבְרִי|translate=еврей}}, собственно ''ʿibrîj'', ж. р. {{GHGheb|text=עִבְרִיָּה}}, мн. ч. {{GHGheb|text=עִבְרִיִּים}} наряду с {{GHGheb|text=עִבְרִים}}; далее {{GHGheb|text=עָשׂוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=41|verse=25}} из {{GHGheb|text=עָשׂוּו}}; ср. {{GHGheb|text=עֲשׂוּוֹת}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=25|verse=18}}, кетив. Если же предшествующий гласный гетерогенный, {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} сохраняют самостоятельное звучание; об их произношении см. {{GHGpar|8|m}}. Например: {{GHGheb|text=שָׁלֵו|translate=спокойный}}, {{GHGheb|text=זִו|translate=месяц ияр}}, {{GHGheb|text=גּוֹי|translate=народ}}, {{GHGheb|text=גָּלוּי|translate=открытый, видимый}}. Лишь после предшествующего ''ǎ'' {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} обычно стягиваются в ''ô'' и ''ê'' (см. ниже, {{GHGpar|24|f|nonumber=1}}), а в конце слова иногда отпадают вовсе (см. ниже, {{GHGpar|24|g|nonumber=1}}).

Полное выпадение {{GHGheb|text=ו}} перед ''î'' наблюдается в {{GHGheb|text=אִי|translate=остров}} из {{GHGheb|text=אֱוִי}}; {{GHGheb|text=עִי|translate=руины}} из {{GHGheb|text=עֲוִי}}; {{GHGheb|text=רִי|translate=влага}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=37|verse=11}} из {{GHGheb|text=רְוִי}};&lt;ref&gt;Эвен-Шошан (אבן־שושן, {{GHGcite|title=המילון החדש}}, s.v. {{GHGheb|text=רִי}}) оговаривает, что значение и происхождение {{GHGheb|text=רִי}} лишь предположительны. Ср. {{GHGcite|title=Translation Commentary on Job}}, к {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=37|verse=11}}: слово встречается только здесь, и его значение неясно. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; [также {{GHGheb|text=כּי|translate=ожог}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=3|verse=24}} из {{GHGheb|text=כְּוִי}}, см. {{GHGpar|84|c|a|doublesign=1}}, {{GHGpar|84|e|a|doublesign=1|nonumber=1}}, {{GHGpar|93|y|nosign=1}}].

{{GHGmargin-letter|24|c}}
Точно так же начальное {{GHGheb|text=יְ}} после префиксов {{GHGheb|text=בְּ}}, {{GHGheb|text=וְ}}, {{GHGheb|text=כְּ‍}}, {{GHGheb|text=לְ}}, которые должны были бы произноситься с ''ĭ'' (см. {{GHGpar|28|a}}), а также почти всегда после {{GHGheb|text=מִ}} (см. {{GHGpar|102|b}}), сливается с ''ĭ'' в ''î'', напр. {{GHGheb|text=בִּֽיהוּרָה|translate=в Иудее}} (из {{GHGheb|text=בִּיְ׳}}), {{GHGheb|text=וִֽיהוּדָה|translate=и Иудея}}, {{GHGheb|text=כִּיאֹר|translate=как Нил}}, {{GHGheb|text=לִֽיהוּדָה|translate=для Иудеи}}, {{GHGheb|text=מִידֵי|translate=из рук (кого-л.)}}.

{{GHGmargin-letter|24|d}}
''b'') Если {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} без собственного гласного оказались бы в конце слова после немого шва, они либо вовсе выпадают, причем на письме вместо них появляется {{GHGheb|text=ה}} (например, {{GHGheb|text=בֶּ֫כֶה}} из ''bikhj'', наряду с регулярной формой {{GHGheb|text=בְּכִי|translate=плач}}; см. {{GHGpar|93|x}}), либо снова выступают как гласные буквы. Во втором случае {{GHGheb|text=י}} дает соответствующий ему хирек и принимает на себя ударение; предшествующий гласный при этом редуцируется до шва (например, {{GHGheb|text=פְּרִ֫י}} из ''pirj'', собственно {{GHGpron|parj}}). В случае с {{GHGheb|text=ו}} иногда возникает безударное ''u'' (например, {{GHGheb|text=תֹּ֫הוּ}} из ''tuhw'').

{{GHGmargin-letter|24|e}}
{{fs|90%|Замечание. В сирийском языке слабые согласные чаще переходят в гласные; поэтому простое ''i'' может появляться даже в начале слова вместо {{GHGheb|text=יְ}} или {{GHGheb|text=יִ}}. С этим согласуется и передача в Септуагинте: {{GHGheb|text=יְהוּדָה}} передается как {{langi|grc|Ἰουδά}}, {{GHGheb|text=יִצְחָק}} — как {{langi|grc|Ἰσαάκ}}.&lt;ref&gt;Сопоставление с Септуагинтой не следует переоценивать: греческое письмо не имело отдельного средства для передачи начального согласного {{GHGheb|text=י}} = [j], так что написания типа {{langi|grc|Ἰουδά}} и {{langi|grc|Ἰσαάκ}} сами по себе не доказывают произношения с начальным слоговым ''i''. Они лишь показывают, что начальный {{GHGheb|text=י}} в греческой транскрипции передавался через {{langi|grc|ἰ}}. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; Этим же можно объяснить и близкое к сирийскому явление в иврите: гласный ''i'' переносится назад, к предшествующему согласному, который собственно имел подвижное шва. Так, согласно чтению Бен-Нафтали&lt;ref&gt;По свидетельству Абульвалида, Бен-Нафтали во всех подобных случаях рассматривал йод как гласную букву.&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=וִיֽלֲלַת}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=25|verse=36}} из {{GHGheb|text=וְיִֽלֲלַת}} (так у Бэра), {{GHGheb|text=כִּֽיתְרוֹן}} {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=2|verse=13}} из {{GHGheb|text=כְּיִתְרוֹן}}; см. также примеры в {{GHGpar|20|h}}, прим. 2. Сюда же относится даже {{GHGheb|text=וִיחֵ֫לּוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=29|verse=21}} из {{GHGheb|text=וְיִ֫חֵלּוּ}}, как читают некоторые издания. По Кимхи (см. {{GHGpar|47|b}}), {{GHGheb|text=יִקְטֹל}} произносилось как ''iqṭōl''; поэтому форма 1-го лица огласовывалась как {{GHGheb|text=אֶקְטֹל}}, чтобы избежать смешения форм. Действительно, в вавилонской пунктуации в 1-м лице всегда стоит ''ĭ'' вместо ''ä''.}}

{{GHGmargin-letter|24|f}}
{{GHGmargin-letter|24|f}}
'''2.''' Когда {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}} утрачивает согласный характер и стягивается с непосредственно предшествующим кратким гласным, качество получающегося долгого гласного определяется этим предшествующим гласным:

''a'') Если предшествующий гласный гомогенный, т. е. ''u'' перед {{GHGheb|text=ו}} или ''i'' перед {{GHGheb|text=י}}, возникает соответствующий долгий гласный — ''û'' или ''î''; см. выше, {{GHGpar|24|b|nonumber=1}}.

''b'') Если предшествующий гласный — краткое ''ă'', результатом стяжения бывают ''ô'' и ''ê'', согласно {{GHGpar|7|a}}; например, {{GHGheb|text=מֵיטִיב}} из {{GHGheb|text=מַיְטִיב}}, {{GHGheb|text=יוֹשִׁיב}} из {{GHGheb|text=יַוְשִׁיב}} и т. д.&lt;ref&gt;Примеры, в которых стяжение после ''ă'' не происходит: {{GHGheb|text=מַיְמִינִים}} {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=12|verse=2}}; {{GHGheb|text=אַיְסִירֵם}} {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=7|verse=12}} (но ср. {{GHGpar|70|b}}); {{GHGheb|text=הַיְשַׁר}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=5|verse=9}}, кере; локативные формы {{GHGheb|text=בַּ֫יְתָה}}, {{GHGheb|text=מִצְרַ֫יְמָה}} и т. д. — О суффиксе {{GHGheb|text=־ָ֫יְכִי}} вместо {{GHGheb|text=־ָ֫יִךְ}} см. {{GHGpar|91|l}}. — Иногда обе формы встречаются параллельно, как {{GHGheb|text=עַוְלָה}} и {{GHGheb|text=עוֹלָה}}; ср. {{GHGheb|text=חַי|translate=живой}}, в смихуте {{GHGheb|text=חֵי}}. То же относится к стяжению в {{GHGheb|text=מָ֫וֶת|translate=смерть}} при исходной форме ''mawt'': в смихуте {{GHGheb|text=מוֹת}}; а также в {{GHGheb|text=עַ֫יִן|translate=глаз}} при исходной форме ''ʿajn'' [''ʿain'']: в смихуте {{GHGheb|text=עֵין}}.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|24|g}}
&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Замечание. Выпадение полугласных {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} (см. выше, {{GHGpar|24|b|nonumber=1}}) чаще всего происходит на конце слова после гетерогенного гласного ''ă'', если его форма не допускает стяжения. Особенно ясно это видно в глаголах {{GHGheb|text=ל״ה}}: так, исходное {{GHGheb|text=גָּלַי}} дает {{GHGheb|text=גָּלַ(י)}} &gt; {{GHGheb|text=גָּלָה}}, поскольку после выпадения {{GHGheb|text=י}} гласный ''ă'' оказывается в открытом слоге и потому удлиняется в ''ā''. Буква {{GHGheb|text=ה}} служит здесь орфографическим показателем долгого гласного. Подобным образом {{GHGheb|text=שָׁלָה}} происходит из ''šālaw''.&lt;ref&gt;В арабском языке в таких случаях часто сохраняется этимологическое написание جَلَى ({{GHGheb|text=גַּלַי}}), хотя произносится ''galā''. Ср. также передачу {{GHGheb|text=סִינַי}} как {{langi|grc|Σινᾶ}} в Септуагинте и как ''Sina'' в Вульгате; см. Nestle, {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1905, S. 362 f. Однако и в арабском سَلَا ({{GHGheb|text=שלא}}) пишется вместо {{GHGheb|text=שָׁלַו}} и произносится ''salā''.&lt;/ref&gt; О происхождении {{GHGheb|text=יִגְלֶה}} см. {{GHGpar|75|e}}; о {{GHGheb|text=קָם}} как перфекте и причастии от {{GHGheb|text=קוּם}} см. {{GHGpar|72|b}} и {{GHGpar|72|g|nonumber=1}}; о {{GHGheb|text=יֵלֵד}} и т. д. из {{GHGheb|text=ולד}} см. {{GHGpar|69|b}}.

Об ослаблении {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} в {{GHGheb|text=א}} см. {{GHGpar|93|x}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>ako44e6f9yi2teoi4us0yi17ft5uqcu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/25</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1221318</id>
    <revision>
      <id>5728184</id>
      <parentid>5709713</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728184</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5627" sha1="izv7gj8b0x81euyn91c6rkce36qprkm" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Устойчивые гласные
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|25|Устойчивые гласные}}

{{GHGmargin-letter|25|a}}
Какие гласные в иврите устойчивы, т. е. не подвергаются редукции, изменению качества, удлинению или сокращению, можно надежно установить только на основании анализа грамматических форм, а в отдельных случаях — также путем сравнения с арабским языком (см. {{GHGpar|1|m}}). Особенно ясно это видно на примере собственно долгих гласных, т. е. исконно долгих или возникших вследствие стяжения. Им противопоставлены гласные, удлиненные лишь ритмически — под действием особых законов иврита, связанных с ударением и слогоделением. При изменении места ударения или границы слога такие гласные легко вновь становятся краткими либо полностью редуцируются.

{{GHGmargin-letter|25|b}}
'''1.''' Собственно долгие гласные, а потому, как правило, и устойчивые гласные второго и третьего классов — ''î'', ''ê'', ''û'', ''ô'' (но ср. {{GHGpar|26|p}}, {{GHGpar|27|n}}, {{GHGpar|27|o}}), — часто распознаются по следующей за ними букве гласного письма: {{GHGheb|text=־ִי}}, {{GHGheb|text=־ֵי}}, {{GHGheb|text=וּ}}, {{GHGheb|text=וֹ}}. Например: {{GHGheb|text=יֵיטִיב|translate=у него все хорошо}}, {{GHGheb|text=חֵיכָל|translate=дворец}}, {{GHGheb|text=גְּבוּל|translate=граница}}, {{GHGheb|text=קוֹל|translate=голос}}. Однако неполное написание ({{GHGpar|8|i}}) встречается довольно часто: например, {{GHGheb|text=יֵיטִב}} и {{GHGheb|text=יֵטִיב}} вместо {{GHGheb|text=יֵיטִיב}}, {{GHGheb|text=גְּבֻל}} вместо {{GHGheb|text=גְּבוּל}}, {{GHGheb|text=קֹל}} вместо {{GHGheb|text=קוֹל}}. Это лишь орфографическое различие: на долготу гласного оно не влияет. Так, ''û'' в {{GHGheb|text=גְּבֻל}} столь же долгий, как и в {{GHGheb|text=גְּבוּל}}.

{{fs|90%|В виде исключения у гласного этих двух классов, удлинившегося под ударением, иногда встречается полное написание; напр. {{GHGheb|text=יִקְטוֹל}} вместо {{GHGheb|text=יִקְטֹל}}.}}

{{GHGmargin-letter|25|c}}
'''2.''' Собственно долгий ''â'' (''Qameṣ impure'')&lt;ref&gt;Под ''vocales impurae'', «нечистыми гласными», древние грамматики понимали гласные, за которыми непосредственно следовала ''mater lectionis''. Так, {{GHGheb|text=כְּתָב|pron=k&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;thâbh}} считалось лишь орфографической вольностью вместо {{GHGheb|text=כְּתָאב}} и т. д.&lt;/ref&gt;, если он не переходил в ''ô'' (см. {{GHGpar|9|q}}), в иврите, как правило, не обозначался особой согласной буквой. В арабском же такой гласный регулярно передается буквой ا ({{GHGheb|text=א}}). О немногих подобных примерах в иврите см. {{GHGpar|9|b}}, {{GHGpar|23|g}}. Отличить собственно долгий ''â'' от ''ā'', удлиненного под ударением, можно только при точном знании формы.

{{GHGmargin-letter|25|d}}
'''3.''' Устойчивыми, как правило, остаются также краткие гласные в закрытых слогах ({{GHGpar|26|b}}), т. е. гласные, после которых в том же слоге следует согласный; напр. {{GHGheb|text=מַלְבּוּשׁ|translate=одеяние}}, {{GHGheb|text=מִדְבָּר|translate=пустыня}}, {{GHGheb|text=מַמְלָכָה|translate=царство}}. Соответственно, устойчивы и краткие гласные перед удвоенным согласным, т. е. перед сильным дагешем; напр. {{GHGheb|text=גַּנָּב|translate=вор}}.

'''4.''' Наконец, устойчивы и те долгие гласные, которые возникли из соответствующих кратких вследствие того, что следующий гортанный или {{GHGheb|text=ר}} не мог быть удвоен, и потому теперь стоят в открытом слоге; напр. {{GHGheb|text=מֵאֵן}} из {{GHGpron|mĭʾʾēn}}, {{GHGheb|text=בֹּרַךְ}} из {{GHGpron|burrakh}}.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>izv7gj8b0x81euyn91c6rkce36qprkm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/26</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1221332</id>
    <revision>
      <id>5728185</id>
      <parentid>5711160</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728185</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="22820" sha1="mc84vrid0ew9aohcd0qgcoj3g9j7txe" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Слогообразование и его влияние на долготу и краткость гласных
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|26|Слогообразование&lt;ref&gt;См. C. H. Toy, {{GHGcite|title=The Syllable in Hebrew}}, {{GHGcite|title=Amer. Journal of Philol.}}, 1884, p. 494 ff.; H. Strack, {{GHGcite|title=The Syllables in the Hebrew Language}}, {{GHGcite|title=Hebraica}}, Oct. 1884, p. 73 ff.&lt;/ref&gt; и его влияние на долготу и краткость гласных}}

{{GHGmargin-letter|26|a}}
За исключением устойчивых гласных ({{GHGpar|25}}), поведение гласных — кратких и долгих — зависит от слогообразования. При этом в одних случаях особое значение имеет начальный звук слога, в других — конечный.

'''1.''' Начало слога. Слог обычно начинается с согласного. В случае начальных {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}} он может начинаться с полугласного (см. прим. к {{GHGpar|5|b}}).&lt;ref&gt;Мы здесь не учитываем немногочисленные примеры, где начальный йод имеет значение простого ''i'' и пишется как {{GHGheb|text=אִי}} или {{GHGheb|text=אִ}} (см. {{GHGpar|24|e}} и особенно {{GHGpar|47|b}}, примечание), а также возможные другие случаи, где {{GHGheb|text=א}} при начальном гласном нужен только для письма, но в неогласованном тексте он необходим.&lt;/ref&gt; Постоянное исключение из этого правила — связка {{GHGheb|text=וְ|translate=и}}. В тивериадском произношении перед шва и перед губными согласными {{GHGheb|text=וְ}} переходит в соответствующий гласный {{GHGheb|text=וּ}}, например {{GHGheb|text=וּדְבַר}}, {{GHGheb|text=וּמֶ֫לֶךְ}}. В случае губных согласных вавилонская пунктуация перед полным гласным пишет {{GHGheb|text=וֿ}}, т. е. {{GHGheb|text=וְ}}.

{{GHGmargin-letter|26|b}}
'''2.''' Конец слога. Слог может оканчиваться:

''a'') на гласный. Такой слог называется {{GHGterm|открытым}} или {{GHGterm|простым}}, например в {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}, где первый и последний слоги открыты. См. ниже, {{GHGpar|26|e|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|26|c}}
''b'') на ''один'' согласный. Такой слог называется {{GHGterm|простым закрытым}}.&lt;ref&gt;Гезениус называет такой слог также «составным» (нем. ''zusammengesetzte Silbe''). ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; Таков второй слог в {{GHGheb|text=קָטַל}}, {{GHGheb|text=לֵבָב}}. См. ниже, {{GHGpar|26|o|nonumber=1}}, {{GHGpar|26|p|nonumber=1}}. Сюда же относятся слоги, оканчивающиеся на усиленный согласный, как первый слог в {{GHGheb|text=קַטֵּל|pron=qaṭ-ṭēl}}. См. ниже, {{GHGpar|26|q|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|26|d}}
''c'') на два согласных. Такой слог называется {{GHGterm|сверхзакрытым}},&lt;ref&gt;У Гезениуса — «вдвойне закрытый слог» (нем. ''doppelt geschlossene Silbe''), т. е. слог, закрытый двумя согласными. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; как в {{GHGheb|text=קשְׁטְ|pron=qōšṭ}}, {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתְּ}}. Ср. ниже, {{GHGpar|26|r|nonumber=1}} и {{GHGpar|10|i}}–{{GHGpar|10|l|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|26|e}}
'''3.''' Открытые, или простые, слоги имеют долгий гласный. Это не зависит от ударения: слог может быть ударным, как в {{GHGheb|text=בְּךָ֫|translate=в тебе}}, {{GHGheb|text=יֵ֫לֶךְ|translate=он идет}}, или безударным, как в {{GHGheb|text=קָטַ֫ל}}, {{GHGheb|text=עֵנָ֫ב|translate=виноград}}.&lt;ref&gt;В иврите по основному правилу в открытом слоге стоит долгий гласный. В арабском, напротив, исходный краткий гласный всегда сохраняется, а иногда сохраняется и в других семитских языках (разумеется, это не относится к гласным, долгим по своей природе). Приведенные выше примеры произносятся в арабском как بِكَ {{GHGpron|bĭkă}}, قَتَلَ {{GHGpron|qătălă}}, عِنَب {{GHGpron|ʿĭnăb}}. Несомненно, в более ранний период и в иврите в открытых слогах произносились краткие гласные. Однако остается сомнительным предположение, что позднейшее произношение возникло лишь из искусственно принятой манеры торжественного чтения Танаха. Такая теория не объясняет, например, несомненно очень древнее удлинение ''ĭ'' и ''ŭ'' в ''ē'' и ''ō'' в открытом слоге.&lt;/ref&gt; Долгий гласный — камец, реже цере — особенно часто встречается в открытом предударном слоге; это так называемый предударный гласный. Ср. {{GHGheb|text=לָהֶ֫ם}}, {{GHGheb|text=יָק֫וּם}}, {{GHGheb|text=קָטַ֫ל}}, {{GHGheb|text=לֵבָ֫ב}}.&lt;ref&gt;Брокельман доказывает, что эти предударные гласные действительно долги: он ссылается на передачу еврейских собственных имен в несторианской, или сирийской, пунктуации: Brockelmann, {{GHGcite|title={{abbr|ZA.|Zeitschrift für Assyriologie und verwandte Gebiete, ed. by C. Bezold. Lpz. 18S6 ff.}}}} XIV, 343 f. Он ссылается также, например, на арабское إِبْرَاهِيم ''ʾIbrâhîm'' = {{GHGheb|text=אַבְרָהָם}}. По его мнению, масореты удлиняли гласный в предударном слоге, чтобы сохранить традиционное произношение. Сама мысль верна: предударное удлинение препятствовало выпадению исходного гласного. Но вопрос о том, можно ли приписывать этот прием именно масоретам, остается открытым; см. предыдущее примечание. В арабском предударный гласный обычно краток: لَهُم {{GHGpron|lăhŭm}}, يَقُم {{GHGpron|jăqŭm}} и т. д. В арамейском ему соответствует простое подвижное шва: {{GHGheb|text=לְהוֹן}}, {{GHGheb|text=יְקוּם}}, {{GHGheb|text=קְטַל}}, {{GHGheb|text=לְבַב}}. В иврите при переносе ударения вперед предударный гласный почти всегда переходит в шва; см. {{GHGpar|27}}. Однако было бы неверно считать, что этот предударный гласный возникает из шва только под влиянием следующего ударного слога. Напротив, он всегда восходит к исходному краткому гласному: такой гласный обычно удлиняется в открытом предударном слоге, но при смещении ударения вперед переходит в шва.&lt;/ref&gt;

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Краткие гласные в открытых слогах встречаются:

{{GHGmargin-letter|26|f}}
''a'') в словах, которые были односложными, но после вставки так называемого вспомогательного гласного стали как бы двусложными: {{GHGheb|text=נַ֫חַל|translate=ручей}}, {{GHGheb|text=בַּ֫יִת|translate=дом}}, {{GHGheb|text=יִרֶ֫ב|translate=пусть он увеличится}}, из {{GHGpron|naḥl}}, {{GHGpron|bajt}}, {{GHGpron|jirb}}. См. также окончание двойственного числа {{GHGheb|text=־ַ֫יִם}} ({{GHGpar|88}}). Но см. {{GHGpar|28|e}}.

{{GHGmargin-letter|26|g}}
''b'') в глагольном суффиксе 1-го л. ед. ч. {{GHGheb|text=־ַ֫נִי|translate=меня}}, например {{GHGheb|text=קְטָלַ֫נִי}}; ср. араб. قَتَلَنِي {{GHGpron|qătălănĭ}}. Однако редкое написание {{GHGheb|text=־ַ֫נִּי}} ({{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=30|verse=6}}; см. {{GHGpar|59|f}}) показывает, что ударный патах вызывает удвоение следующего сонанта. Поэтому по существу он стоит в закрытом слоге, даже если при нун дагеш не обозначен. В формах вроде {{GHGheb|text=וַֽאדֹנָי}} ({{GHGpar|102|m}}) патах сохраняется под вторичным ударением после того, как {{GHGheb|text=א}} стал немым.&lt;ref&gt;По-видимому, Гезениус употребляет здесь термин ''сонант (Sonorlaut)'' расширительно и относит к нему также {{GHGheb|text=ד}}, хотя в строгом современном смысле он не является сонантом. Поэтому форма {{GHGheb|text=וַֽאדֹנָי}} приводится как пример случая, где ожидаемое усиление следующего звука не происходит, а патах сохраняется под вторичным ударением. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|26|h}}
''c'') иногда перед безударным, так называемым аллативным {{GHGheb|text=־ָה}} ({{GHGpar|90|c}}), например {{GHGheb|text=מִדְבַּ֫רָה|translate=в пустыню}}. Однако это бывает только в сопряженном состоянии ({{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=19|verse=15}}), поскольку безударный суффикс {{GHGheb|text=־ָה}} не меняет характера формы, особенно при быстром произнесении в тесном сочетании. В других случаях — {{GHGheb|text=מִדְבָּ֫רָה}}.

Во всех этих случаях краткий гласный поддерживается также ударением. Это может быть самостоятельное главное ударение слова; вторичное ударение в сопряженном состоянии, как здесь;&lt;ref&gt;Так у Гезениуса: ''sekundärer Ton im stat. constr.'' В каком именно смысле это ударение названо вторичным, не вполне ясно: в форме {{GHGheb|text=מִדְבַּ֫רָה}} оно приходится на слог с кратким гласным и поддерживает его. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; или, наконец, побочное ударение, обозначенное метегом, как в {{GHGheb|text=וַאֽדֹנָי}} ({{GHGpar|26|g|nonumber=1}}). Ср. влияние арсиса на краткий гласный в классической просодии.

{{GHGmargin-letter|26|i}}
''d'') в сочетаниях гласных {{GHGheb|text=־ַֽ־ֲ}}, {{GHGheb|text=־ֶֽ־ֱ}}, {{GHGheb|text=־ָֽ־ֳ}}, например {{GHGheb|text=נַֽעֲרוֹ|translate=его мальчик}}, {{GHGheb|text=יֶֽאֱסֹר|translate=он свяжет}}, {{GHGheb|text=פָּֽעֳלוֹ|translate=его деяние}}. Во всех этих случаях первоначально был закрытый слог. Он стал открытым лишь после того, как гортанный получил хатеф; ср., однако, {{GHGheb|text=יֶאְסֹר}} и {{GHGheb|text=יֶֽאֱסֹר}}. Такое же сочетание гласных возникает, когда перед начальным слогом с хатефом ставится предлог {{GHGheb|text=בְּ}}, {{GHGheb|text=כְּ‍}}, {{GHGheb|text=לְ}} или союз {{GHGheb|text=ו}}: в этом случае префикс принимает гласный, содержащийся в хатефе. См. {{GHGpar|102|d}} и {{GHGpar|104|d}}. К этой же категории относятся случаи, где те же предлоги с хиреком стоят перед согласным, имеющим простое подвижное шва, например {{GHGheb|text=בִּדְבַר}}, {{GHGheb|text=כִּדְבַּר}} и т. д.

{{GHGmargin-letter|26|k}}
''e'') в формах вроде {{GHGheb|text=יֶֽחֶזְקוּ|pron=jäḥä-z&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;-qû|translate=они сильны}}, {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ|pron=pŏʿŏl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā|translate=твое деяние}}. Это снова случаи позднейшего открытия первоначально закрытых слогов; след прежнего произношения сохранился в форме {{GHGheb|text=יֶחְזְקוּ}}. В основе второго примера, собственно, лежит {{GHGpron|pŏʿl&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khā}}. По этому вопросу см. также {{GHGpar|22|m}}, конец, и {{GHGpar|28|c}}. Общее объяснение см. в {{GHGpar|22|m}}, в конце, и {{GHGpar|28|c}}.

{{GHGmargin-letter|26|l}}
Случаи вроде {{GHGheb|text=הַחֹ֫דֶשׁ}}, {{GHGheb|text=אַחִים}} ({{GHGpar|96}}), {{GHGheb|text=הַֽחִתֹּ֫תָ}} ({{GHGpar|67|w}}) к этой категории не относятся: во всех них ''ă'' стоит в слоге с виртуальным удвоением. Сюда не относятся также ни ударный сегол в суффиксах, например {{GHGheb|text=דְּבָרֶ֫ךָ}}, ни сегол, возникший из ''ă'' перед гортанным, огласованным камецем ({{GHGpar|22|c}}). О {{GHGheb|text=שָֽׁרָשִׁים}} и {{GHGheb|text=קָֽדָשִׁים}} см. {{GHGpar|9|v}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|26|m}}
'''4.''' Описанным выше полноценным слогам с полным гласным часто предшествует так называемый {{GHGterm|предслог (Vofschlag)}} — согласный с подвижным шва, простым или составным. Такой предслог сам по себе не является самостоятельным слогом, а так тесно примыкает к следующему слогу, что практически составляет с ним одно целое, например {{GHGheb|text=לְחִי|pron=l&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ḥî|translate=щека}}, {{GHGheb|text=חֳלִי|pron=ḥ&lt;sup&gt;o&lt;/sup&gt;lî|translate=болезнь}}, {{GHGheb|text=יִלְמְדוּ|pron=yil-m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû}} ''jil-m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dhû''. Особенно это касается префиксов {{GHGheb|text=וְ}}, {{GHGheb|text=בְ}}, {{GHGheb|text=כְ‍}}, {{GHGheb|text=לְ}}. См. {{GHGpar|102}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|26|n}}
Во всех этих случаях подвижное шва в предслоге несомненно возникло в результате ослабления первоначально полного гласного, например {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}}, араб. يَقْتُلُو {{GHGpron|yaqtŭlû}}, {{GHGheb|text=בְּךָ}}, араб. بِكَ {{GHGpron|bĭkă}}, и т. д. Однако из этого не следует, что масореты рассматривали такие предслоги как своего рода открытые слоги. Это еще сильнее противоречило бы их основному закону — в открытом слоге должен стоять долгий гласный, — чем исключения, указанные выше, {{GHGpar|26|f|nonumber=1}}–{{GHGpar|26|k|nonumber=1}}. Даже употребление метега при шва в особых случаях (см. {{GHGpar|16|f}}) не доказывает, что масореты придерживались такого взгляда.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|26|o}}
'''5.''' Закрытый слог, оканчивающийся одним согласным, в безударном положении всегда имеет краткий гласный — независимо от того, стоит он в начале или в конце слова.&lt;ref&gt;В исключениях вроде {{GHGheb|text=שָֽׁת־לִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=25}}, где по характеру формы требуется {{GHGpron|šāt}}, хотя закрытый слог утратил ударение из-за следующего маккефа, метег служит для предотвращения неправильного произношения. Так же иногда сохраняется ''ē'' перед маккефом, например {{GHGheb|text=שֵֽׁם־}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=13}}, {{GHGheb|text=עֵֽץ־}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=2|verse=16}}.&lt;/ref&gt; Например: {{GHGheb|text=מַלְכָּה|translate=царица}}, {{GHGheb|text=חֶשְׁבּוֹן|translate=подсчет}}, {{GHGheb|text=חָכְמָה|translate=мудрость}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫סַר|translate=и он отступил}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קֶם}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם|pron=wajjāqǒm}}.

{{GHGmargin-letter|26|p}}
Ударный закрытый слог может иметь как долгий, так и краткий гласный. Если гласный краток, то, как правило, это должен быть либо патах, либо сегол.&lt;ref&gt;См. {{GHGpar|9|e}}, {{GHGpar|9|f|nonumber=1}}. В таких случаях ''ĭ'' встречается только в служебных словах {{GHGheb|text=אִם}}, {{GHGheb|text=עִם}}, {{GHGheb|text=מִן}}. Однако перед словом, присоединенным маккефом, {{GHGheb|text=אִם}} и {{GHGheb|text=עִם}} обычно теряют ударение, а {{GHGheb|text=מִן}} теряет его всегда. См. также формы вроде {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ}}: {{GHGpar|26|r}} и {{GHGpar|75|q}}.&lt;/ref&gt; В предпоследнем закрытом ударном слоге из долгих гласных возможны только ''ā'', ''ē'', ''ō'', удлинившиеся под ударением, но не исконно долгие ''î'', ''ê'', ''ô'', ''û''. Из кратких гласных возможны только ''ă'', ''ĕ'', но не ''ĭ'', ''ŭ'', ''ŏ''; об ''ĭ'' и ''ŭ'' см., однако, {{GHGpar|29|g}}. Поэтому {{GHGheb|text=יַקְטִ֫ילוּ}} — 3-е л. мн. ч. м. р. imperf. Hiph., но {{GHGheb|text=תַּקְטֵ֫לְנָה}} — 3-е л. мн. ч. ж. р.; {{GHGheb|text=קוּ֫מוּ}} — мн. ч. м. р. imperat. Qal, но форма ж. р. — {{GHGheb|text=קֹ֫מְנָה}}.

{{GHGmargin-letter|26|q}}
'''6.''' Особый тип закрытых слогов составляют слоги, оканчивающиеся усиленным согласным, т. е. тем же согласным, с которого начинается следующий слог, например {{GHGheb|text=אִמִּי|pron=ʾĭm-mî}}, {{GHGheb|text=כֻּלּוֹ|pron=kŭl-lô}}. Если на такие слоги не падает ударение, они, как и остальные безударные закрытые слоги, имеют краткий гласный. Если же они ударны, то могут иметь либо краткий гласный, как {{GHGheb|text=קַ֫לּוּ}}, {{GHGheb|text=הִנֶּ֫נּוּ}}, либо долгий, как {{GHGheb|text=שָׁ֫מָּה}}, {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}.

{{fs|90%|Об отсутствии усиления согласного в конце слова см. {{GHGpar|20|l}}.}}

{{GHGmargin-letter|26|r}}
'''7.''' Слоги, оканчивающиеся двумя согласными, встречаются только в конце слова; наиболее естественен для них краткий гласный: {{GHGheb|text=קָטַלְתְּ}}, {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ}}. Однако иногда в них встречается также цере, как в {{GHGheb|text=נֵרְדְּ}}, {{GHGheb|text=וַיֵּבְדְּ}}, или холем, как в {{GHGheb|text=תּוֹסְףְּ}}, {{GHGheb|text=קשְׁטְ}}. Ср., однако, {{GHGpar|10|i}}. Обычно трудность произношения устраняется с помощью вспомогательного гласного ({{GHGpar|28|e}}).

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>mc84vrid0ew9aohcd0qgcoj3g9j7txe</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/27</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1221818</id>
    <revision>
      <id>5728186</id>
      <parentid>5712101</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728186</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29091" sha1="mq9cs6c5bhavtcz298avkrm18sdaw13" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Изменение гласных, главным образом их долготы и краткости
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|27|Изменение гласных, главным образом их долготы и краткости}}

{{GHGmargin-letter|27|a}}
Фонетические изменения, через которые прошел иврит до того, как приобрел форму, известную нам по масоретской редакции Танаха ({{GHGpar|2|k}}), особенно сильно затронули систему вокализма. Точное знание эволюции вокализма, необходимое для понимания большинства нынешних форм языка, было получено частично из явлений, представленных самим языком в законах словообразования и словоизменения, а частично — путем сравнения с родственными языками, прежде всего с арабским. Используя эти два метода, мы приходим к следующим выводам относительно иврита:

{{GHGmargin-letter|27|b}}
1) что в открытом слоге иврит часто сохранял лишь рефлекс гласного — подвижное шва — там, где изначально стоял полный гласный, например: {{GHGheb|text=עֲגָלָה|translate=повозка}} (базисная форма {{GHGpron|ʿăgălăt}}), {{GHGheb|text=צְדָקָה|translate=праведность}} (базисная форма {{GHGpron|ṣădăqăt}}), {{GHGheb|text=קָֽטְלוּ}} (араб. قَتَلُوا {{GHGpron|qătălû}}), {{GHGheb|text=יְקַטְּלוּ}} (араб. يُقَتِّلُوا {{GHGpron|jŭqattĭlû}})

{{GHGmargin-letter|27|c}}
2. что изначально краткие гласные в ударном слоге, так же, как и в открытом предударном слоге, как правило, изменялись в соответствующие ритмически долгие гласные: ''ă'' — в ''ā'', ''ĭ'' — в ''ē'', ''ŭ'' — в ''ō'' (см. {{GHGpar|9}}, {{GHGpar|9|a|nonumber=1}}–{{GHGpar|9|e|nonumber=1}}, {{GHGpar|9|k|nonumber=1}}, {{GHGpar|9|r|nonumber=1}}). Если, однако, ударение отступало или ослабевало, то в большинстве случаев сохранялся первоначальный краткий гласный либо, при определенных условиях, он еще более сокращался, соответственно — редуцировался до одного лишь подвижного шва, или же, наконец, полностью исчезал вследствие изменившегося слогораздела, например: {{GHGheb|text=מָטָר|translate=дождь}} (араб. مَطَر {{GHGpron|măṭăr}}), если же оно тесно примыкает к последующему имени в генитивном отношении (в сопряженном состоянии), оно становится {{GHGheb|text=מְטַר}}; {{GHGheb|text=עָקֵב|translate=пятка}} (араб. عَقِب {{GHGpron|ʿăqĭb}}), дв. ч. {{GHGheb|text=עֲקֵבַ֫יִם}}, дв. ч. сопр. сост. (с редукцией исходного ''ă'' в первом слоге в ''ĭ'') {{GHGheb|text=עִקְּבֵי}} [о {{GHGheb|text=קּ}} см. {{GHGpar|20|h}}]; {{GHGheb|text=יִקְטֹל}} (араб. يَقْتُل {{GHGpron|jăqtŭl}}), мн. ч. {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}} (араб. يَقْتُلُوا {{GHGpron|jăqtŭlû}}). Примеры полного выпадения, как в {{GHGheb|text=כַּסְפֵּי}}, см. в {{GHGpar|93|m}}.

Согласно {{GHGpar|26}}, об изменении гласных в отдельных случаях следует отметить следующее:

{{GHGmargin-letter|27|d}}
'''1.''' Исходный или близкий к нему краткий гласный сохраняется в следующих случаях:

''a'') когда закрытый слог теряет ударение ({{GHGpar|26|o}}). Так, {{GHGheb|text=יָד|translate=рука}}, но {{GHGheb|text=יַד־יְהֹוָה|translate=рука Господа}}; {{GHGheb|text=בֵּן|translate=сын}}, но {{GHGheb|text=בֶּן־הַמֶּ֫לֶךְ|translate=сын царя}}; {{GHGheb|text=כֹּל|translate=все}}, но {{GHGheb|text=כָּל־הָעָם|translate=весь народ}}; то же происходит, когда закрытый ударный слог теряет ударение вследствие присоединения суффикса, например: {{GHGheb|text=אֹיֵב|translate=враг}}, но {{GHGheb|text=אֹֽיִבְךָ|translate=твой враг}}; наконец, при отступлении ударения: {{GHGheb|text=יָקֹם}}, но {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם}} ({{GHGpron|wajjāqŏm}}); {{GHGheb|text=יֵלֵךְ}}, но {{GHGheb|text=וַיֵּ֫לֶךְ}}.

''b'') к этой же категории относятся такие случаи, как {{GHGheb|text=סֵ֫פֶר|translate=книга}}, но {{GHGheb|text=סִפְרִי|translate=моя книга}}; {{GHGheb|text=קֹ֫דֶשׁ|translate=святость}}, но {{GHGheb|text=קָדְשִׁי|translate=моя святость}}.
В формах {{GHGheb|text=סֵפֶר}} и {{GHGheb|text=קֹדֶשׁ}} также, несмотря на вспомогательный гласный, фактически имеются закрытые слоги с ритмически долгим гласным; в безударном слоге сохраняется исходный ''ĭ'' или ''ŏ'' (собственно, ''ŭ'').

То же справедливо и в отношении виртуально удвоенного конечного согласного: удлинение исходного ''ĭ'' в ''ē'' и ''ŭ'' в ''ō'' происходит только в ударном слоге; в безударном слоге ''ĭ'' или ''ŏ'' (или ''ŭ'') сохраняется, например: {{GHGheb|text=אֵם|translate=мать}}, но {{GHGheb|text=אִמִּי|translate=моя мать}}; {{GHGheb|text=חֹק|translate=закон}}, мн. ч. {{GHGheb|text=חֻקִּים}}; но {{GHGheb|text=עֹז|translate=мощь}}, {{GHGheb|text=עָזִּי}} (наряду с {{GHGheb|text=עֻזִּי}}) {{GHGtranslate|моя мощь}}.

{{GHGmargin-letter|27|e}}
'''2.''' Удлинение краткого гласного в соответствующий долгий происходит —

''a'') когда закрытый слог становится открытым вследствие переноса его конечного согласного в следующий слог — в частности, в слог формообразовательного суффикса, начинающегося с гласного, — например: {{GHGheb|text=קָטַל}}, {{GHGheb|text=קְטָ{{!}}לוֹ|translate=он его убил}}; {{GHGheb|text=סוּסָ{{!}}תִי}} — изначально от {{GHGheb|text=סוּסַת}}.

{{GHGmargin-letter|27|f}}
''b'') когда слог становится открытым вследствие полной утраты удвоения его конечного согласного — гортанного или {{GHGheb|text=ר}}, — например: {{GHGheb|text=בֵּ{{!}}רַךְ}} из {{GHGpron|birrakh}}, см. {{GHGpar|22|c}}. См. также {{GHGpar|20|n}}.

{{GHGmargin-letter|27|g}}
''c'') когда слабый согласный ({{GHGheb|text=א}}, {{GHGheb|text=ו}}, {{GHGheb|text=י}}), следующий за кратким гласным, согласно {{GHGpar|23|a}}, {{GHGpar|23|c|nonumber=1}}, {{GHGpar|23|d|nonumber=1}}, {{GHGpar|24|f}} сливается с этим гласным, например: {{GHGheb|text=מָצָא}} из {{GHGheb|text=מָצַא}}, где {{GHGheb|text=א}}, утративший свое согласное значение, теряет также способность закрывать слог, а открытый слог требует долгого гласного. См. {{GHGpar|22|c}}. См. также {{GHGpar|20|n}}.

{{GHGmargin-letter|27|h}}
''d'') очень часто — под влиянием паузы, т. е. главного ударения на последнем слове предложения или клаузы ({{GHGpar|29|k}}); иногда также — под влиянием артикля ({{GHGpar|35|o}}).

{{GHGmargin-letter|27|i}}
'''3.''' Когда к концу слова присоединяется дополнительный элемент и вследствие этого ударение смещается вперед, или когда оно стоит в сопряженном состоянии ({{GHGpar|89}}) либо в ином тесном сочетании с последующим словом, его ударение ослабевает; в таких случаях полный гласный — краткий или ритмически долгий — может вследствие изменения слогораздела редуцироваться до подвижного шва или даже полностью выпадать, так что на его месте остается лишь разделитель слогов — немое шва. Примерами первого случая являются: {{GHGheb|text=שֵׁם|translate=имя}}, мн. ч. {{GHGheb|text=שֵׁמוֹת}}, но {{GHGheb|text=שְׁמִי|translate=мое имя}}, {{GHGheb|text=שְׁמוֹתָם|translate=их имена}}, {{GHGheb|text=דָּבָר|translate=слово}}, сопр. сост. {{GHGheb|text=דְּבַר}}; {{GHGheb|text=צְדָקָה|translate=праведность}}, сопр. сост. {{GHGheb|text=צִדְקַת}}; примером второго случая является: {{GHGheb|text=בְּרָכָה|translate=благословение}}, сопр. сост. {{GHGheb|text=בִּרְכַּת}}. Сохраняется ли гласный или редуцируется до шва ({{GHGheb|text=דָּם}}, {{GHGheb|text=דָּמִי}}, но {{GHGheb|text=שֵׁם}}, {{GHGheb|text=שְׁמִי}}), а также какой из двух гласных выпадает в двух последовательных слогах, зависит от характера данной формы. Общее правило состоит в том, что редуцироваться могут только гласные, стоящие в открытом слоге.

Таким образом, редуцируются:

{{GHGmargin-letter|27|k}}
''a'') ''ā'' и ''ē'' первого слога,  преимущественно при именном словоизменении, например: {{GHGheb|text=דָּבָ֫ר|translate=слово}}, мн. ч. {{GHGheb|text=דְּבָרִ֫ים}}; {{GHGheb|text=גָּד֫וֹל|translate=большой}}, ж. р. {{GHGheb|text=גְּדוֹלָ֫ה}}; {{GHGheb|text=לֵבָ֫ב|translate=сердце}}, {{GHGheb|text=לְבָבִ֫י|translate=мое сердце}}; но также и в глаголе: {{GHGheb|text=תָּשׁ֫וּב|translate=она вернется}}, мн. ч. {{GHGheb|text=תְּשׁוּבֶ֫ינָה}}, и всегда в тех случаях, когда исконно краткий гласный префиксов имперфекта оказывается в открытом непредударном слоге. С другой стороны, ''ā'', удлинившийся из ''ă'' перед ударением, сохраняется в так называемом ''perfectum consecutivum'' (перфекте с вавом последовательности) биньяна Qal даже под вторичным ударением, например: {{GHGheb|text=וְקָֽטַלְתָּ֫}}; ср. {{GHGpar|49|i}}.

{{GHGmargin-letter|27|l}}
''b'') краткие или лишь ритмически долгие гласные ''a, e, o'' последнего слога, преимущественно при глагольном словоизменении, например: {{GHGheb|text=קָטַל}}, ж. р. {{GHGheb|text=קָֽטְלָה|pron=qāṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lā}}; {{GHGheb|text=יִקְטֹל}}, {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ|pron=jiqṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lû}}; но также {{GHGheb|text=יִלְקֹטוּן}}, {{GHGheb|text=תִּדְבָּקִין}} и т. д., согласно {{GHGpar|47|m}} и {{GHGpar|47|o|nonumber=1}}. Вспомогательный гласный либо полностью утрачивается, например: {{GHGheb|text=מֶ֫לֶךְ|translate=царь}} (базисная форма ''malk''), {{GHGheb|text=מַלְכִּי|translate=мой царь}}, либо под влиянием гортанного согласного редуцируется до хатефа, например: {{GHGheb|text=נַ֫עַר|translate=мальчик}}, {{GHGheb|text=נַעֲרוֹ|translate=его мальчик}}. Если ударение не переносится, гласный сохраняется независимо от удлинения слова, например: {{GHGheb|text=יִקְטֹ֫לוּ}} — паузальная форма, соответствующая {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}}.

{{GHGmargin-letter|27|m}}
Если ударение продвигается вперед на два слога, первый из двух гласных двусложного слова может сокращаться, а второй — редуцироваться. Ср.: {{GHGheb|text=דָּבָר|translate=слово}}; во мн. ч. {{GHGheb|text=דְּבָרִ֫ים}}; с так называемым тяжелым суффиксом {{GHGheb|text=דִּבְרֵיהֶ֫ם|translate=их слова}} ({{GHGpar|28|a}}). О переходе ''ă'' в ''ĭ'' см. также {{GHGpar|27|s|nonumber=1}}, {{GHGpar|27|t|nonumber=1}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|27|n}}
Замечания. 1. Звук ''ô'', возникший из ''aw=au'' или из ''â'' (см. {{GHGpar|9|b}}), при продвижении ударения вперед иногда переходит в ''û'', например: {{GHGheb|text=נָקוֹם}}, {{GHGheb|text=נְקוּמ֫וֹתָ}} (см. парадигму перфекта Niph. глагола {{GHGheb|text=קוּם}}); {{GHGheb|text=מָנוֹס|translate=бегство}}, ж. р. {{GHGheb|text=מְנוּסָ֫ה}}, с притяжательным суффиксом {{GHGheb|text=מְנוּסִ֫י}}. Нередкое употребление {{GHGheb|text=וּ}} в слоге, закрытом усиленным согласным, как в {{GHGheb|text=בְּחוּקֵּי}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=20|verse=18}} (из {{GHGheb|text=בְּחֻקֵּי}}; см. также примеры в {{GHGpar|9|o}}), следует рассматривать как орфографическую вольность, хотя иногда в таких случаях кетив действительно может требовать ''û''.

{{GHGmargin-letter|27|o}}
В классе гласных ''U'' в ударном закрытом слоге могут стоять ''û'' и ритмически долгий ''ō'', а в безударном слоге — ''ŏ'', напр. {{GHGheb|text=יָקוּם|translate=он поднимется}}, {{GHGheb|text=יָקֹם|translate=пусть он поднимется}}, юссив, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם|translate=и он поднялся}}. Единственный пример ''ŭ'' в конечном слоге, утратившем ударение, — {{GHGheb|text=וַיָּ֫רֻם}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=20}} (см. {{GHGpar|67|n}}). То же относится и к классу гласных ''I'': в конечном ударном закрытом слоге могут стоять ''î'' и ''ē'', а ''ĕ'' — в безударном слоге, например: {{GHGheb|text=יָקִים|translate=он поднимет}}, {{GHGheb|text=יָקֵם|translate=пусть он исполнит}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קֶם|translate=и он установил}}. Единственный пример ''ĭ'' в конечном слоге, утратившем ударение, — {{GHGheb|text=וַתָּ֫רִץ}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=9|verse=53}} (см. {{GHGpar|67|p}}).

{{GHGmargin-letter|27|p}}
2. На месте патаха нередко встречается, согласно {{GHGpar|9|f}}, сегол (''ĕ'', ''è'') как модификация ''ă'':

''a'') в третьем от конца закрытом слоге, напр. в собственных именах {{GHGheb|text=אֶבְיָתָר}} и {{GHGheb|text=אֶבְיָסָף}} (в Септуагинте, однако, {{langi|grc|Ἀβι-}} = {{GHGheb|text=אַבְי׳}}, и это, конечно, более правильное чтение; ср. Ulmer, {{GHGcite|title=Die semit. Eigennamen}}, 1901, S. 12); далее — в закрытом предпоследнем слоге, напр. {{GHGheb|text=יֶהְדֹּף}}, но ср. также {{GHGheb|text=יֶדְכֶם|translate=ваша рука}}, из ''jad&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khèm''. Во всех этих случаях, вероятно, оказывает влияние характер соседних согласных.

{{GHGmargin-letter|27|q}}
{{GHGmargin-letter|27|q}}
''b'') регулярно перед гортанным с камецем или хатеф-камецем после отпадения усиления, когда патах не обязательно удлиняется в камец, напр. {{GHGheb|text=אֶחָיו|translate=его братья}} из ''’aḥāw''; {{GHGheb|text=כֶּחָשׁ|translate=лживый}} из ''kaḥāš''; {{GHGheb|text=פֶּחָה|translate=правитель}}, сопр. сост. {{GHGheb|text=פַּחַת}}; {{GHGheb|text=פֶּחָם|translate=уголь}}; {{GHGheb|text=הֶחָי|translate=живое}} (с артиклем {{GHGheb|text=הֶ}} из {{GHGheb|text=הַ}}); {{GHGheb|text=יִתְנֶחָם}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=19}} и т. д.; перед {{GHGheb|text=חָ}} и {{GHGheb|text=חֳ}} — всегда, как в {{GHGheb|text=הֶֽחֳדָשִׁים|translate=месяцы}}, см. {{GHGpar|35|k}}.

Перед {{GHGheb|text=הָ}} и {{GHGheb|text=עָ}} сегол обычно встречается только во втором слоге перед ударением, напр. {{GHGheb|text=הֶֽהָרִים|translate=горы}}; {{GHGheb|text=הֶֽעָוֹן|translate=вина}}. Непосредственно перед ударением патах удлиняется в предударный камец, напр. {{GHGheb|text=הָהָר}}, {{GHGheb|text=הָעָם}}; но ср. {{GHGheb|text=הִטֶּהָ֫רוּ}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=8|verse=7}}.

Перед слабыми согласными {{GHGheb|text=א}} и {{GHGheb|text=ר}} (см. {{GHGpar|22|c}}, {{GHGpar|22|q|nonumber=1}}) патах почти всегда удлиняется в камец, напр. {{GHGheb|text=הָאָב|translate=отец}}, мн. ч. {{GHGheb|text=הָֽאָבוֹת}}; {{GHGheb|text=הָרֹאשׁ|translate=голова}}, мн. ч. {{GHGheb|text=הָֽרָאשִׁים}}. Исключения: {{GHGheb|text=הֶ֫רָה|translate=в горы}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=14|verse=10}}, в ударном слоге из ''hárrā''; {{GHGheb|text=יְבֶֽרֶכְיָ֫הוּ}} (собственное имя) из {{GHGheb|text=יְבָֽרֶכְיָהוּ}}.

О {{GHGheb|text=הֶ}} как форме вопросительной частицы {{GHGheb|text=הֲ}} ({{GHGheb|text=הַ}}) см. {{GHGpar|100|n}}; о {{GHGheb|text=מֶה}} из {{GHGheb|text=מָה}} ({{GHGheb|text=מַהּ}}) см. {{GHGpar|37|e}}, {{GHGpar|37|f|nonumber=1}}. Наконец, сюда отчасти относятся также {{GHGheb|text=אֲכֶלְךָ֫}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=33|verse=3}} — вследствие утраты усиления, из {{GHGheb|text=אֲכַלְּךָ}}, — и {{GHGheb|text=יְחֶזְקֵאל|translate=Иезекииль}} из {{GHGheb|text=יְחַזְּקֵאל}} = {{GHGheb|text=יְחַזֵּקְאֵל|translate=Бог укрепляет}}.

{{GHGmargin-letter|27|r}}
''c'') как модификация исходного патаха в первом классе сеголатных форм ({{GHGpar|93|g}}), когда после второго согласного вставляется вспомогательный гласный ({{GHGpar|28|e}}). Так, базисная форма ''kalb'' «собака» после вставки вспомогательного сегола переходит в {{GHGheb|text=כֶּ֫לֶב}} (так же и в современном арабском произносится ''kelb'');&lt;ref&gt;Также Септуагинта передает {{GHGheb|text=מַלְכִּיצֶ֫דֶק}} как {{langi|grc|Μελχισεδέκ}}.&lt;/ref&gt; ''jarḥ'' «месяц» со вспомогательным патахом дает {{GHGheb|text=יֶ֫רַח}}. То же явление наблюдается и при образовании глагольных форм, напр. в {{GHGheb|text=יֶ֫גֶל}} — юссиве Hiphʿîl от {{GHGheb|text=גָּלָה}} со вспомогательным сеголом — из ''jagl''.

{{GHGmargin-letter|27|s}}
3. Очень часто переход ''ă'' в ''ĭ'' происходит в закрытом безударном слоге.

''a'') в сильно закрытом слоге, т. е. слоге, закрытом двумя согласными: {{GHGheb|text=מִדּוֹ|translate=его мера}} из {{GHGheb|text=מַדּוֹ}} (с усиленным согласным); {{GHGheb|text=יְלִדְתִּ֫יךָ|translate=я тебя породил}} от {{GHGheb|text=יָלַ֫דְתִּי}} при присоединении суффикса {{GHGheb|text=ךָ}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=11|verse=44}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=38|verse=23}} и {{GHGpar|44|d}}. Особенно часто это встречается в сеголатных формах с базисной формой ''qaṭl'' при сочетании с суффиксами единственного числа, напр. {{GHGheb|text=צִדְקִי|translate=моя праведность}} из ''ṣadqî''.

{{GHGmargin-letter|27|t}}
''b'') в слабо закрытом слоге, т. е. в слоге, за которым следует спирант {{GHGheb|text=בגדכפת}}, как {{GHGheb|text=דִּמְכֶם|translate=ваша кровь}} из {{GHGheb|text=דַּמְכֶם}}, а также очень часто в сопр. сост. мн. ч. сеголатных форм с базисной формой ''qaṭl'', напр. {{GHGheb|text=בִּגְדֵי}} из {{GHGheb|text=בֶּגֶד|translate=одежда}} (базисная форма ''bagd''). В большинстве подобных случаев это изменение легко объясняется природой окружающих согласных. Наконец, сопоставление с родственными семитскими языками позволяет заключить, что эта редукция систематически проявляется во многих случаях именного и глагольного формообразования в иврите, как будет показано ниже при разборе соответствующих форм.&lt;ref&gt;Аналогами этой редукции ''ă'' в ''ĭ'' являются лат. ''tango, attingo; laxus, prolixus''; а перехода ''ă'' в ''ĕ'' (см. выше, {{GHGpar|27|a|nonumber=1}}) — лат. ''carpo, decerpo; spargo, conspergo''.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|27|u}}
4. Помимо случаев, указанных в {{GHGpar|27|o|nonumber=1}} и {{GHGpar|27|p|nonumber=1}}, сегол в отдельных случаях возникает также вследствие ослабления ''ā'' конечного слога ({{GHGheb|text=־ֶה}} вместо {{GHGheb|text=־ָה}}): в {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=28|verse=15}} (пример сомнителен; см. {{GHGpar|48|d}}), {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=20|verse=4}} (пример сомнителен), {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=59|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=24|verse=14}} (см. {{GHGpar|48|l}}); примеры аллативных форм на {{GHGheb|text=־ֶה}} приведены в конце {{GHGpar|90|i}}.

{{GHGmargin-letter|27|v}}
5. Среди хатефов {{GHGheb|text=־ֲ}} короче и слабее артикулируется, чем {{GHGheb|text=־ֱ}}; следовательно, и сочетание гласных {{GHGheb|text=־ַֽ ־ֲ }} короче, чем {{GHGheb|text=־ֶֽ ־ֱ }}; напр. {{GHGheb|text=אֱדוֹם|translate=Эдом}}, но {{GHGheb|text=אֲדֹמִ֫י|translate=идумей}}, с сокращением в начале вследствие продвижения ударения вперед; {{GHGheb|text=אֱמֶ֫ת|pron=ʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;mèth|translate=правда}}, {{GHGheb|text=אֲמִתּ֫וֹ|translate=его правда}}; {{GHGheb|text=נֶֽעֱלָ֫ם|translate=скрытый}}, мн. ч. {{GHGheb|text=נַֽעֲלָמִ֫ים}}; {{GHGheb|text=הֶֽעֱבַ֫רְתִּי}}, но {{GHGheb|text=וְהַֽעֲבַרְתִּ֫י}}; но встречается и обратное: {{GHGheb|text=נַֽעֲשָׂה}}, ж. р. {{GHGheb|text=נֶעֱשְׂתָה}}; ср. {{GHGpar|63|f}}, 3.

{{GHGmargin-letter|27|w}}
6. Наконец, к разделу об изменениях гласных относится и ''диссимиляция'' гласных, т. е. переход одного гласного в другой, совершенно отличный от него, чтобы два сходных или тесно связанных гласных не следовали друг за другом в одном и том же слове.&lt;ref&gt;См. Barth, {{GHGcite|title=Die Nominalbildung in den semit. Spr.}}, S. XXXIX; A. Müller, {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1892, S. 177 f., но также и Nestle, ibid., p. 573 f.&lt;/ref&gt; Так, ''lû lô'' переходит в {{GHGheb|text=לוּלֵא|translate=если не}}. Ср. также {{GHGheb|text=חִיצוֹן}} от {{GHGheb|text=חוּץ}}; {{GHGheb|text=רִאשׁוֹן}} от {{GHGheb|text=רֹאשׁ}}; {{GHGheb|text=תִּיכוֹן}} от {{GHGheb|text=תּוֹךְ}}; {{GHGheb|text=נִכְחוֹ}} от {{GHGheb|text=נֹ֫כַח}}; {{GHGheb|text=עֵירֹם}} от корня {{GHGheb|text=עוּר}}; весьма вероятно, также {{GHGheb|text=יִלּוֹד|translate=рожденный}}, {{GHGheb|text=קִפּוֹד|translate=выпь}}&lt;ref&gt;В оригинале: ''Rohrdommel'' — «выпь». Однако BDB понимает {{GHGheb|text=קִפּוֹד}} как «дикобраз» (''porcupine''), связывая название со способностью животного сворачиваться. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; от {{GHGheb|text=יֻלּ׳}}, {{GHGheb|text=קֻפּ׳}}, см. {{GHGpar|68|c}}, примечание.

Об именах собственных {{GHGheb|text=יֵהוּא}} и {{GHGheb|text=יֵשׁוּעַ}}, которые прежде объяснялись таким же образом, см. теперь Prätorius, {{GHGcite|title={{abbr|ZDMG.|Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., since 1903 ed. by A. Fischer.}}}} 1905, S. 341 f.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>mq9cs6c5bhavtcz298avkrm18sdaw13</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/28</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1222189</id>
    <revision>
      <id>5728187</id>
      <parentid>5715081</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728187</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12697" sha1="gcq9eiinywvqkjl1iok8vr30ka0xm01" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Возникновение новых гласных и слогов
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|28|Возникновение новых гласных и слогов}}

{{GHGmargin-letter|28|a}}
'''1.''' Согласно {{GHGpar|26|m}}, полуслог (согласный с подвижным шва, всегда возникавшим вследствие ослабления краткого гласного) может существовать только в тесной связи с полным слогом. Поэтому, если за согласным с подвижным шва должен следовать другой согласный с простым подвижным шва, первый согласный вместо шва вновь получает полный краткий гласный.&lt;ref&gt; Исключение составляет {{GHGheb|text=וְ|translate=и}}, который перед простым шва обычно переходит в {{GHGheb|text=וּ}}; см. {{GHGpar|104|e}}.&lt;/ref&gt; Почти всегда этим гласным является хирек. В большинстве случаев он, вероятно, представляет собой редукцию изначального ''ă'', а не просто вспомогательный гласный. В отдельных случаях выбор ''ĭ'' мог быть обусловлен аналогией.

Так, по правилу {{GHGpar|102|d}}, если префиксы {{GHGheb|text=בְּ}}, {{GHGheb|text=כְּ‍}}, {{GHGheb|text=לְ}} присоединяются к слову, начинающемуся с согласного с подвижным шва, они принимают огласовку {{GHGheb|text=בִּ}}, {{GHGheb|text=כִּ‍}}, {{GHGheb|text=לִ}}: напр. {{GHGheb|text=בִּפְרִי}}, {{GHGheb|text=כִּפְרִי}}, {{GHGheb|text=לִפְרִי}}. Перед {{GHGheb|text=יְ}} они огласовываются так же, как в {{GHGheb|text=בִּֽיהוּרָה}} из ''bi-j&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;hûdā'' (согласно {{GHGpar|24|c}}). То же относится и к соединительному ваву: напр. {{GHGheb|text=וִֽיהוּרָה}} из {{GHGheb|text=וִיְ׳}}, редуцированного из {{GHGheb|text=וַי׳}}.

После восстановления краткого гласного первый полуслог иногда сливается со вторым и образует сильно закрытый слог: напр. {{GHGheb|text=לִנְפֹּל}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=14|verse=3}} из ''lĭn&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;fōl''. Такая форма почти всегда встречается в сопряженном инфинитиве после {{GHGheb|text=ל}} ({{GHGpar|45|g}}); в отдельных случаях то же явление наблюдается и после {{GHGheb|text=כְ‍}}, как в {{GHGheb|text=כִּזְכֹּר}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=17|verse=2}}.

{{GHGmargin-letter|28|b}}
'''2.''' Если слово после префикса начинается с гортанного с хатефом, исходное ''ă'' в префиксах сохраняется перед хатеф-патахом, а перед хатеф-сеголом или хатеф-камецем переходит в краткий гласный, соответствующий данному хатефу. Так возникают сочетания огласовок {{GHGheb|text=־ַֽ ־ֲ }}, {{GHGheb|text=־ֶֽ ־ֱ }}, {{GHGheb|text=־ָֽ ־ֳ }}: напр. {{GHGheb|text=וַֽאֲנִי|translate=и я}}, {{GHGheb|text=כַּֽאֲשֶׁר|translate=как}}, {{GHGheb|text=לַֽעֲבֹד|translate=служить}}, {{GHGheb|text=לֶֽאֱכֹל|translate=есть}}, {{GHGheb|text=לָֽחֳלִי|translate=к болезни}}. О метеге при каждом из этих кратких гласных см. {{GHGpar|16|f}}, δ.

Иногда и в таких формах образуется полный закрытый слог. В этом случае префикс получает тот краткий гласный, который соответствовал бы исчезнувшему хатефу: напр. {{GHGheb|text=לַחְטֹב}} из {{GHGheb|text=לַֽחֲטֹב}}; {{GHGheb|text=לַחְמָם}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=47|verse=14}} из {{GHGheb|text=לַֽחֲמָם}} (см. {{GHGpar|67|cc}}); {{GHGheb|text=לֶאְסֹר}} наряду с {{GHGheb|text=לֶֽאֱסֹר}}; и даже {{GHGheb|text=וַעְצֹר}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=4|verse=2}}, ср. {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=32|verse=16}}.

В инфинитиве и императиве Qal глаголов {{GHGheb|text=הָיָה|translate=быть}} и {{GHGheb|text=חָיָה|translate=жить}} это происходит всегда: напр. {{GHGheb|text=לִֽהְיוֹת|translate=быть}}, {{GHGheb|text=וִֽהְיוּ|translate=и будьте}}; то же встречается даже после {{GHGheb|text=מִן}}: {{GHGheb|text=מִֽהְיוֹת}} (ср. {{GHGpar|102|b}}). Однако в формах {{GHGheb|text=וֶֽהְיֵה|translate=и будь}}, {{GHGheb|text=וֶֽחְֽיֵה|translate=и живи}} в префиксе стоит ''ĕ'', а не ''ĭ''. О метеге см. {{GHGpar|16|f}}, ε.

{{GHGmargin-letter|28|c}}
'''3.''' Если в результате словоизменения хатеф в середине слова должен был бы оказаться перед подвижным шва, он переходит в тот краткий гласный, из которого возник. Это особенно естественно в тех случаях, когда хатеф при гортанном согласном стоит вместо немого шва и отражает предшествующий краткий гласный: напр. {{GHGheb|text=יַֽעֲמֹד|translate=он встанет}} из {{GHGheb|text=יַעְמֹד}}, но во мн. ч. {{GHGheb|text=יַעֽמֲדוּ}} из ''ja&lt;sup&gt;a&lt;/sup&gt;m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dû''; так же {{GHGheb|text=נֶֽהֶֽפְכוּ|translate=перевернулись}} из ''nĕh&lt;sup&gt;ä&lt;/sup&gt;f&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;khû'' и {{GHGheb|text=פָּֽעָלְךָ|translate=твое деяние}}; ср. {{GHGpar|26|k}}.

Слоговое деление здесь следующее: ''jăʿă-m&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;dû''. Второй ''ă'' следует понимать так же, как вспомогательный патах в {{GHGheb|text=נַ֫עַר}} и подобных формах.&lt;ref&gt;В {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=16|verse=13}} следует читать {{GHGheb|text=תַּֽאַרְגִי}}, а не {{GHGheb|text=תארגּי}}, как у Opitius, Hahn и др.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|28|d}}
'''4.''' В конце слова могут встречаться слоги, закрытые двумя согласными ({{GHGpar|10|i}}, {{GHGpar|26|r}}), но лишь в том случае, если последний из этих согласных — эмфатический ({{GHGheb|text=ט}}, {{GHGheb|text=ק}}) или смычный, а именно {{GHGheb|text=בּ}}, {{GHGheb|text=דּ}}, {{GHGheb|text=ךּ}}, {{GHGheb|text=תּ}}.&lt;ref&gt;Единственный пример с конечным {{GHGheb|text=ףְּ}} — {{GHGheb|text=תּוֹסְףְּ}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=6}}; в некоторых рукописях и печатных изданиях ошибочно стоит {{GHGheb|text=ףְ}} без дагеша. Впрочем, возможно, вместо этой масоретской странности следует читать {{GHGheb|text=תּ֫וֹסֶף}}.&lt;/ref&gt; Таковы, например, {{GHGheb|text=יֵשְׂטְ|translate=пусть он отклонится}}, {{GHGheb|text=וַיַּשְׁקְ|translate=и он напоил}}, {{GHGheb|text=אָמַ֫רְתְּ|translate=ты сказала}}, {{GHGheb|text=וַיֵּבְךְּ|translate=и он заплакал}}, {{GHGheb|text=וְיֵרְדְּ|translate=пусть он властвует}}, {{GHGheb|text=וַיִּשְׁבְּ|translate=и он взял в плен}}.

{{GHGmargin-letter|28|e}}
Иногда Масора избегает этой труднопроизносимой концовки, вставляя между двумя конечными согласными вспомогательный гласный.&lt;ref&gt;Аналогию этой масоретской практики можно найти в речи современных бедуинов, которые произносят вспомогательный гласный перед ''h, ḥ, ḫ, ġ''; см. Spitta, {{GHGcite|title=Gramm. des arab. Vulgärdialektes von Aegypten}}, Lpz. 1880, {{GHGpar|43|d}}.&lt;/ref&gt; Обычно это сегол; при гортанном в середине или в конце слова — патах,&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях вроде {{GHGheb|text=דֶּשֶׁא}} и т. д. см. {{GHGpar|22|e}}. Другие примеры, где {{GHGheb|text=א}} полностью утратил значение согласного и сохраняется только на письме: {{GHGheb|text=חֵטְא|translate=грех}}, {{GHGheb|text=גַּיְא|translate=долина}} (также {{GHGheb|text=גַּי}}), {{GHGheb|text=שָׁוְא|translate=напрасное}} ({{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=15|verse=31}}, кетив {{GHGheb|text=שָׁו}}).&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;Гезениус указывает {{GHGheb|text=שָׁו}} в {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=15|verse=31}} как кетив; однако не все издания оформляют это место как кетив/кере. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; а после {{GHGheb|text=י}} — хирек. Ср. напр. {{GHGheb|text=וַיִּ֫גֶל|translate=и он обнаружил}} из ''wajjigl''; {{GHGheb|text=יִ֫רֶב|translate=пусть он размножается}} из ''jirb''; {{GHGheb|text=קֹ֫דֶשׁ|translate=святость}}, исходная форма ''qudš''; {{GHGheb|text=נַ֫חַל|translate=ручей}}, исходная форма ''naḥl''; {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חַתְּ}}{{GHGheb|text=שָׁלַ֫חַתְּ}}&lt;ref&gt;Ред. прим.: форма {{GHGheb|text=שָׁלַ֫חַתְּ}} в Танахе не засвидетельствована; откуда она взята Гезениусом, неясно. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;В этой форме ({{GHGpar|65|g}}) слабый дагеш сохраняется в конечном {{GHGheb|text=ת}}, несмотря на предшествующий гласный, чтобы показать, что вспомогательный патах не следует считать полноценным гласным: это лишь орфографическое обозначение сильно редуцированного звука, указывающее на правильное произношение. Аналогичный случай — {{GHGheb|text=יִחַדְּ|pron=jiḥăd}} от {{GHGheb|text=חָדָה}} ({{GHGpar|75|r}}).&lt;/ref&gt; вместо {{GHGheb|text=שָׁלַחְתְּ|translate=ты послала}}; {{GHGheb|text=בַּ֫יִת|translate=дом}}, исходная форма ''bajt''.

Однако к этим вспомогательным гласным следует относиться так же, как к вставному патаху ({{GHGpar|22|f}}, {{GHGpar|22|g|nonumber=1}}): они не делают эти формы двусложными и исчезают перед формативными суффиксами, напр. {{GHGheb|text=קָדְשִׁ֫י|translate=моя святость}}, {{GHGheb|text=בַּ֫יְתָה|translate=домой}}.

{{GHGmargin-letter|28|f}}
'''5.''' О возникновении полного гласного вместо простого шва под влиянием паузы см. {{GHGpar|29|m}}; о начальном {{GHGheb|text=אֵ}} из {{GHGheb|text=אֱ}} см. {{GHGpar|23|h}}.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>gcq9eiinywvqkjl1iok8vr30ka0xm01</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/29</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1222979</id>
    <revision>
      <id>5728188</id>
      <parentid>5720962</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728188</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35770" sha1="n69tfrm6fmhmr6ywjkrjwzl2eqzz317" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Ударение. Паузальные формы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|29|Ударение. Паузальные формы}}

{{GHGmargin-letter|29|a}}
'''1.''' Согласно масоретской акцентуации (ср. {{GHGpar|15|c}}), главное ударение, как правило, падает на последний слог, напр. {{GHGheb|text=קָטַ֫ל}}, {{GHGheb|text=דָּבָ֫ר}}, {{GHGheb|text=דְּבָר֫וֹ}}, {{GHGheb|text=דְּבָרִ֫ים}}, {{GHGheb|text=קְטַלְתֶּ֫ם}}, {{GHGheb|text=קָֽטְלוּ֫}}, {{GHGheb|text=קִדְר֫וֹן}}. В последних пяти примерах ударение падает на добавочные форманты к основе.

Реже главное ударение падает на предпоследний слог, как в {{GHGheb|text=לַ֫יְלָה|translate=ночь}}, {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}, {{GHGheb|text=קַ֫לּוּ}}, {{GHGheb|text=קָ֫מוּ}}. При этом на закрытый предпоследний слог оно может падать только в том случае, если последний слог открыт, напр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}, {{GHGheb|text=לֵ֫כְנָה}}, {{GHGheb|text=קֹ֫מְנָה}}. Напротив, закрытый последний слог, как правило, может оставаться безударным только тогда, когда предпоследний слог открыт, напр. {{GHGheb|text=וַיָּ֫קֶם}}, {{GHGheb|text=וַיָּ֫קָם}}; см. также ниже, {{GHGpar|29|e|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|29|b}}
Своего рода побочное ударение, или противовес главному ударению, обозначается метегом ({{GHGpar|16|c}}). Слова, тесно связанные со следующим словом посредством маккефа ({{GHGpar|16|a}}), могут иметь не более чем побочное ударение.

{{GHGmargin-letter|29|c}}
'''2.''' Однако исходное ударение в слове часто передвигается: либо вследствие изменений, которые претерпевает само слово, либо из-за тесной связи с другими словами. Если слово наращивается на конце, ударение, в зависимости от длины приращения, сдвигается на одну или две позиции к концу слова (лат. ''descendit''). Ср., напр.: {{GHGheb|text=דָּבָ֫ר|translate=слово}}, мн. ч. {{GHGheb|text=דְּבָרִ֫ים}}; {{GHGheb|text=דִּבְרֵיכֶ֫ם|translate=ваши слова}}; {{GHGheb|text=קֹ֫דֶשׁ|translate=святыня}}, мн. ч. {{GHGheb|text=קָֽדָשִׁ֫ים}}; {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}} с суффиксом — {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}}. Сходный сдвиг ударения наблюдается и в форме с вавом последовательности: {{GHGheb|text=וְקָֽטַלְתָּ֫}}. О связанных с этим изменениях гласных см. {{GHGpar|27|d}}, {{GHGpar|27|i|nonumber=1}}–{{GHGpar|27|m|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|29|d}}
'''3.''' С другой стороны, исходное ударение может передвигаться и с последнего слога на предпоследний (лат. ''ascendit''):

''a'') во многих формах имперфекта — под влиянием предшествующего им вава последовательности ({{GHGheb|text=וַּ·}}, см. {{GHGpar|49|c}}–{{GHGpar|49|e|nonumber=1}}), напр. {{GHGheb|text=יֹאמַ֫ר|translate=он говорит}} — {{GHGheb|text=וַיֹּ֫אמֶר|translate=и он сказал}}; {{GHGheb|text=יֵלֵ֫ךְ|translate=он идет}} — {{GHGheb|text=וַיֵּ֫לֶךְ|translate=и он пошел}}. Ср. {{GHGpar|51|n}} об impf. Niphʿal и конец {{GHGpar|65|g}} об impf. Piʿel. О таких формах в паузе, где вав последовательности не оказывает влияния, см. ниже, {{GHGpar|29|p|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|29|e}}
''b'') по ритмическим соображениям — как это часто бывает и в других языках, — когда за словом с ударением на последнем слоге следует односложное слово или слово с ударением на первом слоге. В таких случаях происходит ретракция ударения, то есть его перенос с последнего слога на предпоследний, во избежание стечения двух последовательных ударных слогов.&lt;ref&gt;Даже танахическая проза, если судить по акцентуации, обнаруживает своего рода ямбический ритм; о сознательном стремлении избегать стечения ударных слогов свидетельствует употребление метега.  — Jos. Wijnkoop в {{GHGcite|title=Darche hannesigah sive leges de accentus Hebraicae linguae ascensione}}, Ludg. Bat. 1881, пытается объяснить, исходя из эвфонии и синтаксиса, многочисленные случаи, когда ожидаемой ретракции ударения не происходит, напр. {{GHGheb|text=וּבוֹרֵא֣ ח֫שֶׁךְ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=45|verse=7}}, где причина, возможно, заключается в стремлении избежать своего рода зияния; но см. также {{GHGbible-ref|book=Am|chapter=4|verse=13}}. Prätorius, {{GHGcite|title=Ueber den rückweich. Accent im Hebr.}}, Halle, 1897, подробно обсуждает {{GHGheb|text=נָסוֹג אָחוֹר}}.&lt;/ref&gt;

Однако эта ритмическая ретракция ударения ({{GHGheb|text=נָסוֹג אָחוֹר|translate=отступает назад}}, как она называется у еврейских грамматиков) допускается, согласно сказанному выше в {{GHGpar|29|a|nonumber=1}}, только при следующих условиях: предпоследний слог, который становится ударным, должен быть открытым — с долгим гласным, но ср. {{GHGpar|29|g|nonumber=1}}; последний же слог, теряющий ударение, должен быть либо открытым с долгим гласным, напр. {{GHGheb|text=קָ֣רָא לָ֑יְלָה}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=17|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=29}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=5|verse=11}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=104|verse=14|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=11|verse=13}}, либо закрытым с кратким гласным, напр. {{GHGheb|text=תֹּ֣אכַל לֶ֫חֶם}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=3|verse=19}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=3|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=22|verse=28|hidebook=1}}.&lt;ref&gt;Чтение {{GHGheb|text=עֲדָ֑יִים}} в {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=16|verse=7}} вместо {{GHGheb|text=עֲדָיִי֑ם}} — так же у Опитиуса и Гана — Бэр справедливо называет «error turpis» («грубой ошибкой»). — То, что неизменяемый гласный в закрытом конечном слоге не может терять ударения, Преториус объясняет двухвершинным характером соответствующего акцента; ср. выше, {{GHGpar|22|f}}, где так же объясняется вкравшийся патах.&lt;/ref&gt;

Исключение составляют так называемые тяжелые суффиксы {{GHGheb|text=־כֶם}}, {{GHGheb|text=כֶן}}, {{GHGheb|text=־הֶם}}, {{GHGheb|text=־הֶן}}, поскольку они никогда не теряют ударения. Кроме того, есть много примеров, где все эти условия соблюдены, но ретракции ударения все же не происходит, особенно при {{GHGheb|text=הָיָה}} и перед {{GHGheb|text=א}}; см. Qimḥi, {{GHGcite|title=Mikhlol}}, ed. Rittenberg (Lyck, 1862), p. 4&lt;sup&gt;b&lt;/sup&gt;, line 13 ff.

{{GHGmargin-letter|29|f}}
Хотя цере может сохраняться в закрытом последнем слоге, потерявшем ударение, его, возможно, не следует в таком случае считать долгим гласным (см. {{GHGpar|8|b}}). Во всяком случае, в тщательно выверенных изданиях оно всегда встречается вместе с метегом, задерживающим ретракцию ударения, вероятно, чтобы предотвратить его произношение как сегола, напр. {{GHGheb|text=לְבָ֣עֵֽר קָ֑יִן}} {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=24|verse=22}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=17|verse=23}}, {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=20|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=66|verse=3}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=23|verse=29}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=22|verse=25}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|verse=7}}, а также случаи с последующим вкравшимся патахом: {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=1|verse=19}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=11|verse=26|hidebook=1}} и т. д., хотя здесь уже нет двух последовательных ударных слогов. В других случаях цере действительно сокращается в сегол, напр. {{GHGheb|text=ה֫וֹלֶם פַּ֫עַם|translate=кующий на наковальне}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=41|verse=7}} из {{GHGheb|text=הוֹלֵ֫ם פַּ֫עַם}}; {{GHGheb|text=מֵ֫אֶת שֶׁ֫מֶר}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=16|verse=24}}.

Ретракция ударения происходит даже тогда, когда перед первоначально ударным слогом стоит полуслог с подвижным шва, напр. {{GHGheb|text=וַיּ֫אֹמְרוּ לוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=19|verse=5}}, и часто {{GHGheb|text=י֫וֹרְדֵי בוֹר}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=28|verse=1}}; {{GHGheb|text=טָ֫מְנוּ לִי}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=31|verse=5}}; {{GHGheb|text=מְטֹ֣עֲנֵי חָ֫רֶב}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=14|verse=19}}. То же происходит и тогда, когда полуслог стоит перед ударным слогом второго слова, напр. {{GHGheb|text=ע֫שֶֹׁה פְּרִי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=1|verse=11}} (о сильном дагеше см. {{GHGpar|20|f}}); {{GHGheb|text=לָ֫תֶת לְךָ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=15|verse=7}} (ср. {{GHGpar|20|c}}).

{{GHGmargin-letter|29|g}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Согласно сказанному выше, следует считать аномалией те случаи, когда Масора переносит ударение назад с закрытого конечного слога, содержащего краткий гласный и виртуальное удвоение, напр. {{GHGheb|text=אַ֫חַר כֵּן}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=10|verse=5}}, {{GHGpar|101|a}}, {{GHGheb|text=וְכִ֫חֶשׁ בּוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=8|verse=18}}, ср. {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=5|verse=22}}; {{GHGheb|text=לְצַ֫חֶק בָּ֫נוּ}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=39|verse=14.17}}, ср. {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=9|verse=2}}. В других случаях Масора допускает ударение на закрытом предпоследнем слоге только тогда, когда последний слог открыт. Еще более удивительна постановка ударения на слоге с настоящим удвоением, если последний слог закрыт, как в {{GHGheb|text=הֻ֣קַּם עָל}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=23|verse=1}}; {{GHGheb|text=נִ֣כַּר שׁוֹעַ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=34|verse=19}}; ср. также {{GHGheb|text=יֻֽקַּם־קָ֫יִן}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=4|verse=24}} с метегом, указывающим на побочное ударение. Поэтому следует читать либо {{GHGheb|text=הֻקַּ֣ם}}, либо, вместе с Frensdorff, {{GHGcite|title=Massora Magna}}, p. 167, Ginsb. и др., {{GHGheb|text=הֻ֣קַם}}. Другие аномальные формы: {{GHGheb|text=וַיַּחֲזֶק בּוֹ}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=4|verse=4}} (дополнительные примеры см. в конце {{GHGpar|15|c}}) и {{GHGheb|text=וַיִּ֣הְיוּ שָׁם}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=10|verse=5}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|29|h}}
''c'') в паузальных формах; см. {{GHGpar|29|i|nonumber=1}}–{{GHGpar|29|v|nonumber=1}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Другое средство избежать стечения двух ударных слогов (см. {{GHGpar|29|e|nonumber=1}}, {{GHGpar|29|f|nonumber=1}}) состоит в соединении слов маккефом: при таком соединении первое слово теряет собственное ударение, напр. {{GHGheb|text=וַיִּכְתָּב־שָׁ֫ם|translate=и он написал там}} {{GHGbible-ref|book=Jos|chapter=8|verse=32}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|29|i}}
'''4.''' Весьма важные изменения в ударении и гласных обусловлены ''паузой''. Под этим термином понимается сильное выделение ударного слога в последнем слове предложения (стиха) или клаузы; такое выделение отмечается главными разделительными акцентами: силлуком, атнахом, а в акцентуации книг {{GHGheb|text=תא״ם}} — оле-вейоред ({{GHGpar|15|h}}). Помимо этих основных пауз, т. е. так называемой ''главной паузы'', паузальные изменения нередко происходят и при при разделительных акцентах меньшего ранга — это так называемая ''малая пауза'': в особенности при сеголте, малом закефе, ревиа и даже при паште, тифхе, гереше и, в {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=4}}, при пазере.&lt;ref&gt;В большинстве случаев это, вероятно, связано со следующим гортанным или, на конце предложения, с последующим {{GHGheb|text=וּ}}; см., напр., {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=21|verse=31}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=3|verse=9}} [но Ginsb. {{GHGheb|text=ותחנַף}}], {{GHGbible-ref|book=Ru|chapter=4|verse=4}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=11|verse=6}} [но Ginsb. {{GHGheb|text=יכשַׁר}}]; перед {{GHGheb|text=וְ}} — {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=17|verse=11}} [см. также {{GHGpar|29|w}}]. Совершенно аномальным является чтение {{GHGheb|text=שָׁפָ֣ט אֶת־}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=7|verse=17}}, {{GHGheb|text=וָאָ֣רֶץ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=65|verse=17}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=25|verse=3}}, где ''ā'' имеет мунах; однако и здесь удлинение, вероятно, служит лишь устранению неблагозвучного сочетания ''šāph{{GHGtranslit|a-brev-acut}}ṭ ʾĕt''. Так же следует объяснять {{GHGheb|text=הֲיִצְלָח}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=17|verse=15}} с махпахом перед {{GHGheb|text=הֲ}} и {{GHGheb|text=וַיִּקְרָם}} {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=37|verse=8}} с даргой перед {{GHGheb|text=עֲ}}. Четыре случая {{GHGheb|text=אָנִי}} вместо {{GHGheb|text=אֲנִי}} явно требуют иного объяснения; см. {{GHGpar|32|c}}. — Предположению Олсхаузена (Olshausen) и др., что паузальные явления имеют исключительно литургическую природу, т. е. что в богослужебном чтении более полные формы служили удобным средством для музыкального выделения конечных акцентов, противоречит тот факт, что подобные явления до сих пор можно наблюдать в современном разговорном арабском языке, где они могут объясняться лишь общими ритмическими причинами. Sievers, {{GHGcite|title=Metr. Studien}}, I, 236, также объясняет такие паузальные формы, как {{GHGheb|text=קָטָ֫לָה}}, {{GHGheb|text=יִקְטֵֹ֫לוּ}}, как «позднейшие построения грамматиков».&lt;/ref&gt; А именно:

{{GHGmargin-letter|29|k}}
''a'') если гласный ударного слога краток по природе, то в паузе он, как правило, становится ритмически долгим, напр. {{GHGheb|text=קָטַל}} — {{GHGheb|text=קָטָ֑ל}}; {{GHGheb|text=מַ֫יִם}} — {{GHGheb|text=מָ֑יִם}}; {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}} — {{GHGheb|text=קָטָ֫לְתָּ}}. Так же и ''ă'', вне паузы перешедший в сегол, в паузе обычно становится ''ā'', напр. {{GHGheb|text=קֶ֫שֶׁר}} (базисная форма ''qašr'') — в паузе {{GHGheb|text=קָ֫שֶׁר}} {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=11|verse=14}}; {{GHGheb|text=אֶ֫רֶץ}} — {{GHGheb|text=אָ֑רֶץ}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=29}}. Также в {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=4|verse=31}} следует читать {{GHGheb|text=קָשֶׁב}} вместе с ed. Mant. и др. (у Бэра {{GHGheb|text=קָשֵָׁב}}). — {{GHGheb|text=דִּבֶּר}} в паузе становится {{GHGheb|text=דִּבֵּר}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|29|l}}
Однако иногда в паузе намеренно сохраняется отчетливый краткий ''ă'', особенно если следующий согласный звук усилен, напр. {{GHGheb|text=יֻכַּ֑תּוּ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=4|verse=20}}, или должен был быть усилен, напр. {{GHGheb|text=כְּבַֽת}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=12|verse=3}}, {{GHGheb|text=בַּֽז}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=8|verse=1}}, и т. д. То же бывает и в других случаях: {{GHGheb|text=זָקַ֑נְתִּי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=27|verse=2}}, поскольку эта форма происходит от {{GHGheb|text=זָקֵן}}; см. ниже, {{GHGpar|29|q|nonumber=1}}; {{GHGheb|text=עַ֑ד}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=49|verse=27}}; {{GHGheb|text=וְהִקְדַּ֑שְׁנוּ}} {{GHGbible-ref|book=2 Ch|chapter=29|verse=19}} (так Бэр, но Ginsb. {{GHGheb|text=הקדָּ׳}}, ed. Mant. {{GHGheb|text=הקדָ׳}}). Кроме того, ''ă'' регулярно сохраняется в числительном {{GHGheb|text=אַרְבַּע|translate=четыре}}, {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=11|verse=20}} и т. д.

В акцентуации трех поэтических книг ({{GHGpar|15|d}}) употребление патаха при атнахе объясняется слабой паузальной силой атнаха, особенно после оле-вейоред ({{GHGpar|15|o}}); см. {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=100|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=30|verse=9}} и Qimḥi, {{GHGcite|title=Mikhlol}}, ed. Rittenberg, S. 5&lt;sup&gt;b&lt;/sup&gt;, четвертая строка снизу. Ср. список паузальных ''ă'' и ''è'' в приложениях к изданиям Бэра.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|29|m}}
''b'') если полный гласный ударного последнего слога из-за присоединения формообразующего элемента теряет ударение и редуцируется до шва, то в паузе он восстанавливается как ударный гласный и, если был кратким, удлиняется, напр. {{GHGheb|text=קָטַ֫ל}}, {{GHGterm|fem.}} {{GHGheb|text=קָֽטְלָה|pron=qāṭ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;lā}}, в паузе {{GHGheb|text=קָטָ֑לָה}}; {{GHGheb|text=שִׁמְעוּ|pron=šĭm&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;ʿû}}, в паузе {{GHGheb|text=שְׁמָֽעוּ}} от ед. ч. {{GHGheb|text=שְׁמַע}}; {{GHGheb|text=מָֽלְאָה}}, в паузе {{GHGheb|text=מָלֵאָ֑ה}}; {{GHGheb|text=יִקְטְלוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=יִקְטֹ֫לוּ}}&lt;ref&gt;Такой паузальный слог иногда дополнительно выделяется удвоением следующего согласного; см. {{GHGpar|20|i}}.&lt;/ref&gt; от ед. ч. {{GHGheb|text=יִקְטֹ֫ל}}. Только расширенные окончания имперфекта {{GHGheb|text=וּן}} и {{GHGheb|text=־ִין}} ({{GHGpar|47|m}} и {{GHGpar|47|o|nonumber=1}}) сохраняют ударение даже при восстановлении исходного гласного.

В сеголатных формах, таких как {{GHGheb|text=לְחִי}}, {{GHGheb|text=פְּרִי}} (базисные формы {{GHGpron|laḥj}}, {{GHGpron|parj}}), исходный ''ă'' возвращается в виде ударного сегола: {{GHGheb|text=לֶ֫חִי}}, {{GHGheb|text=פֶּ֫רִי}}. Исходный ''ĭ'' переходит в ''ē'', напр. {{GHGheb|text=חֲצִי}}, в паузе {{GHGheb|text=חֵ֫צִי}}; исходный ''ŏ'' (''ŭ'') переходит в ''ō'', напр. {{GHGheb|text=חֳלִי}} (базисная форма ''ḥulj''), в паузе {{GHGheb|text=חֹ֫לִי}} ({{GHGpar|93|x}}, {{GHGpar|93|y|nonumber=1}}, {{GHGpar|93|z|nonumber=1}}).

{{GHGmargin-letter|29|n}}
По аналогии с формами типа {{GHGheb|text=לֶ֫חִי}} и т. д. укороченные имперфекты {{GHGheb|text=יְהִי}} и {{GHGheb|text=יְחִי}} в паузе становятся {{GHGheb|text=יֶ֫הִי}}, {{GHGheb|text=יֶ֫חִי}}, поскольку в полных формах {{GHGheb|text=יִהְיֶה|translate=он будет}} и {{GHGheb|text=יִחְיֶה|translate=он будет жить}} ''ĭ'' возникло в результате ослабления исходного ''ă''. Сюда же относятся {{GHGheb|text=שְׁכֶם|translate=плечо}}, в паузе {{GHGheb|text=שֶׁכֶם}} (базисная форма ''šakhm''), и местоимение {{GHGheb|text=אֲנִי|translate=я}}, в паузе {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}. Ср. также восстановление исходного ''ă'' в виде ''è'' перед суффиксом {{GHGheb|text=־ְךָ|translate=твой, тебя}}, напр. {{GHGheb|text=דְּבָֽרְךָ|translate=твое слово}}, в паузе {{GHGheb|text=דְּבָרֶ֫ךָ}}; {{GHGheb|text=יִשְׁמָרְךָ֫|translate=он тебя охраняет}}, в паузе {{GHGheb|text=יִשְׁמְרֶ֫ךָ}}. Однако после предлогов {{GHGheb|text=בְ}}, {{GHGheb|text=לְ}} и {{GHGheb|text=(אֶת) אֵת}} суффикс {{GHGheb|text=־ְךָ}} в паузе принимает вид {{GHGheb|text=־ָךְ}}, напр. {{GHGheb|text=בָּךְ}}, {{GHGheb|text=לָךְ}}, {{GHGheb|text=אִתָּךְ}}.

{{GHGmargin-letter|29|o}}
''c'') Эта тенденция к переносу ударения в паузе на предпоследний слог проявляется также в таких случаях, как {{GHGheb|text=אָֽנֹכִ֫י|translate=я}}, в паузе {{GHGheb|text=אָנֹ֑כִי}}; {{GHGheb|text=אַתָּ֫ה|translate=ты}}, в паузе {{GHGheb|text=אָ֑תָּה}}. Однако в трех книгах с поэтической акцентуацией встречается также {{GHGheb|text=אַ֑תָּה}}, поскольку в этих книгах атнах, особенно после оле-вейоред, обладает лишь силой закефа; поэтому также {{GHGheb|text=יִמָּֽלְא֑וּ}} {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=24|verse=4}} вместо {{GHGheb|text=יִמָּלֵ֫אוּ}}.&lt;ref&gt;Так же следует объяснять {{GHGheb|text=יִפְּל֑וּ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=45|verse=6}}; ср. также {{GHGheb|text=יִבָּֽלְמ֑וּ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=40|verse=15}}, но не {{GHGheb|text=הִמָּֽלְטִ֑י}} {{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=2|verse=11}}, где по аналогии с {{GHGheb|text=הִשָּׁמֵ֫רוּ}} {{GHGbible-ref|book=Je|chapter=9|verse=3}} следовало бы ожидать {{GHGheb|text=הִמָּלֵ֫טִי}}.&lt;/ref&gt; Ср. также {{GHGheb|text=עַ֫תָּה|translate=теперь}}, в паузе {{GHGheb|text=עָ֑תָּה}}, и другие спорадические примеры, например {{GHGheb|text=כָּ֫לוּ}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=37|verse=20}} вместо {{GHGheb|text=כָּל֫וּ}}. Однако в {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=12|verse=25}} следует читать {{GHGheb|text=תִּסָּפֽוּ}} — так у Бэра и Гинзбурга; это чтение предпочтительнее чтения ed. Mant. и др.

{{GHGmargin-letter|29|p}}
''d'') Напротив, все формы консекутивного имперфекта, в которых конечный слог в непаузальной форме теряет ударение и произносится с кратким гласным, в паузе получают ударение на последнем слоге с долгим гласным, напр. {{GHGheb|text=וַיָּ֫מָת|translate=он умер}}, в паузе {{GHGheb|text=וַיָּמֹ֫ת}}.

{{GHGmargin-letter|29|q}}
Из других паузальных явлений следует упомянуть:

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
1) переход ''e'', возникшего в результате удлинения ''ĭ'', в более отчетливое ''ă'' (см. выше, {{GHGpar|29|l|nonumber=1}}), напр. {{GHGheb|text=הֵתַז}} из {{GHGheb|text=הֵתֵז}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=18|verse=5}} (ср. {{GHGpar|67|v}}; {{GHGpar|72|dd}}); {{GHGheb|text=קָמַל}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=33|verse=9}}; {{GHGheb|text=אָצַל}} {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=8|verse=38}} наряду с {{GHGheb|text=אָצֵל}}, см. {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=8|verse=37}}; [ср. {{GHGheb|text=טָֽבְאַֽל׃}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=7|verse=6}} ({{GHGheb|text=טָֽבְאֵל}} {{GHGbible-ref|book=Ezr|chapter=4|verse=7}}); {{GHGheb|text=שָׁשַֽׁר׃}} {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=22|verse=14}}; {{GHGheb|text=סְפָרַ֑ר}} {{GHGbible-ref|book=Ob|chapter=1|verse=20}}; {{GHGheb|text=וַיִּנָּפַֽשׁ׃}} {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=31|verse=17}}; {{GHGheb|text=וַיֵּֽאָנַֽשׁ׃}} {{GHGbible-ref|book=2 S|chapter=12|verse=15}} (см. ниже, {{GHGpar|51|m}}) — Добавление С. Р. Драйвера, редактора английского перевода]; {{GHGheb|text=הֵפַר}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=17|verse=14}}; {{GHGheb|text=הַפְצַר}} {{GHGbible-ref|book=1 S|chapter=15|verse=23}}; {{GHGheb|text=תְּאַחַֽר}} {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=40|verse=18}}; {{GHGheb|text=הַרְחַק}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=13|verse=21}}. Это происходит главным образом перед плавными или сибилянтами; ср., однако, также {{GHGheb|text=הָשַֽׁב}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=42|verse=22}}, а вне паузы — {{GHGheb|text=תֵּרַד}} {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=48}}. Так же и {{GHGheb|text=וַיֵּ֫לֶךְ}} (укороченная форма от {{GHGheb|text=יֵ֫לֵךְ}}) в паузе становится {{GHGheb|text=וַיֵּלַ֫ךְ}}; ср. {{GHGheb|text=וַיּׄלַ֫ךְ}} {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=2}}; {{GHGheb|text=תָּלַ֑ן}} из {{GHGheb|text=תָּ֑לֶן}} {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=19|verse=20}}. О сеголе в паузе вместо цере см. {{GHGpar|52|n}}, {{GHGpar|60|d}} и особенно {{GHGpar|75|n}} — о {{GHGheb|text=וֶהָֽיֶה}} в {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=4|verse=4}} и {{GHGbible-ref|book=Pr|chapter=7|verse=2|hidebook=1}}.

{{GHGmargin-letter|29|r}}
2) переход ''ă'' в ''è'' в конечном слоге; так всегда в формуле {{GHGheb|text=לְעוֹלָם וָעֶד|translate=во веки веков}} из {{GHGheb|text=עַד}}.

{{GHGmargin-letter|29|s}}
3) ''паузальный камец'' — согласно {{GHGpar|54|k}}, удлинившийся из ''ă'' — в формах {{GHGterm|Hithpaʿēl}} вместо цере, но не в {{GHGterm|Piʿĕl}}, напр. {{GHGheb|text=יִתְהַלָּךְ}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=18|verse=8}} из {{GHGheb|text=יִתְּהַלֵּךְ}}. Однако такие паузальные формы, как {{GHGheb|text=סָ֫תֶר}}, {{GHGheb|text=שָׁ֫בֶט}} (абсолютное состояние {{GHGheb|text=סֵ֫תֶר}}, {{GHGheb|text=שֵׁ֫בֶט}}), восходят к вторичным формам абсолютного состояния {{GHGheb|text=סֶ֫תֶר}}, {{GHGheb|text=שֶׁ֫בֶט}}.

{{GHGmargin-letter|29|t}}
4) восстановление {{GHGheb|text=י}}, выпавшего в конце основы вместе с предшествующим ему гласным, напр. {{GHGheb|text=בְּעָ֫יוּ}}, {{GHGheb|text=אֵתָ֫יוּ}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=21|verse=12}} из {{GHGheb|text=בְּעוּ}}, {{GHGheb|text=אֱתוּ}}. Вторая форма встречается также вне паузы: {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=56|verse=9.12}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=12|verse=6}}. То же явление наблюдается даже в слове, стоящем перед паузой: {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=37}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=21|verse=12}}.

{{GHGmargin-letter|29|u}}
5) переход ''ô'' или ''ō'' в паузальный ''ā'': {{GHGheb|text=שְׁאָלָה}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=7|verse=11}} — если это аллатив от {{GHGheb|text=שְׁאֹל}}, а не императив Qal от {{GHGheb|text=שָׁאַל}}; {{GHGheb|text=שָׁכָֽלְתִּי}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=43|verse=14}} из {{GHGheb|text=שָׁכֹֽלְתִּי}}; {{GHGheb|text=עָז}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=49|verse=3}}; {{GHGheb|text=יִטְרָף}} {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=49|verse=27}}; возможно, также {{GHGheb|text=שִׁרְיָן}} {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=22|verse=34}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=59|verse=17}} и {{GHGheb|text=מִשְׁקָ֫לֶת}} {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=28|verse=17}}, ср. {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=21|verse=13}}. Напротив, обычная паузальная форма {{GHGheb|text=יֶחְפָּץ}} наряду с обычным имперфектом {{GHGheb|text=יַחְפֹּץ}} соответствует перфекту {{GHGheb|text=חָפֵץ}}; см. {{GHGpar|47|h}}.

{{GHGmargin-letter|29|v}}
6) если патах стоит и перед виртуально удвоенным гортанным, и после него, то в паузе второй патах переходит в ''ā'', а первый — в сегол, согласно {{GHGpar|22|c}} и {{GHGpar|27|q}}, напр. {{GHGheb|text=אַחַי|translate=мои братья}}, в паузе {{GHGheb|text=אֶחָ֑י}}. Аналогично в тех случаях, когда исходный патах после гортанного вне паузы редуцировался до ''i'', а затем под ударением удлинился в ''ē'' (ср. {{GHGpar|54|k}}), напр. {{GHGheb|text=יִתְנַחֵם}}, но в паузе {{GHGheb|text=יִתְנֶחָ֑ם}} {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=32|verse=36}}; ср. {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=8|verse=7}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=23|verse=19|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=5|verse=13}}, {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=135|verse=14}}. — О паузальном цере вместо сегола в инфинитиве, императиве и имперфекте глаголов {{GHGheb|text=ל״ה}} см. {{GHGpar|75|hh}}.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|29|w}}
[Другие примеры полного гласного в малой паузе, т. е. в местах, где по смыслу естественна небольшая остановка после данного слова: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=15|verse=14}} {{GHGheb|text=יעבֹדו}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=8|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=40|verse=24|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=4|verse=12}}, {{GHGbible-ref|book=Ho|chapter=8|verse=7|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Dn|chapter=9|verse=15}}; и очень часто в подобных случаях. — Добавление английского издания.]

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>n69tfrm6fmhmr6ywjkrjwzl2eqzz317</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Василий Иванович Лебедев-Кумач</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1223092</id>
    <revision>
      <id>5728203</id>
      <parentid>5722822</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:47:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ Брат за брата</comment>
      <origin>5728203</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183055" sha1="gpi67buk4dgh6osjokjgpepwgrt1wcj" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>gpi67buk4dgh6osjokjgpepwgrt1wcj</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728276</id>
      <parentid>5728203</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:26:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ Цвети, Москва</comment>
      <origin>5728276</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183146" sha1="a6thn4ku173oq0bypopk1g6e0nk9c7u" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>a6thn4ku173oq0bypopk1g6e0nk9c7u</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728328</id>
      <parentid>5728276</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T21:01:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ На колхозном собрании</comment>
      <origin>5728328</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183268" sha1="iokr0t71bzvvea8be0cge3ggaajg00s" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)|На колхозном собрании]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>iokr0t71bzvvea8be0cge3ggaajg00s</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728355</id>
      <parentid>5728328</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:18:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ Слава Родины</comment>
      <origin>5728355</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183356" sha1="ojmnmyj79kdqibhsjbgcdwsj8vruvlp" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)|На колхозном собрании]], 1937
* [[Слава Родины (Лебедев-Кумач)|Слава Родины]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>ojmnmyj79kdqibhsjbgcdwsj8vruvlp</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728434</id>
      <parentid>5728355</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T06:21:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ Слава</comment>
      <origin>5728434</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183418" sha1="f59cni2he4r7gm7r1xx67gcm5ae3ubs" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)|На колхозном собрании]], 1937
* [[Слава Родины (Лебедев-Кумач)|Слава Родины]], 1937
* [[Слава (Лебедев-Кумач)|Слава]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>f59cni2he4r7gm7r1xx67gcm5ae3ubs</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728437</id>
      <parentid>5728434</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T06:54:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ От имени молодежи</comment>
      <origin>5728437</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183524" sha1="firukx3485t6gu97jkvr1py1wsk7u6c" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)|На колхозном собрании]], 1937
* [[Слава Родины (Лебедев-Кумач)|Слава Родины]], 1937
* [[Слава (Лебедев-Кумач)|Слава]], 1937
* [[От имени молодежи (Лебедев-Кумач)|От имени молодежи]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>firukx3485t6gu97jkvr1py1wsk7u6c</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728441</id>
      <parentid>5728437</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T07:54:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Стихи и песни */ Двенадцать квитанций</comment>
      <origin>5728441</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="183833" sha1="m8m9y9747v6i1mzau4z0yb0mgb89c5j" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Лебедев-Кумач
| ИМЕНА          = Василий Иванович
| ВАРИАНТЫИМЁН   = Лебедев
| ОПИСАНИЕ       = советский поэт и фельетонист
| ДРУГОЕ         = автор слов многих популярных советских песен
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 24.7.1898
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = Москва
| ДАТАСМЕРТИ     = 20.2.1949
| МЕСТОСМЕРТИ    = Москва
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Kumach.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = Лебедев-Кумач, Василий Иванович
| ВИКИЦИТАТНИК   = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| ВИКИСКЛАД      = Category:Vasily Lebedev-Kumach
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}

== Стихи и песни ==
* [[В 12 часов в д. № 47 (Лебедев-Кумач)|В 12 часов в д. № 47]], 1926
* [[Горькие пилюли ко «Дню печати» (Лебедев-Кумач)|Горькие пилюли ко «Дню печати»]], 1930
* [[Москва советская (Лебедев-Кумач)|Москва советская]], 1931
* [[Пробковые лбы (Лебедев-Кумач)|Пробковые лбы]], 1931
* [[Любовь и долг (Лебедев-Кумач)|Любовь и долг: Весенняя шутка]], 1935
* [[Красноармейская физкультурная (Лебедев-Кумач)|Красноармейская физкультурная]], 1936
* [[Морские волки (Лебедев-Кумач)|Морские волки]], 1936
* [[Новогодняя песня (Лебедев-Кумач)|Новогодняя песня]], 1936
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]], 1937
* [[Спасибо пролетарскому суду (Лебедев-Кумач)|Спасибо пролетарскому суду]], 1937
* [[За песни дают ордена (Лебедев-Кумач)|За песни дают ордена]] ''[Речь по поводу вручения ордена 27 февраля 1937 г.]''
* [[Двадцатый Май страны Советской (Лебедев-Кумач)|Двадцатый Май страны Советской]], 1937
* [[Песня молодых бойцов (Лебедев-Кумач)|Песня молодых бойцов]], 1937
* [[«Правде» (Лебедев-Кумач)|«Правде»]], 1937
* [[Нет, не сказка (Лебедев-Кумач)|Нет, не сказка!]], 1937
* [[Краснокрылая гордая птица (Лебедев-Кумач)|Краснокрылая гордая птица]], 1937
* [[Советский простой человек (Лебедев-Кумач)|Советский простой человек]], 1937
* [[Питомцев сталинских приветствует Москва (Лебедев-Кумач)|Питомцев сталинских приветствует Москва]], 1937
* [[Родные братья (Лебедев-Кумач)|Родные братья (Железнодорожная оборонная)]], 1937
* [[Красноармейская песня (Лебедев-Кумач)|Красноармейская песня]], 1937
* [[Спасибо тебе, наша Армия Красная (Лебедев-Кумач)|Спасибо тебе, наша Армия Красная!]], 1937
* [[Мы любовью родины богаты (Лебедев-Кумач)|Мы любовью родины богаты]], 1937
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]], 1937
* [[Не забудьте (Лебедев-Кумач)|Не забудьте]], 1937
* [[Брат за брата (Лебедев-Кумач)|Брат за брата]], 1937
* [[Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)|Цвети, Москва!]], 1937
* [[На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)|На колхозном собрании]], 1937
* [[Слава Родины (Лебедев-Кумач)|Слава Родины]], 1937
* [[Слава (Лебедев-Кумач)|Слава]], 1937
* [[От имени молодежи (Лебедев-Кумач)|От имени молодежи]], 1937
* «[[Цепи гор стоят в почетном карауле (Лебедев-Кумач)|Цепи гор стоят в почетном карауле…]]», 1937
* [[Двенадцать квитанций (Лебедев-Кумач)|Двенадцать квитанций: фельетон]], 1937
* [[Песня о партии (Лебедев-Кумач)|Песня о партии]], 1939

=== Песни из кинофильмов ===
{{колонки|20em}}
:;&lt;small&gt;«Весёлые ребята» (1934)&lt;/small&gt;
* [[Песня веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Как много девушек хороших (Лебедев-Кумач)|Как много девушек хороших]]
* [[Песня Анюты (Лебедев-Кумач)|Песня Анюты]]
:;&lt;small&gt;«С Новым годом» (1935)&lt;/small&gt;
* [[Ну, как не запеть! (Лебедев-Кумач)|Ну, как не запеть!]]
:;&lt;small&gt;«Цирк» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Лунный вальс (Лебедев-Кумач)|Лунный вальс]]
* [[Колыбельная из кинофильма «Цирк» (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о Родине]]
:;&lt;small&gt;«Дети капитана Гранта» (1936)&lt;/small&gt;
* [[Песня Роберта Гранта (Лебедев-Кумач)|Песня Роберта Гранта]]
* [[Песня о капитане (Лебедев-Кумач)|Песня о капитане]]
:;&lt;small&gt;«Вратарь» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Спортивный марш (Лебедев-Кумач)|Спортивный марш]]
* [[Если Волга разольется (Лебедев-Кумач)|Если Волга разольется]]
:;&lt;small&gt;«Двадцатый Май» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Москва майская (Лебедев-Кумач)|Москва майская]]
:;&lt;small&gt;«Дума про казака Голоту» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
:;&lt;small&gt;«Колыбельная» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Колыбельная (Лебедев-Кумач)|Колыбельная]]
:;&lt;small&gt;«Богатая невеста» (1937)&lt;/small&gt;
* [[Песня трактористов (Лебедев-Кумач)|Песня трактористов]], 1937
* [[Идем, идем, веселые подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, веселые подруги!]], 1937
* [[Лирическая песня из фильма «Богатая невеста» (Лебедев-Кумач)|Лирическая песня]], 1937
:;&lt;small&gt;«Если завтра война…» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война…]]
:;&lt;small&gt;«Волга-Волга» (1938)&lt;/small&gt;
* [[Молодежная песня (Лебедев-Кумач)|Молодежная песня]]
* [[Дорогой широкой (Лебедев-Кумач)|Дорогой широкой]]
* [[Куплеты водовоза (Лебедев-Кумач)|Куплеты водовоза]]
* [[Куплеты старого лоцмана (Лебедев-Кумач)|Куплеты старого лоцмана]]
* [[Волжская песня (Лебедев-Кумач)|Волжская песня (Песня о Волге)]]
:;&lt;small&gt;«Моряки» (1939)&lt;/small&gt;
* [[Чайка (Лебедев-Кумач)|Чайка]]
:;&lt;small&gt;«Первая перчатка» (1946)&lt;/small&gt;
* [[Закаляйся (Лебедев-Кумач)|Закаляйся!]]
* [[На лодке (Лебедев-Кумач)|На лодке]]
:;&lt;small&gt;«Весна» (1947)&lt;/small&gt;
* [[Заздравная (Лебедев-Кумач)|Заздравная]]
* [[Расцвела сирень (Лебедев-Кумач)|Расцвела сирень]]
{{колонки|конец}}

=== «Балтийцы в боях» (1940) ===
{{колонки|20em}}
I. Расплаты близок час
* [[Расплаты близок час (Лебедев-Кумач)|Расплаты близок час!]]
* [[Велик народный гнев (Лебедев-Кумач)|Велик народный гнев]]
* [[На помощь братьям (Лебедев-Кумач)|На помощь братьям]]
II. Боевые дни
* [[Жаркий день боевой (Лебедев-Кумач)|Жаркий день боевой]]
* [[В походе (Лебедев-Кумач)|В походе]]
* [[Поддержим честь страны большевиков (Лебедев-Кумач)|Поддержим честь страны большевиков]]
* [[Наши герои (Лебедев-Кумач)|Наши герои]]
* [[Боевой орленок (Лебедев-Кумач)|Боевой орленок]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Бесстрашным — слава, храбрым — честь (Лебедев-Кумач)|Бесстрашным — слава, храбрым — честь!]]
* [[Разговор (Лебедев-Кумач)|Разговор]]
* [[Героям седовцам — Балтийский привет (Лебедев-Кумач)|Героям седовцам — Балтийский привет!]]
* [[Ружье береги! Береги сапоги! (Лебедев-Кумач)|Ружье береги! Береги сапоги!]]
* [[Один из многих (Лебедев-Кумач)|Один из многих]]
* [[Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде (Лебедев-Кумач)|Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде]]
III. Песни
* [[Песня балтийцев (Лебедев-Кумач)|Песня балтийцев]]
* [[Нам, балтийцам, нет преграды (Лебедев-Кумач)|Нам, балтийцам, нет преграды!]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[О лодках подводных мы песню споем (Лебедев-Кумач)|О лодках подводных мы песню споем]]
* [[Вперед, товарищи, полный (Лебедев-Кумач)|Вперед, товарищи, полный!]]
* [[Песня «малюток» (Лебедев-Кумач)|Песня «малюток»]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Песня Балтики могучей (Лебедев-Кумач)|Песня Балтики могучей]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Ястребиная песня (Лебедев-Кумач)|Ястребиная песня]]
* [[Ты не прячься «Ваня-Маня» (Лебедев-Кумач)|Ты не прячься «Ваня-Маня»!]]
* [[Морская колыбельная (Лебедев-Кумач)|Морская колыбельная]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
IV. Маленькие фельетоны
* [[Исправьте голос свой, товарищ Военторг (Лебедев-Кумач)|Исправьте голос свой, товарищ Военторг!]]
* [[Проснитесь, Наркомсвязь (Лебедев-Кумач)|Проснитесь, Наркомсвязь!]]
* [[Как ты работаешь, товарищ? (Лебедев-Кумач)|Как ты работаешь, товарищ?]]
V. Балтфлот смеется
* [[Чижик-«финик» (Лебедев-Кумач)|Чижик-«финик»]]
* [[В небесной канцелярии (Лебедев-Кумач)|В небесной канцелярии]]
* [[Все для интуриста (Лебедев-Кумач)|Все для интуриста]]
* [[Мины разные бывают (Лебедев-Кумач)|Мины разные бывают]]
* [[Брехня (Лебедев-Кумач)|Брехня]]
* [[Верный признак (Лебедев-Кумач)|Верный признак]]
* [[Старая погудка на новый лад (Лебедев-Кумач)|Старая погудка на новый лад]]
* [[Лесная басенка (Лебедев-Кумач)|Лесная басенка]]
* [[Басня о комаре (Лебедев-Кумач)|Басня о комаре]]
* [[Волк и Гавас (Лебедев-Кумач)|Волк и Гавас]]
* [[«Прогресс» и «культура» (Лебедев-Кумач)|«Прогресс» и «культура»]]
* [[Ах, то был сон (Лебедев-Кумач)|Ах, то был сон!.]]
* [[О Вазе и белой заразе (Лебедев-Кумач)|О Вазе и белой заразе]]
* [[Объявление (Лебедев-Кумач)|Объявление]]
* [[Хорошее правило (Лебедев-Кумач)|Хорошее правило]]
* [[Закон авиации (Лебедев-Кумач)|Закон авиации]]
* [[Рассказ пулеметчика (Лебедев-Кумач)|Рассказ пулеметчика]]
* [[Точная сводка (Лебедев-Кумач)|Точная сводка]]
{{колонки|конец}}
=== «Под красной звездой» (1941) ===
{{колонки|20em}}
* [[Песня о Родине (Лебедев-Кумач)|Песня о родине]]
* [[Гимн партии большевиков (Лебедев-Кумач)|Гимн партии большевиков]]
* [[Вопросы и ответы (Лебедев-Кумач)|Вопросы и ответы]]
* [[Если завтра война (Лебедев-Кумач)|Если завтра война]]
* [[Капитаны воздушных морей (Лебедев-Кумач)|Капитаны воздушных морей]]
* [[Мы в море уходим (Лебедев-Кумач)|Мы в море уходим]]
* [[Марш танкистов (Лебедев-Кумач)|Марш танкистов]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай]]
* [[Путь геройской конницы (Лебедев-Кумач)|Путь геройской конницы]]
* [[Расскажи ты, ночь сырая (Лебедев-Кумач)|Расскажи ты, ночь сырая]]
* [[Песня о Тимошенко (Лебедев-Кумач)|Песня о Тимошенко]]
* [[Песня об Украинском походе (Лебедев-Кумач)|Песня об Украинском походе]]
* [[Три воздушных храбреца (Лебедев-Кумач)|Три воздушных храбреца]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Песня канонерских лодок (Лебедев-Кумач)|Песня канонерских лодок]]
* [[Балтийцы-лыжники (Лебедев-Кумач)|Балтийцы-лыжники]]
* [[Боевая (Лебедев-Кумач)|Боевая]]
* [[Запевай веселей, запевала… (Лебедев-Кумач)|Запевай веселей, запевала…]]
* [[Песня о присяге (Лебедев-Кумач)|Песня о присяге]]
* [[Выше знамя комсомола (Лебедев-Кумач)|Выше знамя комсомола!]]
* [[Давай, товарищ, полетим (Лебедев-Кумач)|Давай, товарищ, полетим!]]
* [[Лагерная (Лебедев-Кумач)|Лагерная]]
* [[Песня туристов (Лебедев-Кумач)|Песня туристов]]
* [[Песенка лыжников (Лебедев-Кумач)|Песенка лыжников]]
* [[Марш веселых ребят (Лебедев-Кумач)|Марш веселых ребят]]
* [[Веселый ветер (Лебедев-Кумач)|Веселый ветер]]
* [[Спи, моя крошка (Лебедев-Кумач)|Спи, моя крошка]]
{{колонки|конец}}

=== «Будем драться до победы» (1941) === &lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005243534?page=7 --&gt;
{{колонки|20em}}
* [[Будем драться до победы (Лебедев-Кумач)|Будем драться до победы!]]
* [[За великую землю советскую (Лебедев-Кумач)|За великую землю советскую]]
* [[Три маршала (Лебедев-Кумач)|Три маршала]]
* [[На врага (Лебедев-Кумач)|На врага! За Родину — вперед! Покончим с фашизмом!]]
* [[Рази врага без жалости (Лебедев-Кумач)|Рази врага без жалости!]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Слава соколам могучим (Лебедев-Кумач)|Слава соколам могучим]]
* [[Пусть множатся ряды героев (Лебедев-Кумач)|Пусть множатся ряды героев]]
* [[Воистину велик советский человек (Лебедев-Кумач)|Воистину велик советский человек]]
* [[Пулеметчик Гущин (Лебедев-Кумач)|Пулеметчик Гущин]]
* [[Песня об Анатолии Крохалеве (Лебедев-Кумач)|Песня об Анатолии Крохалеве]]
* [[Песенка о «щуке» (Лебедев-Кумач)|Песенка о «щуке»]]
* [[Эх, ты, яблочко (Лебедев-Кумач)|Эх, ты, яблочко!]]
* [[Молодцы, балтийцы (Лебедев-Кумач)|Молодцы, балтийцы!]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
* [[Днем и ночью мы на страже (Лебедев-Кумач)|Днем и ночью мы на страже (Песня бойцов НКВД)]] 
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Наш народ непобедим (Лебедев-Кумач)|Наш народ непобедим!]]
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
* [[Бабуся (Лебедев-Кумач)|Бабуся]]
* [[Запомни сам и прочти друзьям (Лебедев-Кумач)|Запомни сам и прочти друзьям]]
{{колонки|конец}}

=== «Священная война: Стихи и песни» (1942) ===&lt;!-- https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005260218?page=5 --&gt;
==== I. Священная война ====
{{колонки|20em}}
* [[Священная война (Лебедев-Кумач)|Священная война]]
* [[Будет фашистам конец (Лебедев-Кумач)|Будет фашистам конец]]
* [[Не сметь (Лебедев-Кумач)|Не сметь!]]
* [[Не пройдут (Лебедев-Кумач)|Не пройдут!]]
* [[Наш товарищ комиссар (Лебедев-Кумач)|Наш товарищ комиссар]]
* [[Так говорил танкистам политрук (Лебедев-Кумач)|Так говорил танкистам политрук]]
* [[Партизан (Лебедев-Кумач)|Партизан]]
* [[Про геройский пулемет (Лебедев-Кумач)|Про геройский пулемет]]
* [[Три брата (Лебедев-Кумач)|Три брата]]
* [[Морские соколы (Лебедев-Кумач)|Морские соколы]]
* [[Подруга летчика (Лебедев-Кумач)|Подруга летчика]]
* [[Балтийский моряк (Лебедев-Кумач)|Балтийский моряк]]
* [[Корабли в походе (Лебедев-Кумач)|Корабли в походе]]
* [[Скромные герои (Лебедев-Кумач)|Скромные герои]]
{{колонки|конец}}
==== II. Наша Москва ====
{{колонки|20em}}
* [[Москвичи на вахте (Лебедев-Кумач)|Москвичи на вахте]]
* [[Слава соколу родному — сыну матери Москвы (Лебедев-Кумач)|Слава соколу родному — сыну матери Москвы]]
* [[В метро (Лебедев-Кумач)|В метро]]
* [[Юный патриот (Лебедев-Кумач)|Юный патриот]]
* [[Наш геройский ястребок (Лебедев-Кумач)|Наш геройский ястребок]]
* [[Я народный ополченец боевой (Лебедев-Кумач)|Я — народный ополченец боевой]]
* [[Москва готова к бою (Лебедев-Кумач)|Москва готова к бою]]
* [[Наша Москва (Лебедев-Кумач)|Наша Москва]]
{{колонки|конец}}
==== III. Тыл у фронта не будет в долгу ====
{{колонки|20em}}
* [[Клятва стахановца (Лебедев-Кумач)|Клятва стахановца]]
* [[Бдительность... (Лебедев-Кумач)|Бдительность! Бдительность — всюду, во всем!]]
* [[Железные люди железных дорог (Лебедев-Кумач)|Железные люди железных дорог]]
* [[Связисты в боевых рядах (Лебедев-Кумач)|Связисты в боевых рядах!]]
* [[Нынче каждый — народный боец (Лебедев-Кумач)|Нынче каждый — народный боец!]]
* [[Песня воскресника (Лебедев-Кумач)|Песня воскресника]]
{{колонки|конец}}
==== IV. На знакомые мотивы ====
{{колонки|20em}}
* [[Подымайся, народ (Лебедев-Кумач)|Подымайся, народ]]!
* [[Взвейтесь, соколы, орлами (Лебедев-Кумач)|Взвейтесь, соколы, орлами]]
* [[Среди лесов дремучих (Лебедев-Кумач)|Среди лесов дремучих]]
* [[Эй, седлайте, хлопцы, коней (Лебедев-Кумач)|Эй, седлайте, хлопцы, коней!]]
* [[Весь советский подымается народ (Лебедев-Кумач)|Весь советский подымается народ]]
* [[Провожала сына мать (Лебедев-Кумач)|Провожала сына мать]]
* [[Вставай, патриот (Лебедев-Кумач)|Вставай, патриот]]!
* [[Смелей вперед, комсомольское племя (Лебедев-Кумач)|Смелей вперед, комсомольское племя!]]
* [[Три танкиста (Лебедев-Кумач)|Три танкиста]]
* [[Нас не трогай (Лебедев-Кумач)|Нас не трогай!]]
* [[Не скосить нас саблей острой (Лебедев-Кумач)|Не скосить нас саблей острой]]
* [[Идем, идем, отважные подруги (Лебедев-Кумач)|Идем, идем, отважные подруги]]
{{колонки|конец}}
==== V. Прямой наводкой ====
{{колонки|20em}}
* [[Покончил с фашизмом! (Лебедев-Кумач)|Покончил с фашизмом!]]
* [[СС (Лебедев-Кумач)|СС]]
* [[Бандиты пера (Лебедев-Кумач)|Бандиты пера]]
* [[Фашистским женщинам (Лебедев-Кумач)|Фашистским женщинам]]
* [[Короткие очереди (Лебедев-Кумач)|Короткие очереди]]
{{колонки|конец}}

== Проза ==
=== Печальные улыбки: Рассказы (1927) ===
# [[Винтик (Лебедев-Кумач)|Винтик]]
# [[Случаи с изобретателем (Лебедев-Кумач)|Случаи с изобретателем]]
# [[На волоске (Лебедев-Кумач)|На волоске]]
# [[Инкогнида (Лебедев-Кумач)|Инкогнида]]
# [[Стенгазета помогла (Лебедев-Кумач)|Стенгазета помогла]]
# [[Мученик идеи (Лебедев-Кумач)|Мученик идеи]]
# [[Деликатная профессия (Лебедев-Кумач)|Деликатная профессия]]
# [[Роковая встреча (Лебедев-Кумач)|Роковая встреча]]
# [[Деревенский рассказ (Лебедев-Кумач)|Деревенский рассказ]]
# [[Печальные улыбки (Лебедев-Кумач)|Печальные улыбки]]

{{АП|ГОД=1949 |ВОВ= Работник}}

[[Категория:Василий Иванович Лебедев-Кумач]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Поэты]]

== Прижизненная библиография ==
=== Книги ===
==== Поэзия ====
# Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался: Сказка / Ил. И. Малютина и Д. Моора. — М.: Красная новь, 1923.-61 с.: ил.-Перед загл. авт.: Вас. Лебедев.
# Кто на чем / Рис. В. Сутеева.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»).
# Петина лавка/Рис. К. Ротова.-М.: Рабочая газ., 1927.— 11 с.: цв. ил. — (Б-ка «Мурзилки»). — То же / Рис. В. Каабак.­ М.: ЦК Союза текстильщиков, [1928] . — 13 с.: цв. ил.
# Про умных зверюшек / Рис. М. Храпковского.— М.: ОРУД, 1937.— 1 л., слож. в [13] с.: цв. ил.— То же/Рис. М. Храпковского.— М. : Московский рабочий, 1939.­ [13] с.: цв. ил.; То же / Рис. Кеша. — М.: Ф-ка настольно-печ. игр Краснопресн. райпромтреста, 1948.— 1 л., слож. в [11] с.: цв. ил.
# Книrа песен: [С примеч. / Предисл. авт.].— М.: Гослитиздат, 1938.—203 с., 1 л. портр.: ил.
# Моим избирателям/ [Предисл. В. Барыкина]; Портр. авт. работы худож. А. Малиновского. — М.: Искусство, 1938. — 71 с., 1 л. портр.
# Москва майская/Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Обл. дет. кинотеатр.­ Одесса: Б. и., 1938.— 4 с.
# [Стихи и песни: С предисл.].­ Ростов н/Д: Ростиздат, 1938. — 31 с.: портр. на обл.
# Избранные песни / [Крат. предисл. авт.].— М.: Худож. лит., 1939.— 62 с.­ (Дешевая б-ка).
# Избранные песии. — Омск: Клуб железнодорожников Омск. ж. д., 1939.— 8 с.
# Лирика. Сатира. Фельетон / [Предисл. ред. Н. Богданова]; Переплет и титул худож. Д. Бажанова.— М.; Л.: Искусство, 1939. — 277 с.: цв. ил. 
# Мой календарь: Газ. стихи 1938 г./ [Предисл. авт.] ; Худож. И. Николаевцев.-М. : Сов. писатель, 1939.— 112 с., 1 л. портр. 12а. Песни / [Вступ. ст. ред.; Предисл. авт.]. — М.: Искусство, 1939. — 230 с., 1 л. портр.; нот. 
# Фронтовые песни и стихи/ [Предисл. ред.). — Львов: Красноарм. газ. Укр. фронта «Краcная Армия», 1939. — 32 с.: портр.
# Балтийцы в боях: Стихи и песни / [Крат. предисл. ред.]; Обл. краснофлотца Л. Самойлова. — Кронштадт: Краc. балт. флот, 1940. — 60 с.: портр.
# Боевые песни и стихи. — М.: Воениздат, 1940.— 184 с.: портр.
# Часовые советских морей. — Л.: Военмориздат, 1940. — 86 с., 1 л. портр.
# Будем драться до победы! — М.: Гослитиздат, 1941. — 32 с.
# В бой за Родину / Ред. В. Казин.­ — М.: Гослитиздат, 1941 . — 48 с.
# Под красной звездой / Рис. Н. Шишловского. — М.; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1941. — 64 с.: ил. — Для старшего возраста.
# Споем, товарищи, споем!: Песни. — М.: Гослитиздат, 1941. — 175 с.
# Священная война: Стихи и песни / Обл. работы худож. А. Сурикова.­ М.; Л.: Искусство, 1942. — 75 с.
# Вперед, к победе!: Песни и стихи.­ М.: Военмориздат, 1943. — 81 с.
# Комсомольцы-моряки: Стихи и песни. — М.: Молодая гвардия, 1943. — 64 с.
# Колючие стихи / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1945. — 64 с.: ил. — (Б-ка «Крокодила»; №2)
# Избранные стихи и песни: [С биогр. справкой) / Обл. худож. Н. Головина. — Киров: Обл. изд-во, 1947. — 94 с.
# Песни. — М.: Московский рабочий, 1947. — 328 с.
# Стихи и песни!: [С биогр. справкой] / Отв. ред. А. Сурков. — М.: Правда, 1947. — 40 с., портр. на обл. — (Б-ка «Огонек»; №47)
# Стихи с начинкой / Ил. М. Черемных. — М.: Правда, 1947. — 62 с.: ил.­ (Б-ка «Крокодила»; № 18).
# Песни: С предисл. / Общ ред. М. Иорданского. — М.; Л.: Музгиз, 1948. — 109 с.: нот., 1 л. портр. — (Песни сов. поэтов)
# Стихи для эстрады. — М.: Искусство, 1948. — 100 с.: цв. ил.
# Избранное: [С биогр. справкой Ред. С. Васильев]. — М.: Сов. писатель, 1949. — 281 с.: портр. — (Б-ка избр. произведений сов. лит.)
==== Проза ====
==== Драматургия ====
=== Публикации в газетах и журналах ===
==== Поэзия ====
* '''Минута''' ( «Серое небо…») // Ежемесячный журнал. 1916. No 12. Стб. 186. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Мы вышли в последний, решительный бой…'''» // Красноармеец. 1919. No 5. С. 7. Подпись: В. Кумач.
* '''Вперед!''' («Пускай упорный враг неистов…») //Новоладож. коммуна. 1919. 2 нояб. Подпись: В. Кумач. 
* '''За Красное знамя''' («Мы вышли в последний, решительный бой…») // Беднота. 1919. 7 нояб. (25 окт.). Подпись: В. Кумач.
* '''Песня трудармейца''' («Тук, тук, тук!­ Стучи, топор…») // Беднота. 1920. 24 марта. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушкн''' // Беднота. 1920. 18 июля. Подпись: В. Кумач.
* '''На фронт''' («Крестьянин — на коня! Рабочий — за винтовку!.. »); '''III Интернационалу''' («Испуган Лондон. Встревожено Сити…») // Красноармеец. 1920.   № 24. С. 1, 4. Подписи: В. Лебедев; В. Кумач.
* '''На Врангеля!''' («Опять грабительскую лапу…»)! / Красноармеец. 1920. № 26. С. 3. Подпись: В. Лебедев.
* '''Праздник нашей «Правды»''' («Сегодня — праздник нашей &quot;Правды&quot;…» ) // Рабочий. 1922. 5 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Частушки''' // Рабочий. 1922. 24 мая. Подпись: В. Кумач.
* '''Хлебозаемная''': (Частушки) // Рабочий. 1922. 15 июня. Подпись: В. Кумач.
* «'''Победители», которых судят''' («&quot;Победителей не судят&quot; — И победно пялят грудь…») // Рабочий. 1922. 18 июня. Ил. прил. к № 87. Подпись: В. Кумач.
* «'''В хлебе кто откажет ребенку…'''» // Рабочий. 1922. 25 июня. Ил. прил. к № 93. Подпись: В. Кумач.
* '''Футбол''' («Луг. Мельканье ярких пятен…») //Рабочая газета. 1922. 2 июля. Беспл. прил. к № 99. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* Э'''й, не спи на каланче!''' («Солнце бросает ласки…»); '''Мужик, кулак и урожай''': (Сказка) («Как ни прел Иван, ни бился ... »); Современные частушки / Рис. И. Малютина // Рабочая газета. 1922. 16 июля. Ил. прил. к № l l l. С. 5, 6, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Лавочник-разлучник''' («Лавочник у лавочки сидит без дела…») // Рабочая газета. 1922. 30 июля. Ил. прил. к № 123. С. 10. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Как мыши кота хоронили''': (Недавно получ. новый вариант сказки Жуковского) («Вот, что случилось в подполье мышином недавней порою…») /Худож. М. Черемных // Рабочая газета. 1922. 6 авг. Ил. прил. к № 129. С. 2-3. Подпись: В. Кумач.
* '''Не посеешь — не пожнешь''' («Голод ходит по дорогам…») // Рабочая газета. 1922. 20 авг. Ил. прил. к № 141. Подпись: В. Кумач.
* '''Тоже «смена вех»''' («Нет, ей-богу, жизнь недурная…») // Крокодил. 1922. № 1. С. 13. Подпись: В. Кумач.
* '''Новоселье''': (Рабочая элегия) («В огромной комнате корявый стол без ножки…»); «'''Крокодил и Людогусь'''»: (Друж. пародия) («Я большой…») / Рис. Малютина! // Крокодил. 1922. № 4. С. 3, 12. Подписи: Вас. Лебедев; В. Кумач.
* '''Быль деревенская''' («Возле речки, возле моста…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 7. С. 10. Подпись: В. Кумач.
* '''Поэзия ремонта''' («Чуть отдохнув от урагана…») / Рис. М. Черемных // Крокодил. 1922. № 8. 4-я с. обл. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Сказ про шахтера''' («Утро. Ясен небес шатер…») // Рабочая газета. 1922. 1 нояб. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Два года: 1917 г.''' («В огненных вихрях крепли души…»); '''1922 г.''' («Время слило в алом океане…») // Крокодил. 1922. № 11. С. 19. Подпись: В. Кумач. 
* '''Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми расквитался''': (Сказка) / Рис. И. Малютина и Д. Моора // Крокодил. 1922. № 12. С. 10—11; № 13. С. 10; № 14. С. 10. № 15. С. 14; № 17. С. 10—11 ; № 18. С. 490; 1923. № 3. С. 538. № 4. С. 554—555.
* '''Горнякам всех стран!''' («Из далеких забоев и шахт…») //Рабочая газ. 1922. 29 нояб. Подпись: Кумач.
* '''На плацу''' («Выходили курсанты из школы…») / /Рабочая газета. 1922. 3 дек. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Двое''' («Воз огромный привез битюг…») // Крокодил. 1922. № 18. С. 484. Подпись: Вас. Лебедев.
* «'''Моя!'''» («Мужик хлестал жестоко клячу…»); «'''Чудо'''» («Серо, тепло и душносыро…») // Крокодил. 1923. № 1. С. 13. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Домна''' («Сверкает домны зев огромный…») //Рабочая газ. 1923. 19 янв. Подпись: В. Кумач.
* '''Обида''' («Девочки играют в гости…») // Крокодил. 1923. № 3. С. 532. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Земляки''' («Хохол-рабочий с малоросской…») //Крокодил. 1923. № 4. С. 55 1. Подпись: Вас. Лебедев. 
* '''Булочная элегия''' («Звонки трамваев пели гулко…») // Красная газета. 1923. 1 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* «'''Безработные'''» («Безработных много, много…») //Красная газета. 1923. 2 февр. Веч. вып. Подпись: В. Лебедев.
* '''Смерть''' («У портновской Прасковьи дочка умерла…») // Крокодил. 1923. № 8. С. 612. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Задний дворик''' («С трех сторон глядит неуютно…») // Крокодил. 1923. № 9. С. 636. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Со сверхурочных''' («Ночь. Шагается лениво…»); '''Игрушки''': Кукла («Расписная, деревянная…»); Ванька-Встанька («Вечно, вечно все качаться…») // Крокодил. 1923. № 11. С. 665, 671. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''В подвале''' («Живешь, как играешь в жмурки…») // Крокодил. 1923. № 13. С. 696. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Героиня труда''': (Неустанная) («Пучечек реденький и седенький…»); '''Зеленый змий''' («Хуже всяких врагов и хитер и силен…») // Работница. 1923. № 5. С. 8, 28. Подписи: Вас. Лебедев; Кумач.
* '''Давайте летать''' («Лошадь ступит пола ршина…») // Крокодил. 1923. № 24. С. 892. Подпись: В. Кумач.
* '''Пародии''': Кто и как отозвался на юбилей Д. Бедного: Василий Каменский («Сгарамба тара…»); Игорь Северянин («О, имя нежное Демьяна…») // На посту. 1923. № 1. Стб. 21 l. Подпись: Кумач.
* '''В трамвае''' («Вагон не резиновый! Сойдите! Сойдите!..») // Крокодил. 1923. № 25. С. 908. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Картинки Москвы''': (Пивная с садом) («Столик к столику. Набито битком…») // Крокодил. 1923. № 26. С. 922. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Гонки соперников''': (Из аэробыта) («Эх, и &quot;Юнкерс&quot; у Сидора Саввича!..») // Крокодил. 1923. № 27. С. 930. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Мальчик с бутылью''' («Пятеро мальчишек обступили одного…») // Крокодил. 1923. № 28. С. 946. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''День в Гавриковом''' («Утром, ровно в восемь часов…») // Крокодил. 1923. № 42. С. 11 68. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Голос из медвежьего уголка''' («Не знаю, как провести воскресенье…») // Крокодил. 1923. № 46. С. 1235. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Частушки!''' // Крестьянская газета. 1923. 25 нояб.
* '''1923—1924''': (Плач журналистов) («Ушедший год подобен мертвому…») // Крокодил. 1923. № 48. С. 1258. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Наш писатель''': (Из крестьян. писем) («О нас, крестьянах, пишут много…»); '''Иван, кулак и кум Мирон''': (Не сказка, а быль) («Как ни прел Иван, ни бился…») // Крестьянский журнал. 1923. № l. С. 6, 14: ил.
* '''Пародии «Крокодила»''': С. Городецкий. Русь («Русь! Простись-ка с царской фигой…»); Д. Бедный («Литературный труд…»); В. Маяковский («Всем сидящим в Доме печати…») // В. Лебедев-Кумач, М. Козырев, Л. Никулин // Журналист. 1923. № 6. С. 37—38.
* '''Сказание о семени''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''К дождю''' («Рожь да небо. Ветра взмахи…») // Деревенские были. М., 1923. С. 3-4, 122. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хозяин всей страны''' («Что посеешь — то пожнешь…») // Крестьянская газета. 1924. 6 янв.; Еженед. крестьян. газета. 6 янв.: ил.
* '''Про новое''' // Еженед. крестьян. газета. 1924. 13 янв.: ил.
* '''Имя Ильича''' («Твердить буду снова и снова…») // Смехач. 1924. № 1. С. 10.
* '''«Рождество Желонки»''' («Бейте, строчки, хлестко, звонко…») // Желонка, 1924. № 2. С. 19.
* '''Прощанье''' («Рано, в восемь часов утра…») // Крокодил. 1924. № 3. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Опровержение''' («Член правления треста…») // Крокодил. 1924. № 4. С. 6.
* '''К многополью''' («Я один с сохой хожу…») // Крестьянская газета. 1924. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о несчастной любви Анички Поповой''' / Рис. Д. Моора // Рабочая газета. 1924. 25-28 марта. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Городское''' («Свет вверху ногами зашаркан…») // Заноза. 1924. № 8. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Быль о голоде великом и о мужике хозяине''' («Голод ходит по дорогам…»); '''Рабочий в деревне''' («Люблю я раннею весною…») // Крестьянский журнал. 1924. № 2/3. С. 7. Подписи: В. Кумач; Вас. Лебедев.
* '''Рабкорша Лена''' («На фабрике, собравшись кучей…») // Работница. 1924. № 6. С. 32: ил.
* '''На пашне''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крокодил. 1924. № 7. С. 7. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''1-е мая''' («Мы в СССР восьмой уж год…») // Крестьянский журнал. 1924. № 4. С. 7: ил. Подпись: В. Кумач.
* '''Прочти!''' («— Отправить ребенка!..») // Рабочая газета. 1924. 23 мая. Подпись: Кумач
* '''Уберут ли?''' («У церковного, забора…») // Рабочая газета. 1924. 24 мая. Подпись: Кумач.
* '''Летнее''' («Зав подвержен ангине…») // Крокодил. 1924. № 10. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Иванова беда''' («Возле речки, возле моста…») // Крестьянский журнал. 1924. № 5. С. 16. Подпись: Кумач.
* '''Частушки про театры московские''' // Смехач. 1924. № 9. С. [14]. Подпись: Василий Кумач.
* '''Чистка''' («Папу — в Нарым…») // Крокодил. 1924. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Ответ''' («— Весь день хожу из лавки в лавку…») // Рабочая газета. 1924. 8 июля: Подпись: Вас. Кумач.
* '''На винограднике''' («Под знойным солнцем я устала…») // Экран. 1924. № 1. С. [12].
* '''Углекопы''' («Без блузы, потный, с напряженным взором…») // Рабочая газета. 1924. 20 июля. Подпись: В. Лебедев.
* '''Непишущие писатели''' («Если признаться по совести…»); Жара («Праздник. С утра.:.») // Крокодил. 1924. № 14. С. 7.
* '''«Марожена-а»!''' («На углу двух улиц…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 5 (18) : ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Комсомольская любовь''' («У Петюньки-комсомольца…») // Кипяток: Газ. Крокодила. 1924. Июль. № 6(14).
* '''Танец смерти''': (К 10-летию войны) («Смерть изныла в томной пляске…»); Лето («Старый перс сидит в кофейне…»); «Волчонок» («Крошечный пальчик…») // Желонка. 1924. № 15/ 16. С. 216, 225.
* '''Частушки!''' // Крокодил. 1924. № 17. С. 4. Подпись: Кумач.
* '''Слепой''' («Осень… Реже и реже в небе просинь…») // Крокодил. 1924. [№ 20]. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздник''' («Осень в разгаре…») // Военный крокодил. 1924. № 4. С. 5.
* '''Обыватель''' («В давке трамвая, в толпе среди улицы…»); Неудача («Секретарша (старшая)…») // Крокодил. 1924. № 27. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''На катке''' («У рабфаковки у Зинки…») // Крокодил. 1924. № 28/29. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Колокольный разговор''' («Говорят колокола…») // Крокодил. 1924. № 30. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Праздничный перезвон''' («Три деревни, два села…») // Лапоть. 1924. № 4. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''«Давно пытались &quot;Крокодила&quot;…»''' / Рис. К. Ротова; Дураки («Однажды два совдурака…») // Крокодил. 1925. № 1. С. 4-6.
* '''Плакат''' («Дядя Пров и кум Ипат…») // Крокодил. 1925. № 3. С. 4. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Из письма''' («…— Хорошо вам там, в столице…») // Крокодил. 1925. № 4. С. 12. Подпись: Вас. Л.
* '''Аэро-частушки''' («На кобылке едет Коля…»); Комсомолка Дуня («Наша Дуня, как цветочек…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 2. С. 8-9: ил. Подписи: Василий Кумач; Вас. Кумач.
* '''Масленые''' («Самогонщик наш Емеля…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 3. С. 9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''О Косте из «Жиркости»''' («У Кости из &quot;Жиркости&quot;..») // Крокодил. 1925. № б. С. 5. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Керзону: Надгробное слово''' («Свершилось! Это факт, не слух…») // Рабочая газета. 1925. 21 марта. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Частушки; Страданья''': Горе-потребиловка («Потребилка — бело зданье…»); '''Хозяйственные''' («Иха-хошка, иха-хошка…») // Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 5. С. 8-9. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Радио-вопль''' («Я приветствую радио…») // Крокодил. 1925. № 10. С. 3.
* '''Ошибка''': (Басня) («Рабфаковец зашел в семейный дом…») // Крокодил. 1925. № 11. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Стреляный воробей''' («На трибуне кандидат…») // Крокодил. 1925. № 12. С. 3. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Трудный год''' («Голод в деревне. Вьюга в поле…»); '''Санькин праздник''' («Санька весь день к отцу приставал…») // Крестьянский журнал. 1925. № 5. С. 3: ил. Подписи: Вас. Лебедев; Вас. Кумач.
* '''Весеннее''' («Счетовод сидит за меморьялом…»); «'''Выкурила'''» (Рассказ в стихах) («Дело простое, но требует разбора…») // Крокодил. 1925. № 13. С. 2. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''О французском языке''': (В дискус. порядке) («Коммунист Алексей Прокофьич Ананьин…») // Крокодил. 1925. № 14. С. 6. Подпись: Вас. Лебедев.
* '''Крокодил своим избирателям''' («Если спросить вас: — просто ли это…»); '''Случай с пионером''' («Это не выдумка — в самом деле…») // Крокодил. 1925. № 15. С. 2, 7. Подписи: Василий Кумач; В. Лебедев 
* '''Безрадостная весна''' («Все теперь удобней и иначе…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1925. № 17. С. 4.
* '''Москва майская''' («Вечер. Суббота…») // Крокодил. 1925. № 19. С. 3.
* '''Московские газеты''': «Известия ВЦИК» («Всегда на том же самом месте…»); «Рабочая газета.» («В пяти строках — про то и это…»); '''Базарный день''' («Раннее утро…») // Крокодил. 1925. № 20. С. 3, 4.
* '''Военкомова неудача''': (Лет. фельетон) («Лето в разгаре…») / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 28 июня.
* '''На Ленинских горах''' («Трамваи — забыли маршрут…» ) // Крокодил. 1925. № 21. С. 4.
* '''Радио-пьяница''': (Жалоба жены) («— Не знаю, что с ним станется…») / Рис. К. Ротова; '''Люди из департамента''' («Казалось: приговор им подписан…») // Крокодил. 1925. № 22. С. 4, 7.
* '''Туткин в Москве''': [Сатирич. поэма] / Рис. К. Ротова // Рабочая газета. 1925. 12, 14—19 июля.
* '''Радио-хроника дома № 187, по Скотопрогонному переулку''' («Под злыми взглядами дворника…»); '''Тина''' («Глядят со стены голубые обои…») // Крокодил. 1925. № 26. С. 6. (подпись: Вас. Лебедев), 8. 
* '''Лето''' («В восемь часов в оконце…») // Крокодил. 1925. № 27. С. 12. Подпись: В. Лебедев.
* '''Хулиган''' («Не разберешь его — трезв или пьян…»); '''Его биография''' («Совсем еще крошкой…») // Крокодил. 1925. № 28. С. 2, 5.
* '''Вор Мирошка''' («У советчика Мирошки…») // Трактор. 1925. № 3. С. 8-9: ил.
* '''Жаркая просьба''' («Солнце, одумайся, милое! Что ты!..»); '''Китаец''': (Картинки окраины) («В окно смеется дворик светлый…»); « Иконоспасский переулок…» / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1925. № 29. С. 8, 10 (подпись: Вас. Лебедев), 12.
* '''Комсомолка Дуня''' («Наша Дуня, как цветочек…») / Музыка Н. Рославца // Деревенский театр. 1925. № 1. С. 21: нот.
* '''Стройка''' («Идут года, яснеет даль…»); '''Ремонт милитаризма''' («Стук молотков и визги блока…»); '''Так будет!''' («Мы доживем свой век в квартире…»); '''Ремонтное''' («На двух дощечках по старинке…») // Крокодил. 1925. № 30. С. 2, 4 (подпись: В. Л.), 6 (подпись: От Кумача), 8.
* '''Пионер-ветеран''' («На бревнах, в пыли городского двора…») // Крокодил. 1925. № 31. С. 2.
* '''Томас и Томский''': (После конгресса англ. тред-юнионов) («Всполошились все газеты…») // Рабочая газета. 1925, 19 сент.
* '''Предзавком Степа Кашицын''' («Наш завком…») // Крокодил. 1925. № 36. С. 4.
* '''Садовникам цветов земли''' («На фоне фабрик и полей…») // Учительская газета. 1925. 3 окт.
* '''Докладчик''' («Галифе широкие, как море…») // Крокодил. 1925. № 37. С. 3. Подпись: Кумач.
* '''Баллада о неисполнительном завкоме, пошедшем вразрез с оживлением''' («В завком из губотдела…»); '''Вредное постановление''' («Товарищи! Позор! Я протестую!..») // Крокодил. 1925. № 39. С. 6, 11.
* '''Его величество клоп''' («Зловонным брюхом царапая…») // Крокодил. 1925. № 41. С. 9: ил.
* '''Обиженный''' («Коммунист Парашин Степа…») / Рис. Ю. Г. [анфа] // Крокодил. 1925. № 47. С. 2. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Колькино горе''' («Пионера Кольку Филатова…»); Газетные штампы: (К вопр. о качестве продукции) («Каждый день со столбцов газеты…») // Крокодил. 1925. № 48. С. 4, 6.
* '''Неужели не пройдет?''' («Весь день регистраторша Катя…») // Крокодил. 1926. № 2. С. 11.
* '''Кровавая пошлость''' («Казалось, сдали в музеи древности…») Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 3. С. 12.
* '''Его праздник''' («Петр Петрович Благоволин…») // Крокодил. 1926. № 4. С. 2.
* '''В селе «Ухабы»…''': (Грустная и трогательная баллада) (…) // Учительская газета. 1926. 11 февр.
* '''Об одном детдоме''': (К сожалению, опять грустная история) («Подзаборный, беспризорный шкет…») // Учительская газета. 1926. 18 февр.
* '''Памяти Есенина''' («С чугунной прелестью борьбы…») // Крестьянский журнал. 1926. № 2. С. 11. Подпись: В. Лебедев.
* '''Сонная одурь''' («В нашем клубе — чистота!..») // Крокодил. 1926. № 5. С. 5.
* '''Морозный день''' («Сегодня — вся Москва на лыжах…») // Крокодил. 1926. № 7. С. 5.
* '''Муки творчества''': (Еще о качестве нашей продукции) («Два часа над кружкой пива…»); '''Душа циркача''': (Показат. сценарий) / Рис. И. Малютина // Крокодил. 1926. № 9. С. 2, 11.
* '''Пошляк''' («Не страшный, не грозный, не дерзкий…») // Крокодил. 1926. № 11. С. 11.
* '''Семейная драма''' («У нас неспокойно дома…») // Крокодил. 1926. № 14. С. 6.
* '''По поводу''' («Товарищи! Я не оратор…») // Крокодил. 1926. № 16. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Два праздника''' («Точно символ борьбы двух идей…») // Учительская газета. 1926. 1 мая.
* '''Брак с приданым''': (Во всех смыслах печальная история) («Директор завода…») / Рис. К. Е[лисеева] // Крокодил. 1926. № 17. С. 3.
* '''Завклубово затруднение''' («Весна. Завклуб лишился сна…») // Крокодил. 1926. № 19. С. 2.
* '''Под Москвой''' («Эй, автобус! Неси меня, грешного…») // Крокодил. 1926. № 20. С. 9..
* '''Про зава''' («Зав встает на заре…») // Смехач. 1926. № 23. С. 3.
* '''Уездное''' («Лето… В комнате душно и жарко…») // Крокодил. 1926. № 22. С. 5.
* '''Дачный спорт''' («В общем, так или иначе..») // Крокодил. 1926. № 23. С. 6.
* '''Семейный санаторий''' («На курорте в Евпатории…») // Крокодил. 1926. № 25. С. 8.
* '''Подхалимствующим''' («Мы потомки холопов недавних…») // Крокодил. 1926. № 26. С. 3.
* '''Отчего не бывает?''' («Подзаборный беспризорный…») // Крокодил. 1926. № 27. С. 5.
* '''Из цикла «Провинция»''': Неудачливая («Солнце бросает ласки…»); Дискуссионная чайная («Арбузы-чайники расставлены по полкам…»); Тихие радости («От деревни недалечко…»); Событие («Частник-сапожник…»); Горе от культуры («От ВИК'а до дома…»); Перед концом («Завкооп с портфелем…»); Невесты без места («Женихов у нас парочка есть..»); Обычная пытка («Муж, не снимая сапог…»); Съемка («В фотографии &quot;Маяк&quot;…»); Средство от болтунов («Утро серо. Над деревней…»); В музее («Усадьба барона Ливен…»); Доморощенный курорт («— Конечно, великая штука — Кавказ…»); Портной-начетчик («Загадочно странен…»); Трудное дело («Чистым искусством не будешь сыт…»); Талант («Давно счетовода Левкоева…»); Материнское сокрушение («Замуж выйти теперь не просто…»); Разносчик слухов («Слухи, мухи и старухи…»); музыкальный народ («Конечно, за зря не стоит хвалиться…»); Праздничное утро («Самовар плюется паром…»); Как в сказке («Зав справляет именины…»); Внезапная ревизия («— Что за дурацкие сапоги…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1926. № 27. С. 6; 1927. № 25. С. 5; № 26. С. 5; № 27. С. 5; № 29. С. 5; № 40. С. 6; № 42. С. 7; № 43. С. 7; 1928. № 6. С. 2; № 7. С. 8; № 9. С. 7; № 28. С. 10; № 29. С. 3; № 30. С. 4; № 31. С. 5; № 32. С. 7; № 34. С. 7; 1929. № 1. С. 9; № 4. С. 5; № 24. С. 10; № 35. С. 9.
* '''Еще о новом быте''': (Конкрет. предложения): Образцы новых надмогильных надписей // Крокодил. 1926. № 36. С. 3. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''На винограднике''' («Заходит солнце над совхозом…») // Экран. 1926. № 38. С. 12.
* '''Еще о хулиганстве''' («Хавбек Гололобов, голкипер Седов…») // Рабочая газета. 1926. 10 окт.: ил.
* '''Неувязка''' («Сильней иерихонских труб…») // Крокодил. 1926. № 39. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Один из многих''' («Товарищ Пронин еще не стар…») // Крокодил. 1926. № 40. С. 3.
* '''Совсем не смешно''' («Смотришь — любой куплетист с эстрады…») // Крокодил. 1926. № 41. С. 11.
* '''Человек погибает''' («Стол. Бумаги. Чай невкусный…») // Крокодил. 1926. № 44. С. 2.
* '''В 12 часов в д. № 47''' («У рабфаковца Петра…») // Вечерняя Москва. 1926. 31 дек.
* '''Знакомая пара''' («Лоб скрывает искусная челка…»); '''У окна''' («Трезво утро бессмысленной ночи…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1926. № 46. С. 2, 7.
* '''В ЗАГС'е''', («Одиночке — нечего делать в ЗАГС'е…») / Рис. А. Брея // Прожектор. 1927. № 1. С. 29.
* '''Возле кладбища''': (В монастыре) («Устои старые сметая…») / Рис. К. Елисеева // Прожектор. 1927. № 2. С. 29.
* '''Вопль''' («Цены— низки…») // Рабочая газета. 1927. 10 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Бадьян покаянный''' («Труби, труба! Греми, баян!..») // Рабочая газета. 1927. 11 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Эпитафия''' («Спите, братцы…») // Рабочая газета. 1927. 12 февр. Подпись: В. Кумач.
* '''Поправочка''' («Пьяный носом в лужу въехал..») // Рабочая газета. 1927. 13 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Ячейкины будни''' («Мигом новый управдел…») // Рабочая газета. 1927. 18 февр. Подпись: Вас. Кумач
* '''Неувязка''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…») // Рабочая газета. 1927. 20 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''По дешевке''' («Что за шум! Никакой аномалии…») // Рабочая газета. 1927. 22 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Белые пророки''' («— Большевики? Ах, пустяки, — кричал пророк…») // Рабочая газета. 1927. 23 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кому это нужно''' («Собрание шло до часу ночи…») // Рабочая газета. 1927. 24 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Урок вежливости''' («Не будем врать ни на йоту…») // Рабочая газета. 1927. 26 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Свинство''' («На складах тысячи свиней…») // Рабочая газета. 1927. 27 февр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Зараза''': (Сальный анекдот) («В углу, в сторонке тип прыщавый…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1927. № 6. С. 4.
* '''Понедельник''' («Во рту неприятно и сухо…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927 № 7. С. 12.
* '''Эхо''' («Девушке в чем помеха?..») // Рабочая газета. 1927. 3 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Действительно, низость!''' («Все, как будто, без обману…») // Рабочая газета. 1927. 4 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Скромное ругательство''' («Позвольте обругать дубинками…») // Рабочая газета. 1927. 5 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Опять о том же''' («И трест и кооператив…») // Рабочая газета. 1927. 10 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''К строительному сезону''' («Весна… Выставляется первая рама…» // Рабочая газета. 1927. 16 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Шаги истории''' («Ни пушки, ни танки, ни сталь, ни железо…») // Рабочая газета. 1927. 18 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Крепите победу''' («Победным пламенем…») // Рабочая газета. 1927. 23 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''И так бывает…''' («Что за чушь? Какого черта?..») // Рабочая газета. 1927. 31 марта. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Канитель''' («Над деревней Перепитой…») // Крокодил. 1927. № 11. С. 2. 
* '''Нельзя же сразу''' («Читатель, милый, — умились…») // Рабочая газета. 1927. 2 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Мамины сказки''' («— Спи, мой мальчик, спи, мой клоп…») // Рабочая газета. 1927. 3 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Загадка''' («Отчего постоянно так бывает…») // Рабочая газета. 1927. 7 апр. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Весенняя чепуха''' («В подворотне свистнул рак…») // Рабочая газета. 1927. 10 апр. Подпись: Вас. Кумач.
* '''На что тратится жизнь''' («— Вы на такси…») // Смехач.!927. №!5. С. 6.
* '''О родном болоте''' («Довольно славить бескультурье…») // Крокодил. 1927. № 13. С. 2.
* '''Неужели — всегда?''' («Почему? Отчего? И в чем спасение?..») // Крокодил. 1927. № 14. С. 2.
* '''Савелий Октябрев о снижении цен''' («Снизить цены — очень просто…»); '''Исходящий вопль № 1234567890…''' («Ни родиться…») // Крокодил. 1927. № 15. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Хрестоматия «Крокодила»''': (Избр. отр. из классиков в обработке Савелия Октябрева); Пропал малый («Ходит Сенька, валится…») // Крокодил. 1927. № 16. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 8
* '''К мировому маю''' («Мы в СССР десятый год…») // Рабочая газета. 1927. 1 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Цена и весна''': (Посвящается кооператорам небесным и земным) («Редкоредко в небе просинь…») // Рабочая газета. 1927. 15 мая.
* '''Грустная сказочка''': (О снижении и о прочем таком) («Ситец стоил копеек сорок…») // Рабочая газета. 1927. 20 мая. Подпись: Вас. Кумач.
* '''До бесчувствия''' («От ревизий — нету мочи…») // Рабочая газета. 1927. 25 мая: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Кстати, о «Дне Печати»''': (Рассуждение Савелия Октябрева) («Конечно &quot;День Печати&quot; чту я…»); Про нас («Поэты-лирики…») // Крокодил. 1927. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Отпускная горячка''' («Кончилась зимняя спячка…») // Крокодил. 1927. № 18. С. 6.
* '''Чего пристали?''' («Не пони маю, чего им хочется?..») // Крокодил. 1927. № 19. С. 2.
* '''Опасная полнота''' («Иван Кузьмич спешит на заседанье…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1927. № 20. С. 3.
* '''Короткий ответ''' («Хмурый дядя…») // Крокодил. 1927. № 22. С. 5.
* '''1-ое июня''' («Завкооп с портфелем…») // Рабочая газета. 1927. 1 июня.
* '''Вокруг затмения''' («Растратчик молвил с озлобленьем…») // Рабочая газета. 1927. 30 июня. Подпись: Вас. Кумач. 
* '''Всех касается и каждый опасается''' («У советчика Мирошки…») // Лапоть. 1927. № 16. С. 12.
* '''Ежегодное''' («Раннее…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. С. 2. утро…») / Рис. 1927. № 23.
* '''Их демонстрация''' («Благопристойно, медленно и чинно…»); Не лыком шиты («Наша станица…») / Рис. И. Каликина; Коротко и ясно («Дали пять…») // Крокодил. 1927. № 24. С. 2, 3, 5.
* '''Как это было''' («Природа — безбожницей стала…») // Рабочая газета. 1927. 2 июля. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Дамский стандарт''' («— Мари! Дорогая! Откуда?..») // Смехач. 1927. № 28. С. 4.
* '''Гражданин пижон''' («Первым быть хочет везде…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1927. № 30. С. 9.
* '''Вместо рецензии''' («Кое в чем по старинке мы тащимся…»); Заметки зрителя («Кино я знаю лишь немного…») // Крокодил. 1927. № 36. С. 2, 6.
* '''У нас на углу''' («В кооперативе &quot;Восставший Народ&quot;…») // Крокодил. 1927. № 37. С. 2.
* '''Стихотворения Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым''': Евгений Онегин («Мой дядя самых честных правил (внутреннего распорядка…»); Зима («Зима. Крестьянин торжествуя…»); Песня («Ворон к ворону летит…»); Накануне («Художник Афанасий Сажин…») // Крокодил. 1927. № 38. С. 3.
* '''Басни Крылова''': С поправками Савелия Октябрева: Два голубя («Два голубя, как два родные брата жили…»); Лисица и виноград («Голодная кума лиса залезла в сад…»); Мельник («У мельника вода плотину прососала…»); Тоже бедствие («Крым содрогнулся. В Крыму…») // Крокодил. 1927. № 39. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Тем, которые…''' («Все маловеры, все те, что устали…») // Рабочая газета. 1927. 7 нояб.
* '''Вчера…''' («Холод льдинкой бежит за ворот…») // Рабочая газета. 1927. 8 нояб.
* '''Физкультурный Дубинин''' («Готов я славить физкультуру…») // Труд. 1927. 6 дек.: ил. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Из цикла «Семья»''': Защитник («— Мама, зачем ты так много куришь?..»); Две сестры («Запах мыла, уютный и острый…») // Крокодил. 1927. № 45. С. 5; № 46. С. 9.
* '''Стихи в альбом''': (Извлеч. из учеб. «Хороший тон») // Крокодил. 1927. № 45. С. 11.
* '''Предподписочный кошмар''' («Кошмар! Подписочной волной..») // Смехач. 1927. № 50. С. 2.
* '''Электрические частушки'''; '''Азрочастушки''' // Веселый разговор. М., 1927. С. 54—55, 63. Подпись: Кумач. В соавт. с Архипом [А. Архангельским].
* '''Привет двадцать восьмому!''' («Год за годом…») // Рабочая газета. 1928. 1 янв. 
* '''Без гаданья''' («Долог вечер деревенский…») // Крокодил. 1928. № 3. С. 7.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…») // 30 дней. 1928. № 1. С. 92.
* '''Телефон-автомат''': Из цикла «Москва» («У телефона-автомата…») / Рис. И. Малютина // Смехач. 1928. № 4. С. 10.
* '''Стихотворения Н. А. Некрасова, идеологически выправленные Савелием Октябревым''': Героическое («Белый день занялся над столицей…»); Лозунговое («Ой, полна, полна коробушка…»); Лирическое («В позднюю ночь над усталой деревнею…»); Сатирическое («Меж высоких хлебов затерялося…») // Крокодил. 1928. № 6. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Культурные размышления''': 1. Во время законопослушного плева ния в установленную урну, вместо чем на тротуар («Для плевка склонясь над урною…»); 2. Совет Вс. Мейерхольду или как окультурить текст «Горе от ума» («Совет ничуть мой не обиден…»); Петино горе: (Для взрослой хрестоматии) («Учитесь, взрослые и дети…») // Крокодил. 1928. № 11. С. 2, 6. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Мой совет''' («Готов я славить физкультуру…») // Крокодил. 1928. № 12. С. 2. Подпись: Беспартийный С. О.
* '''Общедоступная культура''' («Половичок раскинут полосатый…») // Смехач. 1928. № 11. С. 9. 
* '''Некрасов о текущих делах''': (Идеол. обраб. Савелия Октябрева): Самокритика («Украшают меня добродетели…»); О некоторых женах некоторых отврабов («Бриллианты, духи, кружева…»); О культурной революции («… Скажи, придет ли времячко…»); Жилстроителям («Вас захватит сезонное время…») // Крокодил. 1928. № 13. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Гражданская скорбь Савелия Октябрева''' («На пасхальной неделе…») // Крокодил. 1928. № 14. С. 2.
* '''«Лицо» и критика''': (В роде басни) («Нам критика нужна. В ней польза, а не вред…») // Крокодил. 1928. № 18. С. 2. Подпись: Савелий Октябрев.
* '''Лето''': Сов-лирич. стихотворение Савелия Октябрева («Лето. Давит в темени…») // Крокодил. 1928. № 22. С. 6. Подпись: Совслужащий Савелий Октябрев.
* '''Слон и Моська''': (Басня по Крылову) («По улицам Слона водили…») // Крокодил. 1928. № 28. С. 2.
* '''Закон природы''': (Соображения Савелия Октябрева) («Нам не нужно на критику выхлопатывать визу…») // Крокодил. 1928. № 29. С. 9.
* '''О спеце''': (Басня) («Некий спец был кем-то спрошен…»); '''Братья-писатели''' («Были банкеты&quot;…») // Крокодил. 1928. № 30. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 3.
* '''Только вывеска''' («Была пивная у ворот…») // Рабочая газета. 1928. 16 сент. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Повесть о Сергее Петрове''' // Крокодил. 1928. № 31. С. 8; № 32. С. 2; № 33. С. 9; № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''В зоопарке''': (Из цикла «Москва») («Праздник. Полдень. Душно. Жарко…») // Крокодил. 1928. № 33. С. 3.
* '''Немой учитель''' («В клубе &quot;Красный Текстиль&quot; мы…») // Крокодил. 1928. № 35. С. 4.
* '''С разных точек…''' («— В клубах, в газетах, — везде, посмотрите-ка…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 36. С. 3.
* '''Елейный агитпроп''' («И елейны, и речисты…») / Рис. Белянина // Работница. 1928. № 38. 3-я С. обл. Подпись: Вас. Кумач.
* '''Спортсмены''' («Чай, и мы не лыком шиты…») // Крокодил. 1928. № 37. С. 6.
* '''Как это бывает''' («В селенье Гнилая Долина…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1928. № 38. С. 4.
* '''Без заглавия''' («Чуть поверней направьте глаз вы…»)! // Крокодил. 1928. № 40. С. 5.
* '''1.200.000.000''': (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей!…») // Крокодил. 1928. № 41. С. 4.
* '''Обманутые надежды''' («Над деревней Перепитой…») // Лицом к деревне. 1928. № 1. С. 30: ил.
* '''Мужичок — как мужичок''': (Рассказ старика-крестьянина) («Посмотрите-ка на плакаты…») // Лицом к деревне. 1928. № 2. С. 19-20: ил.
* '''Митькино горе''' («Трудно Митюшке-комсомольцу…») // Крокодил. 1928. № 43. С. 10.
* '''Под трехрядку''' («Заиграй, моя гармошка…») // Лицом к деревне. 1928. № 3. С. 11: ил.
* '''Обычная история''' («Осторожен стал кулак…») // Лицом к деревне. 1928. № 4. С. 27.
* '''Напоминание''' («В газетах — положение…») // Рабочая газета. 1928. 8 дек.
* '''Ненужный обломок''' («Строится жизнь. Времена переменчивы…») // Крокодил. 1928. № 45. С. 3.
* '''Здравомыслие''': Из запис. книжки Савелия Октябрева («Обладая понятьями здравыми…»); Плавающие, путешествующие… («С самой осени…») // Крокодил. 1928. № 47. С. 5 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6
* '''Правдивая баллада''' («Пиджак сменивши на халат…») // Крокодил. 1929. № l. С. 1—2.
* '''Просто и понятно''' («На дворе стоит мороз…») // Крокодил. 1929. № 2. С. 12.
* '''«Если нет геморроя…»''' / Рис. К. Ротова // Крокодил. 1929. № 6. С. 5.
* '''Житье Глуховское''' («Крокодил решил, как встарь…») / Рис. Ганф // Крокодил. 1929. № 7. С. 3; № 8. С. 4. Подпись: В. Кумач.
* '''Страничка изящных искусств''': Наркомпрос А. В. Луначарский («Одну лишь строчку обновить…»); Народный артист республики К. С. Станиславский («В союзе мысли и труда…»); Народный артист республики М. М. Ипполитов-Иванов («Гармошку он не позабыл…»); Народный артист республики В. Э. Мейерхольд («Как трудно творческий полет…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 7. С. 9. Подпись: В. Кумач.
* '''Тайна крыш''' («Город точно выпил брома…») / Рис. М. Храпковского // Крокодил. 1929. № 8. С. 12.
* '''В женский день''' («Пусть Сергей надевает фартук…») // Крокодил. 1929. № 10. С. 2.
* '''Сезонная страда''' («Из Рязани, из Устюга…») / Рис. И. Каликина // Крокодил. 1929. № 14. С. 8.
* '''О вредителях''' («Всяких вредителей много мы видели…») // Крокодил. 1929. № 15. С. 3.
* '''Кто там шагает правой?!''': Эпиграммы: Конст. Федин («Говорят не даром критики…»); Вс. Иванов («На &quot;Бронепоезд&quot; таская снаряды…»); Л. Сейфуллина («Чтоб урожай поднять сильнее…»); М. Пришвин («Про него мы не скажем лишнего…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 16. С. 8.
* '''Наша весна''' («Флаги, стяги! Свисты, крики…») // Рабочая газета. 1929. 2 мая. 
* '''Весенние мысли''': (Перед чисткой соваппарата) («Пробудился рано я от сна…») // Крокодил. 1929. № 18. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Чернильный авангард''': (Монолог бюрократа) («Нас упрекают нередко в том…»)! // Крокодил. 1929. № 19. С. 8.
* '''О преобразовании природы''': Поэтич. проект Савелия Октябрева; '''Эстрадная страда''' («Пестрой толпой гомонят у входа…») // Крокодил. 1929. № 20. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Веселая библия''' / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1929. № 20. С. 11; № 21. С. 11; № 22. С. 11; № 23. С. 11; № 24. С. 11; № 25. С. 11.
* '''Гляди в оба''' («По всей стране — соревнованья…») // Рабочая газета. 1929. 8 июня; Трезвость и культура. 1929. № 12. С. 14.
* '''Трудное дело''' («Эй, товарищ, наудачу…») // Крокодил. 1929. № 22. С. 2.
* '''О лойяльном частнике''': Уклонение Савелия Октябрева («У нас — работы ворох…») // Крокодил. 1929. № 23. С. 2. Подпись: Гр. Октябрев Савелий.
* '''Литературные столпы''': Эпиграммы: М. Горький («&quot;Не смотри на недостатки…&quot;»); С. Подъячев («Он художник житья уходящего…»); А. Серафимович («Писатель — нужный и полезный…») / Шаржи Ю. Гомбарга // Крокодил. 1929. № 24. С. 9.
* '''Модный герой''': Поэма / Ил. Л. М. // Крокодил. 1929. № 25. С. 3.
* '''Мой рецепт''' («Редко-редко в небе просинь…») // Пламя. 1929. № 13. С. 18.
* '''Сон Савелия Октябрева''' («В Наркомате нынче я не буду…») // Крокодил. 1929. № 27. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Королевскому, то-бишь, рабочему правительству''': (Нота из блокнота) («Уважаемое &quot;рабочее&quot; правительство!..») // Рабочая газета. 1929. 2 авг.
* '''Пионерский наказ''' («Пионер! Везде будь стойким…») // Рабочая газета. 1929. 16 авг.
* '''Размышления Савелия Октябрева''' («Я взял перо…»); Горе-заготовители («Заготовитель шлет телеграмму..») // Крокодил. 1929. № 29. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 9.
* '''Одно из тысяч''' («Милая Лидка!..») // Крокодил. 1929. № 30. С. 8.
* '''Строительные мысли Савелия Октябрева''' («Стоял последний месяц лета…»); Лучше меньше, да лучше («На заводе электрическом..») // Крокодил. 1929. № 31. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Гимн чистке''' («О муза! Не член я ни ВАПП и ни МАПП…») // Крокодил. 1929. № 32. С. 4.
* '''Пятнадцатый МЮД''' («С утра в юнгштурм наряжена…») // Московский комсомолец. 1929. 3 сент.
* '''Протрите глаза''' («Протрите глаза, чтобы лучше видеть…») // Рабочая газета. 1929. 24 сент.
* Двойная биография («Мой отец — работник прилавка…») // Рабочая газета. 1929. 29 сент.
* '''Кто кого?''' («У рабочего Прова Игнатьева…») / Рис. Д. Мельникова // Крокодил. 1929. № 33. С. 5.
* '''Савелий Октябрев на хлебозаготовках''': (Его собств. рассказ) («Ехать? Нет? Поехать? Нет? Поеду!..») // Крокодил. 1929. № 35. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Герон о самокритике''': Парт-проверочные заметки Савелия Октябрева // Крокодил. 1929. № 36. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''«Эй! Закройтесь, пьяные глоткн!..»''' / Рис. М. Храпковского // Работница. 1929. № 34. С. 17.
* '''Перекличка гудков''' («Днем и ночью бегут паровозы…») // Рабочая газета. 1929. 13 окт.
* '''Игры н занятия для вычищаемых''': Пособие Савелия Октябрева: Игра с партбилетом («— Партбилетик, партбилет…»); Полезный совет о биографии («Начать-то с &quot;био&quot; всякий сможет…»); Молитва перед исключением («Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…»); Молитва после исключения («Отче наш, иже еси!..»); Бутылка на подоконнике («Давно гудок кричал в окно…») // Крокодил. 1929. № 38. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 12.
* '''Романс «Забвение»''': (Рекоменд. к исполнению во время чистки аппарата) («1-й бывший: Я носил эполеты, я был генерал…») // Крокодил. 1929. № 39. С. 4.
* '''Переворот в семье дней''' («На общем собрании долго сидели…»); Савелий Октябрев на чистке: (Его собств. впечатления) («Савелий, добрый ваш приятель…») // Крокодил. 1929. № 40. С. 2, 7 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Мои коррективы''': (Письмо оппортуниста ) («Не знаю уж, что и сказать вам прямо…») // Крокодил. 1929. № 41. С. 4.
* '''Двенадцать''': Лирич. размышления родного дяди Савелия Октябрева («Двенадцать годин…»); Поменьше бы таких!: (Исповедь обывателя) («Я газеты вижу редко…») // Крокодил. 1929. № 42. С. 2 (подпись: Беспартийный дядя Савелия Октябрева), 4.
* '''Скандал в благородном семействе Савелия Октябрева''' («Вчера сказала мне супруга…»); Песни чистки: Песенка полотеров («Ах, по полу валяются…»); Песня дворников («Ах, в домах повсюду грязь…») // Крокодил. 1929. № 43. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Завкомов будни''' («У завкома — сто один вопрос…») // Крокодил. 1929. № 44. С. 4.
* '''Из встреч и бесед Савелия Октябрева''' («Я встретил как-то бюрократа…») // Крокодил. 1929. № 47. С. 2. Подпись: Беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Маски долой!''' («Кругом — подъем. Растут, как в сказке…») // Крокодил. 1929. № 48. С. 8.
* '''Праздничный трезвон''' («На окраине села…»); 1 200 000 000: (Гимн пропойцы) («Эй, гармошка! Играй веселей…») // За ваше здоровье. Л., 1929. С. 37—38, 124—125.
* '''Красноармейская-профсоюзная''' («Расти, страна колхозная…») // Крокодил. 1930. № 5. С. 2.
* '''Прибежали к Папе дети…''': (Божеств. баллада ) (…) // Крокодил. 1930. № 6. С. 2. Подпись: Сын Савелия Октябрева.
* '''Ударные размышления Савелия Октябрева''' («В наше время реконструкции…»); Работать мешают («Везде — ударность, как на фронте…») // Крокодил. 1930. № 8. С. 2 (подпись: Савелий Октябрев), 4.
* '''Новобытчики''' («Я б с своею женою белобровой…»); '''Кто виноват''' («Покупатель у прилавка…») // Крокодил. 1930. № 9. С. 2 (подпись: Родственник Савелия Октябрева ), 8.
* '''Головокружительная история''' («Иван Петрович Громобой…») // Крокодил 1930. № 10. С. 5.
* '''Как это бывает''' («На заводе арматурном…») // Крокодил. 1930. № 11. С. 3.
* '''Ударно ударь''' («В любом движенье, в любом кипенье…») // Комсомольская правда, 1930. 30 апр.
* '''Дальний прицел''': Откровенности Савелия Октябрева («Моя супруга Нелли…») // Крокодил. 1930. № 12. С. 2.
* '''Горькие пилюли ко «Дню печати»''': У книжной витрины («Книги — это жизни зеркало…»); Радио-газетам («Эфирные создания…»); Бюрократу («Гражданин! Вы ликуете зря и некстати…»); ОДН («Печать — организатор масс…») // Вечерняя Москва. 1930. 4 мая.
* '''Тоже «каменщик»''': (Не по Брюсову, но к сезону) («— Каменщик, каменщик, в фартуке белом…») // Крокодил. 1930. № 13. С. 5.
* '''Мирные советы Савелия Октябрева''' («Я беспартиен сорок лет…»); О пяти болтах («Ударник Петров постараться готов…») // Крокодил. 1930. № 14. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Игра с огнем''' («Пришел пожарный в профсоюз…») // Крокодил. 1930. № 15. С. 3.
* '''О двух инкубаторах''': (Правдивый сказ) («Цветисто и речисто…») // Крокодил. 1930. № 16. С. 9.
* '''Летние размышления Савелия Октябрева''' («Июнь. Надо мною — развесистый клен…»); Скорей поставим батареи! («Хоть я не стар и не устал…») // Крокодил. 1930. № 17. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 6.
* '''Решение задачи''' («Дабы и мясо и муку…»); '''О козе''' («Розы, грезы и стрекозы…»); '''Мой совет''' («Ходят дамы…») // Крокодил. 1930. № 20. С. 5 (1-е стих. за подписью: Дальний родственник Савелия Октябрева), 7 (подпись: Вас. Кумач).
* '''Петр-Иванычево горе''' («Петр Иваныч — вечный дачник…») // Крокодил. 1930. № 21. С. 2.
* '''«Пред Магнитною горою…»'''; '''Насчет идеологии''': Стихи племянницы Савелия Октябрева («Мы были в горе: муж да я…») // Крокодил. 1930. № 22. С. 2, 5 (подпись: Плем. Савелия Октябрева).
* '''Дирижер на мостовой''': (Песенка милиционера ) («Я — путей людских хранитель…»); По путям-дорогам («На транспорт множатся нападки…») // Крокодил. 1930. № 23/24. С. 8-9, 11.
* '''Песнь летуна''': (На мотив «По морям, по волнам») («Я — летун, довольный сам собою…») // Рабочая газета. 1930. 29 сент.
* '''Он, она и район''': (Печальный романс) («Он был &quot;окружного масштаба&quot;…»); '''Короткая память''': (Романс прорывщиков) («Промфинплан выполнять мы партсъезду клялись…») // Крокодил 1930. № 26/27. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябре в), 6.
* '''Шахта № 3''': (Рекомендуем петь оппортунистам на мотив извест. песенки) («Он был шахтер, простой рабочий…») // Рабочая газета. 1930. 6 окт.
* '''Братьям-писателям''' («Теперь это модно— хождение в массы…») // Крокодил. 1930. № 28. С. 2.
* '''Оппортунистический гимн''': (Слова на любую музыку) («Левая, правая, где сторона..») // Рабочая газета. 1930. 20 окт. Подпись: Записал беспартийный Савелий Октябрев.
* '''Он — ждет''' («Актриса Алиса Ненашева…») // Крокодил. 1930. № 29. С. 4.
* '''Скупой рыцарь''': (Вновь найденный отр.) («Пусть десять, двадцать, пусть хоть сто кампаний…») / Рис. А. Топикова // Крокодил. 1930. № 30. С. 12.
* '''Ямщик, не гони лошадей!''': (Старый романс, передел. спец. для нужд Наркомпочтеля) («Поверил я в Наркомпочтель…») // Рабочая газета. 1930. 3 нояб.
* '''Присяжный поверенный''': (Вместо окт. фельетона) («Об Октябрьской не буду писать годовщине…») // Рабочая газета. 1930. 7 нояб. Беспл. прил. к № 260.
* '''Разрешите напомнить''' («О всеобщем обученьи…») // Крокодил. 1930. № 32. С. 2.
* '''Сонная одурь''' («Рот профсоюзный распялив зевком…») // Рабочая газета. 1930. 18 дек.
* '''О разном и прочем''': 1. Совет Власу, выбираемому в Совет («Влас! Выбран будучи в Совет…»); 2. О ловкости рук («У двурушника — всего лишь две руки…»); 3. Интерпретация, то есть толкование («Старухе некой молвил некто…»); О трех непоехавших («Былиночку районную…») // Крокодил. 1930. № 33. С. 2 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев), 4.
* '''Суд, которого не было''' («Обстановка. За судейским столом — рабочий читатель…») // Крокодил. 1930. № 34. С. 2.
* '''Песнь о кадрах''' («Растет живая мощь страны…») // Крокодил. 1930. № 35. С. 7.
* '''О маленьких для больших''' («Года три, пожалуй, с лишком…») // Крокодил. 1930. № 36. С. 5.
* '''Один и другой''' («Один человек — по горло занят…») // Крокодил. 1931. № 1. С. 9.
* '''Стихи с заворотом''' («Наушники носят старики…») // Крокодил. 1931. № 2. С. 11.
* '''Вместо привета''' («Чтоб места не было .нападкам и укорам…») // Крокодил. 1931. № 3. С. 8-9.
* '''Москва советская''' («Пусть обывательский &quot;политик&quot;…») // Вечерняя Москва. 1931. 20 февр.
* '''Москва''' («Москва! — Вот в сердце пану нож-то!..») // Крокодил. 1931. № 4. С. 2.
* '''Мирные декорации''' («В Париже, гденибудь в салоне…») // Крокодил. 1931. № 5. С. 5.
* '''В бой — за кадры''' («В газетах — положение…») // Крокодил. 1931. № 6. С. 4.
* '''Баллада о двух районах''' («Эта сказка — вроде были…») // Крокодил. 1931. № 7/8. С. 10.
* '''Не везет — повезет''' («Из ремонта только вышел…») // Крокодил. 1931. № 9. С. 5.
* '''Частушки!''' // Клуб. сцена. 1931. № 3. С. 11.
* '''Пробковые лбы''' («Москва стоит перед бедой…») // Вечерняя Москва. 1931. 1 апр.
* '''Наркомпутаница''' («И с плацкартой и с билетом…») // Крокодил. 1931. № 10. С. 2; Затейник. 1931. № 10. С. 11.
* '''Что посеешь, — то пожнешь''' («Пров Лукич Оппортунистов…») // Крокодил. 1931. № 11. С. 2.
* '''Трудное дело''': Песенка амбулатор. врача («Я, конечно, не ворчу…») // Крокодил. 1931. № 12. С. 5.
* '''Ко Дню печати''' («У нас бумаги очень мало…») // Крокодил. 1931. № 13. С. 3.
* '''Хлам''' («Под школу переделан храм…») // Крокодил. 1931. № 14/ 15. С. 9.
* '''Добрались и до меня''': (Песенка товар. вагона) («Я, вагон товарный, старый…») // Крокодил. 1931. № 16. С. 3.
* '''«Активист»'''. («Позвольте рекомендоваться…») // Крокодил. 1931. № 17/18. С. 2.
* '''Гимн обезличке''': (Из песен оппортунистов) («Беззаботно, точно птички…») // Крокодил. 1931. № 19. С. 9.
* '''Берегите время''' («Время — мчится. Дела — ворох…») // Крокодил. 1931. № 20. С. 2.
* '''Случай в столовой''': (В роде басни) («В столовой новой, образцовой…») // Крокодил. 1931. № 23/24. С. 4. 
* Месячная сетка: (Песенка отпускника) («В году — двенадцать месяцев…») // Крокодил. 1931. № 25. С. 7.
* '''Как писать''' («Пылают дни, как в домне жаркой…»); Своим направлением: (Песенка моск. кондукторши) («Я на
* '''«&quot;Аннушке&quot; была…»''' // Крокодил. 1931. № 26. С. 8, 10.
* '''Ярче краски! Выше кисть!''': (Песенка маляров) («Нынче праздник малярам!..») // Крокодил. 1931. № 28/29. С. 10.
* '''Разговор о школе''' («1-й педагог. Поверьте, — школа умерла!..») // Крокодил. 1931. № 30. С. 5.
* '''Наш общий знакомый''': (К вопр. о качестве литпродукции) («Поэт Аркадий Ананасов…»); Трампарк («Москвичи в лицах меняются…») / Рис. К. Елисеева // Крокодил. 1931. № 31. С. 9, 12.
* '''Гамлет Гамлетыч Иванов''' («Размышлять привыкнув с детства…») // Крокодил. 1931. № 32/33. С. 5.
* '''Старый хлам''' («Под школу переделан храм…») // Рост. 1931. № 23. С. 9. В ст.: [Б. п.]. Концерт в рабочем клубе.
* '''Новогодний обман''' («В новогодних объявленьях…») // Крокодил. 1932. № 1. С. 8.
* '''Две крокодильих пятилетки''' (1922—1932) («Во мне ни капли лести нет…») // Крокодил. 1932. № 15/16. С. 14: ил.
* '''Учебная эпидемия''' («Страна советская полна…») // Крокодил. 1932. № 22. С. 7.
* '''Семейная крепость''': (Из песен обывателя) («Когда мне выговор выносят…») // Крокодил. 1932. № 23. С. 3.
* '''Непривычное''' («Желтый, как осенний лист…») // Крокодил. 1932. № 24. С. 2.
* '''В Москву''' («Рвет на клочья встречный ветер…») // Крокодил. 1932. № 25/26. С. 7.
* '''Портреты''': Герой дня («Где он служит, кем он служит…»); Культуртрегер («Он с за видным постоянством…») // Крокодил. 1932. № 28. С. 11.
* '''Крем «Сафо»''' («В иностранных журналах, на задних страницах…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1932. № 29/30. С. 7.
* '''Самозванец''' («Нет! Мой приятель не таков…») // Крокодил. 1932. № 31. С. 4.
* '''Страдалица''' («Ах, жить теперь. — какая это мука!..») // Крокодил. 1932. № 34. С. 7.
* '''Фальшивки''' («Сейчас простаков осталось немного…»); Из сочинений Савелия Октябрева: «Заехал с супругой я как-то…»; «Однажды в нашем Зе-Эр-Ка…» // Крокодил. 1932. № 35. С. 1, 11 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Человек и профессия''' («Театральный критик Ланговой…») // Крокодил. 1932. № 36. С. 6.
* '''«Общественная нагрузка»''' («— Спокойной ночи!.. — За последним гостем…») // Крокодил. 1933. № 1. С. 9.
* '''Об одежде''' («Нет, я не завидую. Это — не то…»); '''По случаю''' («Дня назад тому четыре…») // Крокодил. 1933. № 2. С. 2, 4 (подпись: Беспартийный Савелий Октябрев).
* '''Чаящие''' («Есть тип людей вполне советских с виду…») // Крокодил. 1933. № 3. С. 4.
* '''В лоб''' («Разговоры такие везде бывают…») // Крокодил. 1933. № 4. С. 2.
* '''Мотыльки''' («Чтоб не пришила мне критика грех…») // Крокодил. 1933. № 5/6. С. 5.
* '''Про главное''' («Вчера, прощаясь, сказал редактор…») // Крокодил. 1933. № 7. С. 3.
* '''О заедающих''' («Только народ, которому вдоволь…») // Крокодил. 1933. № 8. С. 3.
* '''Мой вклад''' («Среди культурных достижений…»); «'''Весна… Бульвары стали людны…'''» / Рис. Фикса // Крокодил. 1933. № 9. С. 3, 5.
* '''Читая роман''' («В романе уж не так чтобы старинном…») // Крокодил. 1933. № 11 / (12). С. 2.
* '''Алкоголик''' («— Какой там черт меня качает в кресле…») / Рис. А. Радакова // Крокодил. 1933. № 15. С. [8].
* '''Разве это молодежь?''' («Две старушки вечерком…») // Крокодил. 1933. № 18. С. 2.
* '''«Мое» и «наше»''' («Сменив просторным словом — наше…») // Крокодил. 1933. № 19. С. 2.
* '''Новь''' («Тает облачко тумана…») // Крокодил. 1933. № 20. С. 8.
* '''Ответ на письмо''' («&quot;Вы слишком злы. Вы не поете…&quot;») // Крокодил. 1933. № 23. С. 5.
* '''«Выходиые» стихи''' («К обеду нынче взял вина я…») // Крокодил. 1933. № 25. С. 4.
* '''Вымой, вытри, убери!''': (Песенка уборщицы) («Вы сыграйте на гитаре…») // Крокодил. 1933. № 27. С. 6.
* '''Блат-нот''' («Пускай потрепан переплет…») // Крокодил. 1933. № 28. С. 3: ил.
* '''Два мира''' («На жадных стариков и крашеных старух..») // Крокодил. 1933. № 30. С. 2.
* '''Быль о Степане Дандове''' («Большой Медведицы нет ковша…») // Крокодил. 1933. № 31. С. 2.
* '''Бородатые стрекозы''' («На дворе морозный иней…») // Крокодил. 1933. № 32. С. 8.
* '''Экзамен родителям''' («Иван Пахомыч, машинист…») // Крокодил. 1933. № 33. С. 2.
* '''Гибель осьминога''': (Экзотич. лирика) («В океане, где, тих и глубок…») // Крокодил. 1933. № 34. С. 2.
* '''Папочка и мышка''': (Кооп. колыбельная) («Спи, мой мальчик, спи, малыш!..») // Крокодил. 1933. № 35/36. С. 2.
* '''Двухпятилеточному юбиляру''' («Всегдашний друг и посетитель…») / Рис. Кукрыниксов // Десять лет театра московского пролетариата: Юбилейная газета Театра им. МОСПС. 1933.
* '''«Я — гражданин обоих полушарий…»'''; Азбука детских требований / Рис. Л. Бродаты; '''Октябренок''' («Крошечный пальчик…»); '''Лишние рты''': (Песенка зап. работницы) («Отца все нет, а скоро ночь…») / Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1934. № 1. С. 1, 6—7, 9, 12.
* '''«А ларчик просто открывался…»''' («Архитектор в коттеджике мается…») / Рис. Н. Радлова // Крокодил. 1934. № 2. С. 12.
* '''Между двух огней''' («Завод фарфоровый &quot;Титан&quot;…») // Крокодил. 1934. № 4. С. 2.
* '''Даешь!''' («Ушедший мир, гнилой и хилый…») // Крокодил. 1934. № 5. С. 6.
* '''Позма о позме''' («Живет поэт, у поэта — жена…») // Крокодил. 1934. № 6. С. 11.
* '''Любовь и ширпотреб''': (Правдивая поэма) («Сегодня ты меня поэтом не зови…») // Крокодил. 1934. № 7. С. 10.
* '''Об измене, турбине и культуре''': (Лирич. повесть) («От инженера ушла жена…») // Крокодил. 1934. № 8. С. 2.
* '''Тонкая критика''' (или История одной халтуры) («На основе точных фактов…») // Крокодил. 1934. № 9. С. 11.
* '''Разбитые мечты''' («Студент Василий Пеликанов…») // Красное студенчество. 1934. № 8. С. 13.
* '''Любовь и долг''': Весен. шутка («Болеет всяк на свой манер…») // Вечерняя Москва. 1935. 7 апр.
* '''Марш с «Веселых ребят»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1935. № 5. С. 19: нот., ил.
* '''«Сегодня лиц печальных нет…»''' // Труд. 1935. 9 июля. 
* '''Песня парашютистов''' («Вперед, пилоты, готовьте самолеты…») // Аэроклубовец: Орган Совета Осоавиахима Азчеркрая. 1935. 18 авг.
* '''Ну, как не запеть!''': (Песня-марш из фильма «С Новым годом») («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Труд. 1936. 1 янв.; Красная звезда. Л. 1936. 28 апр.; Коммунист Таджикистана. Душанбе. 1936. 30 апр.-То же / Музыка З. Дунаевского // Рабочий. Минск. 1936. 20 окт.: нот.
* '''Чего я жду в Новом году''' («Из редакции по телефону…») // Комсомольская правда. 1936. 1 янв.
* '''Живем мы весело сегодня''' («Ну, как не запеть в молодежной стране…») / Музыка З. Дунаевского // Вожатый. 1936. № 3. С. 88: ил., нот.
* '''Песня''' («Привет тебе, небо. Прощай, земля…») // Смена. 1936. 11 апр.
* '''Песня о Родине''' («Широка страна моя родная…») / Музыка И. Дунаевского // Известия. 1936. 20 апр.: нот.; Смена. 1936. 28 мая: нот.; Комсомольская правда. 1936. 18 сент.: нот.
* '''Красноармейская физкультурная''' («Эй! Веселей запевайте, вы соколы…») / Музыка М. Блантера // Красная звезда. 1936. 6 июля: нот.
* '''Родина''' («От Москвы до самых до окраин…») // Крестьянка. 1936. № 22. С. 3.
* '''Песня Роберта Гранта''': Из звукового фильма «Дети капитана Гранта» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского // Пионерерская правда. 1936. 14 сент.: нот.; Вожатый. 1936. № 11. С. 59: нот.
* '''Песенка капитана''': Из фильма «Дети капитана Гранта» («Жил отважный капитан…») / Музыка И. Дунаевского // Смена. 1936. 29 сент.
* '''Морские волки''': (Дет. игровая песня) («Ходят волны кругом вот такие…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 22 окт.: нот.; Затейник. 1936. № 10. С. 50-51: ил., нот.
* '''Песня о Родине''' («От Москвы до самых до окраин…») // Правда. 1936. 10 дек.
* '''Моя страна''' («Как радостно мне, граждане…») // Экономическая жизнь. 1936. 7 нояб.
* '''Марш из фильма «Веселые ребята»''' («Легко на сердце от песни веселой…») / Музыка И. Дунаевского // Работница. 1936. № 31. С. 9: нот.
* '''Песенка о елке''' («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Блантера // Комсомольская правда. 1936. 16 дек.: нот.
* '''Новогодняя песня''' («С Новым годом, с Новым годом!!.») // Вечерняя Москва. 1936. 31 дек.
* Радостно жить («Смотря на внуков безбородых…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 1 янв.
* Разговор с дочерью («Прыгнув с разбегу ко мне на колени…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 22 янв.
* Встань, Родина, и подними свой меч! («Вскипает ненависть, горячая, как пламя…») // Кино. 1937. 29 янв.
* Спасибо пролетарскому суду («Как колокол набатный, прогудела…») // Известия. 1937. 30 янв.
* Веселый ветер: Песня для хора в сопровожд. эксцентрич. оркестра («А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер…») / Музыка И. Дунаевского //Затейник. 1937. № 1. С. 42-51: ил., нот.
* А. С. Пушкину («Сто лет прошло с тех пор, как он убит…») // За коммунистическое просвещение. 1937. 10 февр.
* За песни дают ордена («Да здравствует наша большая страна…») // Литературная газета. 1937. 5 марта. С. 5. В ст. : [Б. п.].
* За песни дают ордена. Как жить сегодня хорошо («Смотря на внуков безбородых…») // Кино. 1937. 29 апр.
* Двадцатый май страны Советской («Певучий вихорь майских дней…») // Правда. 1937. 1 мая.
* Застольная («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Ленинградская правда. 1937. 1 мая; Легкая индустрия. 1937. 1 мая.
* Москва майская («Утро красит нежным светом…») // Вечерняя Москва. 1937. 1 мая.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Красная звезда. 1937. 1 мая.
* «Правда» («Старейшина советских всех газет…») // Гудок. 1937. 4 мая; Социалистическое земледелие. 1937. 5 мая.
* «Ребячьи глазенки, как звезды, горят…» // Большевистская смена. Новосибирск. 1937. 4 мая.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшим осью мира…») // Ленинградская правда. 1937. 23 мая.
* Нет, не сказка! («Не сказка ли? Станция &quot;Северный полюс&quot;…») // Вечерняя Москва. l937. 27 мая.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») //  Правда. 1937. 23 июня; Крестьянка. 1937. № 19. С. 9.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Комсомольская правда. 1937. 27 июня. В ст.: [Б. п.]. «Волга-Волга»: Киноэкспедиция Мосфильма прибыла в Горький; Водный транспорт. 1937. 22 окт.
* Советский простой человек («Разносятся песни все шире…») // Правда. 1937. 17 июля; Затейник. 1937. № 10. С. 5: ил.
* «Весь мир кричал о летчиках могучих…» // Вечерняя Москва. 1937. 26 июля.
* Родные братья: (Ж.-д. оборон.) («Транспорт и армия — братья родные…») // Вечерняя Москва. 1937. 29 июля.
* Красноармейская песня («Эх, ты, яблочко…») // Правда. 1937. 31 июля.
* Спасибо тебе, наша армия Красная! («Карапуз подымает ручонку…») // Правда. 1937. 1 авг.; Крестьянка. 1937. № 23. 2-я С. обл.
* Мы любовью Родины богаты (…) // Правда. 1937. 11 авг.
* (Дорожная комсомольская) («В пляске ноги ходят сами, сами просятся…») / [Примеч. ред.] // Комсомольская правда. 1937. 15 авг.
* «Америка снова открыта…» // Вечерняя Тбилиси. 1937. 17 авг.
* Давай, товарищ, полетим! («Роса покрыла зелень трав…») // Труд. 1937. 18 авг.; Ленинградская правда. 1937. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Правда. 1937. 18 авг.
* Песня трактористов: (Из фильма «Богатая невеста») («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Правда. 1937. 22 авг.
* Марш из фильма «Вратарь» («Нука, солнце, ярче брызни…») // Коммунист. Череповец. 1937. 27 авг.
* Не забудьте! («Словно гром прокатился могучим раскатом…») // Известия. 1937. 4 сент.
* Брат за брата («За лесом туман подымался седой…») // Правда. 1937. 6 сент.
* Колыбельная («Спи, моя крошка, спи, моя дочь…») // Правда. 1937. 23 сент.
* В двадцатом году («Товарища в жизни находишь не вдруг…») // Молодая гвардия. 1937. № 9. С. 42.
* Цвети, Москва! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Вечерняя Москва. 1937. 3 окт.
* Крылатый народ: Песня из юбил. докум. фильма («По широким воздушным просторам…») // Кино. 1937. 4 окт.
* Песня о Москве («Звени, наша песня, весенним ручьем…») / Музыка И. Замковой // Рабочая Москва. 1937. 11 окт.: нот.
* На колхозном собрании («На колхозной предвыборной сходке…») // Правда. 1937. 16 окт.
* Песня о Родине («От Москвы до самых до окраин…»); Ну, как не запеть («Ну, как не запеть в молодежной стране…») // Вечерняя Москва. 1937. 16 окт.
* Слава Родины («Обычный завод советской столицы…») // Правда. 1937. 22 окт.
* Не скосить нас саблей острой: Песня из фильма «Дума про казака Голоту» («По широким степям, по болотам…») / Музыка бр. Покрасс // Пионерская правда. 1937. 22 окт.: нот.
* С нами поет вся страна («Эй! Веселей запевайте, вы, соколы…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 26 окт.
* Марш моряков-пограничников: (На мотив «Марша водолазов») («Эй, моряк, эй, моряк…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 27 окт.
* Жить стало лучше («Звонки, как птицы, одна за одной…») // Крестьянка. 1937. № 29/30. 2-я С. обл.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») / Музыка бр. Покрасс // Рабочая Москва. 1937. 4 нояб.: нот.
* Лейся, песня моя! (…) // Ленинградская правда. 1937. 7 нояб.
* Отцовское наследство («Прощался муж с женою…») // Крестьянская газета. 1937. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1937. 7 нояб.
* От имени молодежи («Когда секретарь собранья сказал…») // Правда. 1937. 21 нояб.; Молодая гвардия. 1937. № 12. С. 21-23.
* «Цепи гор стоят в почетном карауле…»; Двенадцать квитанций: Фельетон («Начнем прямо с фактов. Не стар и не сед…») // Литературная газета. 1937. 26 нояб.
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…»); Наша Москва («Есть на карте много точек…»); Песня туристов («Мы споем, чтоб не забыли…») // Молодая гвардия. 1937. № 10/11. С. 67—70.
* «Здравствуй, праздник новогодний-.» // Дошкольное воспитание. 1937. № 11. С. 37.
* Моя страна («Цветут необозримые…») // Юный художник. 1937. № 11. 2-я С. обл.
* О критике: Фельетон («Вы скажете — тема моя не нова…») // Литературная газета. 1937. 1 дек.
* «В дальних зимовках, покрытых снегами…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Новая жизнь. Острогожск (Воронеж. обл.), 1937. 12 дек.
* Его портрет («В дальних зимовках, покрытых снегами…») // Большевистская смена. Новосибирск, 1937. 12 дек.; Рабочий путь. Смоленск, 1937. 12 дек.; Молодой коммунар. Воронеж. 1937. 30 дек.
* День радости («Пришел долгожданный и радостный день!..») // Кино. 1937. 12 дек.
* Мы дружбою сильны: Песня из фильма («Товарищи, подруги, — хозяева страны…») // Кино. 1937. 18 дек.
* Республики великой сторожа («У вас всегда идет за словом дело…») // Легкая индустрия. 1937. 20 дек.
* Днем и ночью мы на страже: (Песня бойцов НКВД) («Нам республика велела…») // Правда. 1937. 21 дек.
* Елка («Здравствуй, праздник новогодний…») / Музыка М. Геника // Пионерская правда. 1937. 24 дек.: нот. 
* Застольная песня («Товарищи, гости, подруги, друзья…») // Кино. 1937. 29 дек.
* Здравствуй, елка!: (Дет. песенка) («Шире круг, шире круг!..») // Комсомольская правда. 1937. 29 дек.
* В доме отдыха («Осенняя пора была…»); Эх, кабы… : (Новогод. пожелания) («Эх, кабы поэты занимались бы стихами…») // Литературная газета. 1937. 31 дек.
* Москва («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Вожатый. 1937. № 12. С. 58-59: ил., нот.
* Марш железнодорожников («Бегите, спешите вперед, паровозы!..») / Музыка И. Дунаевского; Родные братья («Транспорт и армия — братья родные…») / Музыка А. Александрова и музыка Дм. и Дан. Покрасс; Москва майская: Из фильма «20-май» («Утро красит нежным светом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Железнодорожные песни: Для хора с ф-п. М., 1937. С. 12—16, 20—31: нот.
* Веселые минуты («Не знаю я, — у всех ли это…») // Комсомольская правда. 1938. 1 янв.
* Друзьям-пионерам на Новый год! («Желаю вам в Новом году…») // Пионерская правда. 1938. 1 янв.
* Застольная («Поднимем заздравную чашу…») / Музыка И. Дунаевского // Ленинградская правда. 1938. 1 янв.
* С Новым годом! («Мой стих, надень коньки сегодня…») // Правда. 1938. 1 янв.
* Избранникам воли народной («Привет вам, избранники воли народной…») // Красная звезда. 1938. 12 янв.
* Если завтра война…: Песня из фильма («Если завтра война, если враг нападет…») / Музыка бр. Покрасс // Красная звезда. 1938. 26 янв.: нот.
* Песня молодых бойцов («Запевай веселей, запевала…») // Крестьянская газета. 1938. 26 янв.
* «Словно тучи, печально и долго…» // Известия. 1938. 29 янв. В ст. Г. Александрова «Фильм &quot;Волга-Волга&quot; закончен».
* Молодежная песня: (Из фильма «Волга-Волга») («Вьется дымка золотая, придорожная…») // Правда. 1938. 31 янв.
* Я на подвиг тебя провожала (…) / Музыка Н. Богословского // Красная газета. 1938. 31 янв.; Крестьянка. 1938. № 23/24. С. 3: ил.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…»); Песня лыжников («Нынче радостно над миром…»); Случай в школе («Сидя за партой в вечерний час…») // Молодая гвардия. 1938. № 1. С. 15—16, 85—88.
* «Пришел долгожданный и радостный день!..» / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Иллюстрированная газета. 1938. № 1. С. 1: нот.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…»); Марш моряков-пограничников («Эй, моряк, эй, моряк…») // Красный Балтийский флот. 1938. 6 февр.
* Краснофлотский марш («Вкруг советской земли…») // Советская торговля. 1938. 9 февр.
* Реквием: У гроба Серго («Если песня печально поется…») // Двигатель: Орган завода «Красный пролетарий». 1938. 17 февр.
* У гроба борца: (Траур. песня из фильма «ПамятИ Г. К. Орджоникидзе») («Если песня печально поется…») // Правда. 1938. 18 февр.
* Слава храбрым! («Четыре имени весь мир твердит сегодня…») // Правда. 1938. 21 февр.
* Боевые друзья («Вспомним, товарищ, суровые годы…») // Правда. 1938. 23 февр.
* Великая клятва («Как знамя победное, вейся…») // Заря Востока. Тбилиси, 1939. 23 февр.
* Именинники («Сегодня поздравления…») // Коммунист. Астрахань, 1938. 23 февр.
* Нас не трогай («То не ветер, по полю гуляя…») // Ленинградская правда. 1938. 23 февр.
* Песня пограничников («На десятки тысяч километров…») // Легкая индустрия. 1938. 24 февр. 
* Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Смена. 1938. 27 февр.
* Песня о Ворошилове («По площади Красной торжественным маршем…») //  Костер. Ростов н/Д, 1938. № 2. С. 3. — То же/ Музыка Д. Васильева-Буглая // Советская музыка. 1938. № 2. С. 5-11: нот.
* Спасибо тебе, наша Армия Красная («Карапуз подымает ручонку…») // Крестьянка. 1938. № 4. 2-я С. обл.
* Днем и ночью — мы на страже («Нам республика велела…») // Вахтанговец. 1938. 11 марта.
* Завоевателям полюса («Вам, овладевшие осью мира…») / Рис. Л. Коростышевского // Ленинские искры. 1983. 15 марта.
* Героям-папанинцам: Друж. шутка («Папанинцам храбрым сам полюс сдается…») // Кино. 1938. 17 марта.
* Песня о папанинцах («Крыша мира покрылась следами…») // Правда. 1938. 19 марта.
* Их пример («У белой пустыни, коварной и вьюжной…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 марта.
* Вместо статьи («Детский писатель пишет про заиньку…») // Литературная газета. 1938. 26 марта.
* Девичья колхозная («Ох, горька, горька была…») // Молодой колхозник. 1938. № 3. С. 5: ил.
* Идем, идем, веселые подруги! (…); Песня трактористов («Ой, вы, кони, вы, кони стальные…») // Крестьянка. 1938. № 9. 2-я С. обл., С. 16.
* Разговор с дочерью («Дочуркашкольница склонилась над газетой…»); Мать родная говорила (…); Высота: Песня парашютиста («Над родною
* стороною…») // Молодая гвардия. 1938. № 3. С. 25-26, 169—170.
* Волжская песня: (Из кинофильма «Волга-Волга») («Словно тучи, печально и долго…») // Комсомольская правда. 1938. 16 апр.
* Песня артиллеристов («По широкой дороге колхозной…») / Музыка бр. Покрасс // Комсомольская правда. 1938. 21 апр.:
* нот.; Красная звезда. 21 апр.: нот.; Рабочий край. Иваново, 1938. 29 авг.
* По морям, по океанам (…) / Музыка А. Новикова // Красный флот. 1938. 26 апр.: нот.
* Наглядное пособие («В старом, слегка пожелтевшем журнале…») / Рис. Кукрыниксов // Крокодил. 1938. № 12. С. 2.
* «Народ спокон веков мечтал о самолете…» // Иллюстрированная газета. 1938. № 4. С. 1.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Ледокол («Со стихией в бой пошел…») // Молодая гвардия. 1938. № 4. С. 96-97.
* Знамя («Над родною стороною…») // Крестьянская газета. 1938. 1 мая.
* Первое мая: Песня о красной столице из фильма «Первый май» («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Кино. 1938. 1 мая.
* Песня весны: (На мотив «Мы — кузнецы») («Привет тебе, весенний месяц!..») // Правда. 1938. 1 мая.
* Песня о знамени («Над родною стороною…») // Литературная газета. 1938. 1 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…») // Пионерская правда. 1938. 1 мая; Работница. 1938. № 33. 2-я С. обл.
* Сердце страны («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Советская торговля. 1938. 1 мая.
* Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Крестьянская газета. 1938. 4 мая.
* Песенка поваров: (Из фильма «Волга-Волга») («Пусть утихнет праздный говор…») // Пищевая индустрия. 1938. 6 мая.
* Песенка про Мишку («У меня игрушек много…») // Литературная газета. 1938. 15 мая. (Из переписки читателей с писателями); Мурзилка. 1938. № 8. С. 5: ил. - То же/ Рис. Н. Петровой // Чиж. 1938. № 8. С. 9.
* Акыну Джамбулу («Ты духом молод, хоть и сед…») // Вечерняя Москва. 1938. 19 мая.
* Садовник («Вся страна весенним утром…»); Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…»); Песня о столице («Стоит наш Союз, как утес величавый…») // Вечерняя Москва. 1938. 21 мая.
* Акыну нашей родины («Ты духом молод, хоть и сед…») // Казахстанская правда. 1938. 22 мая.
* Секретарь и мост («Колхозный секретарь, идя своей дорогой…») // Социалистическое земледелие. 1938. 27 мая.
* Лагерная песня («Ветерок колышет флаги…») // На страже. 1938. 30 мая.
* Песня дружных ребят («Мы веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина //  Друж. ребята. 1938. № 5. С. 14.
* Моим избирателям («Строителям Дворца Советов…») // Кино. 1938. 11 июня.
* Дорожная («Не зевай, не горюй…») / Музыка Л. Пульвера // Гудок. 1938. 20 июня: ил., нот.
* Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») // Смена. 1938. 24 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // Смена. 1938. 26 июня
* «Каучуковцам тридцать седьмого участка…»; Советский простой человек («Разносятся песни все шире…»); Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…») // На избират. участке: Одноднев. газета. Фрунз. избират. округа. Москва, 1938. 25 июня.
* Всенародный праздник («Красиво убран избирательный участок…») // Правда. 1938. 26 июня; Литературная газета. 1938. 26 июня.
* «Гордимся мы тобой, Владимир Коккинаки…» // Правда. 1938. 29 июня.
* Выборная песня («Пришел долгожданный и радостный день…»); Наша правда («Там, где слово от дела бывает не близко…») / [Примеч. ред.] // Спутник агитатора. 1938. № 11. С. 12.
* «Мое» и «наше» («Сменив просторным словом — наше…») // Колхозник. 1938. № 5/6. С. 11 8—119: портр.
* Краснокрылая гордая птица («Тает сумрак ночной под белесой луной…») // Крестьянка. 1938. № 18. 2-я С. обл.
* Моя страна («Цветут необозримые…») / Музыка В. Кручинина // Работница. 1938. № 17. 2-я С. обл.: нот.
* Подпишемся дружно на новый заем! («Чтоб крепли и ширились наши заводы»…») // Красная звезда. 1938. 2 июля; Литературная газета. 1938. 5 июля
* Расти, Москва! («Москва моя, советская Москва…») // Правда. 1938. 10 июля.
* Совсем не так далек Дальневосточный фронт («Советская страна привет героям шлет…») // Красная звезда. 1938. 15 июля.
* Привет героям! («Советская страна привет героям шлет…») // Кино. 1938. 17 июля.
* «Товарищи-депутаты Верховного Совета…» // Правда. 1938. 18 июля; Комсомольская правда. 18 июля; Красная звезда. 18 июля.
* В речи Лебедева-Кумача на Первой сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* Физкультурная (…) // Вечерняя Москва. 1938. 23 июля; Труд. 1938. 24 июля.
* Молодежная («Звени, наша сила и слава…») // Гудок. 1938. 24 июля.
* Песня молодости / Музыка бр. Покрасс // Известия. 1938. 24 июля: нот.; Молодая гвардия. 1938. № 10. С. 50.
* Наша радость («Гремят оркестры, вьются знамена…») // Правда. 1938. 25 июля.
* Беги, паровоз! («Желтой лентой легло впереди полотно…») // Комсомольская правда. 1938. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Известия. 1938. 30 июля.
* Давай, товарищ, полетим!: (Песня из кинофильма «Богатыри Родины») («Роса покрыла зелень трав…») / Музыка З. Дунаевского // Работница. 1938. № 21. 4-я С. обл.: нот.
* Моим избирателям («Я отдам вам всю звонкую силу поэта…») // 30 дней. 1938. № 7. С. 7: портр.
* Товарищ, не забудь! («Товарищ, не забудь! Мы в окруженьи вражьем…») // Красная звезда. 1938. 1 авг.
* «Товарищи! Как депутат и поэт!..» // Гудок. 1938. 2 авг.
* Безмерен гнев советской молодежи! («Товарищи! Ну разве тут смолчишь?..») // Комсомольская правда. 1938. 3 авг.
* Терпенью есть предел! («Кто видел выдержку такую и отвагу?..») // Красная звезда. 1938. 4 авг.
* Песня парашютистов («Над родною стороною…») // Вечерняя Москва. 1938. 17 авг.
* Высота: (Песня парашютистов) («Над родною стороною…») // Ленингр. правда. 1938. 18 авг.
* Капитаны воздушных морей («По широким воздушным просторам…») // Молодой коммунар. Воронеж, 1938. 18 авг.; Рабочий путь. Смоленск, 18 авг.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…) // Красная звезда. 1938. 18 авг.
* Старая мать («…Нет, я не зря жила на свете…») // Крестьянка. 1938. № 20. 2-я С. обл.: ил.
* Чтоб землю защитить — мы небо укрепляем (…); Грянем песню, друзья! (…) // Красноармеец. 1938. № 5/6. С. 3, 17: ил.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Красная звезда. 1938. 1 сент.
* Выше знамя комсомола! («Вдоль по улице проходят загорелы и сильны…») // Красная звезда. 1938. 6 сент.
* Гуди, паровоз!: (Песня из кинофильма «Поезд идет в Москву») («Желтой лентой легло впереди полотно…») / Музыка В. Кручинина // Гудок. 1938. 6 сент.: ил., нот.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет и злится…») // Правда. 1938. 8 сент.
* Звени, наша песня! («Звени, наша песня, весенним ручьем…») // Литературная газета. 1938. 10 сент.
* Героям Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») // Иллюстрированная газета. 1938. 16 сент.; Крестьянская газета. 1938. 20 сент.; Смена. 1938. 2 окт.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 29 сент. нот.
* Бумагобоязнь: Сатирич. фельетон («Гнилой и хитрый старый строй…») // Молодая гвардия. 1938. № 9. С. 137—138.
* Песенка ребят («Мы — веселые ребята…») / Музыка Ю. Милютина // Вожатый. 1938. № 8/9. С. 88—89: ил., нот.
* «Расскажи ты, ночь сырая…» / Музыка А. Новикова // Красная звезда. 1938. 16 окт.: нот.
* Три героини («Геройский перелет победою увенчан…») // Правда. 1938. 15 окт.
* Храбрые — с нами, трусов — долой! («Над родною стороною…») // Водный транспорт. 1938. 24 окт.; Учительская газета. 1938. 29 окт.
* Героини советской страны («Как будто и солнце сильней засверкало…») // Ленинградская правда. 1938. 27 окт.; Ленинские искры. 1938. 28 окт.
* Орлицы («От радости светятся лица…») // Вечерняя Москва. 1938. 27 окт. 
* Комсомолу! («В ногу с партией твердо иди…») // Легкая индустрия. 1938. 29 окт.
* «В ногу с партией твердо иди…» // Литературная газета. 1938. 30 окт.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Работница. 1938. № 30. 2-я С. обл.
* Приметы праздника («Великое увидеть можно в малом…») // Крокодил. 1938. № 28/29. С. 2.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Комсомольская правда. 1938. 7 нояб.
* Слава («Крепни, Советская наша держава…») // Вечерняя Москва. 1938. 7 нояб.
* Цвети, Октябрь! («Коль юноша прошел свой двадцать первый год…») // Правда. 1938. 7 нояб.
* Мы — соколы советские («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красная звезда. 1938. 23 нояб.
* Единая семья («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Иллюстрированная газета. 1938. № 11.
* Семья народов («Звучит у нас теплое слово &quot;друг&quot;…») // Легкая индустрия. 1938. 5 дек. 
* Чудесная книга («Гнет и мрак сквозь века волоча, как вериги…») // Правда. 1938. 5 дек.
* …Я слышу, как песню поет земля («В санатории Кавказском у подножья синих гор…») // Известия. 1938. 5 дек.
* Из забытых тетрадей: (Лирика) : «Ты не зря мне рукав надушила…»; «Я, с другими и сильный и взрослый…»; «Твой шаг, твой взгляд, твой смех и голос…»; «Ты кивнула так приветливо…»; «Вот ты ушла. Живешь далеко…»; После охоты («Хорошо утомившись после долгой охоты…»); Рубеж («Графины и плоды на блюде…») // Литературная газета. 1938. 10 дек.
* Стальной, могучий, безаварийный («Эта трибуна — многих повыше…») // Смена. 1938. 12 дек.
* Герой заоблачных высот («Ты был бесстрашен и кристален…») // Красная звезда. 1938. 16 дек.
* О нем, как о живом… («Я песней радостной привык…») // Известия. 1938. 16 дек.
* Геройское дело в народе живет («Суровую песню поют самолеты…») // Правда. 1938. 17 дек.
* «Актеры, писатели…» //Труд. 1938. 23 дек.
* Привет из столицы («Московский новогодний Дед…») / Рис. В. Гальбы //Ленинские искры. 1938. 31 дек.
* С Новым годом! («Друзья! Мы снова в путь готовы…») // Вечерняя Тбилиси. 1938. 31 дек.
* Комсомольская пограничная («Там, где ветер и стонет, и злится…») / Музыка В. Герасимова // Затейник. 1938.
* № 12. С. 2—3: портр., нот.
* Сказка про новую игрушку («Мальчик с девочкой сидят…») // Крокодил. 1938. № 36. С. 6.
* «Народ оказал нам великую честь…» // Литературная газета. 1939. 15 февр. В. ст.: [Б. п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР.
* «Милости просим!:.: (Красноарм. шуточная) («Если в гости враг захочет…») // Красная звезда. 1939. 22 февр.
* Героев своих поздравляет народ («Колхозник, рабочий, поэт, инженер…») // Сов. торговля. 1939. 23 февр.
* Песня военных комиссаров («Встречать врага нам не впервые…») // Правда. 1939. 23 февр.; Красная звезда. 23 февр.; Ленинградская правда. 23 февр.
* «Ты лети, наша песня, все выше…» // Кино. 1939. 23 февр.
* Это на тебя похоже! («Дружили в школе мы с тобой…») // Известия. 1939. 23 февр.
* Герои Хасана («Звучите, оркестры, играйте, баяны…») / Музыка И. Дунаевского // Работник радио. 1939. № 2/3. С. 83: нот.; Вожатый. 1939. № 12. С. 31: нот.
* Если завтра война («Если завтра война, если враг нападет…») / Грав. Г. Кудрявцева // Крестьянка. 1939. № 3. С. 13.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…»); О нем, как о живом («Я песней радостной привык…») / Музыка А. Гейфмана // Вожатый. 1939. № 2. С. 7, 59: ил., нот.
* Песня о присяге («Я Родины славной защитник и воин…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс; По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Красноармеец. 1939. № 3/4. С. 11. 39: ил., нот.
* Песня о партии («Великой отчизны свободные дети…») // Известия. 1939. 10 марта; Крестьянка. 1939. № 5. С. 22; Работница. 1939. № 8/9.
* Машинист революции («Алой кровью залит…») // Литературная газета. 1939. 11 марта.
* Мы — соколы советские: Воздуш. боевая («Ты лети, наша песня, все выше…») // Красноармеец. 1939. №6. С 1
* Сад мой любимый: (Песня) («В белорозовом снегу…») // Комсомольская правда. 1939. 5 апр.
* С добрым утром! («Утро светит перламутром…») // Крокодил. 1939. № 12. С. 6.
* Наш праздник («Май проходит над столицей…») // Известия. 1939. 1 мая.
* Первомайский подарок («Наша &quot;Москва&quot; прилетела в Америку…») // Вечерняя Москва. 1939. 1 мая.
* Песня весны («Привет тебе, весенний месяц!..») // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 1 мая.
* «Товарищи! Позвольте предостеречь…» // Литературная газета. 1939. 6 мая: портр.
* Два сокола («Упали два сокола с неба высокого…») // Красная звезда. 1939. 14 мая.
* Здравствуй, сокол легкокрылый! («Ты в семье известен каждой…») // Известия. 1939. 23 мая.
* Пионерам-ленинцам («Под ветром флаги пенятся…») // Московский большевик. 1939. 23 мая; Пионерерская правда. 23 мая.
* Соколу; герою, депутату («Старый Свет связавши с Новым Светом…») // Вечерняя Москва. 1939. 23 мая.
* Боевая («Песня колет, песня рубит…») // Известия. 1939. 12 июля.
* Смотри, страна любимая! («Молодая в нас играет сила…») / Музыка Дм. и Дан. Покрасс // Известия. 1939. 18 июля: нот.
* Смотри, страна советская!.. («Молодая в нас играет сила…») // Красная звезда. 1939. 18 июля.
* Песня молодости (…) // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 18 июля.
* Вперед, товарищи, полный! («Густеет мрак…») // Красная звезда. 1939. 24 июля.
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Известия. 1939. 24 июля. — То же / Музыка Ю. Хайта // 
* Красный флот. 1939. 16 сент.: нот.
* «Бюджет для поэта, как будто, не тема…» // Правда. 1939. 29 июля. В речи Л.-К. на Второй сессии Верховного Совета РСФСР 1-го созыва.
* «Алой кровью залит…» // Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 30 июля.
* «На север и запад, на юг и восток…» // Северный рабочий. Ярославль. 1939. 30 июля. 
* Лихие моряки: Дет. песенка («Все моря и океаны…») / Рис. А. Брея //Мурзилка. 1939. № 7. С. 2: ил.
* Пусть мир поймет («Впитай, мой стих, все реки слез горючих…») // Красноармеец. 1939. № 14. С. 1.
* Песня о займе («Чтоб крепли и ширились наши заводы…») // Большевистская смена. Новосибирск. 1939. 3 авг.
* Грянем песню, друзья! (…) // Рабочий путь. Смоленск, 1939. 6 авг.
* По-хасански («От сопок Приморья до красной Москвы…») // Советская Белоруссия. 1939. 6 авг.
* Хасанская ночь («Пала темная ночь…») // Тихоокеанская звезда. Хабаровск, 1939. 6 авг.
* Хасанские дни («Вся наша Родина сегодня…») // Известия. 1939. 6 авг.
* Два сокола-друга («Дружбы нет крепче, теплей и верней…») // Известия. 1939. 18 авг.
* 33 богатыря («Язык Указа прост и точен…») // Известия. 1939. 30 авг.
* Я — сын трудового народа: (Песня молодых бойцов) (…) // Приурал. правда. Уральск, 1939. 15 сент.
* Встреча («Армии Красной победный отряд…») // Известия. 1939. 20 сент.
* Про теперешний момент: (Частушки под баян) // Правда. 1939. 23 сент.; Крестьянка. 1939. № 19/20. С. 31.
* Товарищи-бойцы, крепите дисциплину («Товарищи — бойцы! И в городах, и в селах…») // Красная Армия. 1939. 20 сент.
* Вопросы и ответы («Эй, товарищи, ответьте…») // Комсомольская правда. 1939. 26 сент.
* Берегите трофеи («От нашей армии в испуге удирая…») // Красная Армия. 1939. 24 сент.
* Носители правды и культуры («В селе и в городе, куда ни посмотрите…») // Известия. 1939. 27 сент.
* Украина моя, Украина! («И в плену, и в неволе была ты…») // Известия. 1939. 30 сент.; — То же / Музыка Дм. Покрасса;
* Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1939. № 24. С. 1 8—1 9: нот., ил. 
* Запевайте, хлопцы, песню: (Новые частушки-коломыйки) / Музыка Дм. Покрасса // Красная звезда. 1939. 2 окт.: нот.
* Ветер с запада несется (…) // Красная звезда. 1939. 9 окт.; Пионерская правда. 1939. 10 окт.
* Бабуся («Бабуся, бабуся, зачем тебя ночью…») / Музыка Д. Покрасса // Красная Армия. 1939. 5 окт.
* Первый митинг («На площади Тарнополя шел митинг…»); По городу идут советские войска (…) // Красная Армия. 1939. 6 окт.
* На окраине города («Старик еврей в убогом котелке…») // Красная Армия. 1939. 9 окт.
* Пан и Ян («Жил в поместье важный пан…») // Красная Армия. 1939. 14 окт.
* Золотился тихий вечер (…) // Красная Армия. 1939. 15 окт.
* У гробницы Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Красная Армия. 1939. 16 окт.
* Ивану Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…») // Правда. 1939. 18 окт.
* У гробницы Ивана Франко («Ты слышишь, у твоей гробницы…»); Адаму Мицкевичу («Друг Пушкина! Любимец граций!..») // Сов. Украина. 1939. 18 окт. Разговор по душам («Я понимаю, что вам не легко…») // Красная Армия. 1939. 20 окт.
* «Друг трудовых людей всего света…» // Совветская Украина. 1939. 27 окт.
* Никому не позволим украинскую землю топтать («Над свободным селом и над полем…») // Тихоокеанская звезда. 1939. 7 нояб.
* Праздничная комсомольская («Товарищи, подруги — хозяева страны…») // Вологодский комсомолец. 1939. 7 нояб.
* Боевая конная («Запоем, друзья, о Первой конной…») // Комсомольская правда. 1939. 20 нояб.
* Путь геройской конницы («Путь геройской конницы вьюга порошила…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс // Красная звезда. 1939. 18 нояб.: нот.
* Конармейские песни Украинского фронта: За любимым командиром («По-над Збручем, по-над Збручем…»); Золотился тихий вечер:  (Лирическая) (…) // Литературная газета. 1939. 20 нояб.
* Прощание с фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») // Литературная газета. 1939. 26 нояб.
* Велик народный гнев и ярость велика («Кровавые шуты! Довольно вам кривляться…») // Известия. 1939. 29 нояб.
* Расплаты близок час! («Прекрасна мудрости исполненная речь…») // Известия. 1939. 30 нояб.
* За любимым командармом: (Песня о С. К. Тимошенко) («По-над Збручем, по-над Збручем…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 21. С. 6: ил., нот.
* Прощание с Украинским фронтом («Прощайте, прощайте, друзья фронтовые…») / Музыка Дм. Покрасса // Красноармеец. 1939. № 22. С. 15: портр., нот.
* Вперед, на помощь братьям («Товарищи, — вперед! О помощи вас просит…») // Красный Балтийский флот. 1939. 2 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…»); Исправьте голос, товарищ Военторг! («Герои бьют врага на суше и на море…») // Красный Балтийский флот. 1939. 4 дек.
* Жаркий день боевой («Над Кронштадтом метель и на море шуга…») // Известия. 1939. 5 дек.
* Ты не прячься, «Ваня-Маня» (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 5 дек.
* Один из многих («Я снова рапорт вам пишу…»); Брехня («Видно, плохо белой своре…») // Красный Балтийский флот.
* 1939. 6 дек.
* Старая погудка на новый лад («Красный флот смеется…») // Красный Балтийский флот. 1939. 7 дек.
* Краснофлотские шутки-прибаутки для веселой минутки: Мины разные бывают («Эй, гадюки-белофинны…»); Объявление («Здоровье стало слабо…») // Красный Балтийский флот. 1939. 8 дек.
* Рассказ пулеметчика («— Не один свалился финн…»); Хорошее правило («У торпедных катеров…») // Красный Балтийский флот. 1939. 9 дек.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Красный Балтийский флот. 1939. 10 дек.
* Разговор («Подслушал я, как спорят два балтийца…») // Красный Балтийский флот. 1939. 11 дек. 
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Красный Балтийский флот. 1939. 14 дек.
* О нем, как о живом… («Простой — как будто без затей…») // Бурят.-Монг. правда. 1939. 15 дек.; Большевистская смена. Новосибирск, 1939. 16 дек.
* Рапорт балтийцев матери-природе о ясной погоде («— Мать-природа, мать-природа…») // Красный Балтийский флот. 1939. 15 дек.
* Проснитесь, Наркомсвязь! («Герой-моряк письмо отправить рад…») // Красный Балтийский флот. 1939. 17 дек.
* Поддержим честь страны большевиков! («На кораблях — горячие собранья…») // Красный Балтийский флот. 1939. 18 дек.
* Его портрет («Товарищ! Пройдем по земле советской…») // Красногвардеец: Спец. номер, посвящ. выборам в мест. Советы депутатов трудящихся. Л., 1939. 21 дек.
* Как ты работаешь, товарищ? («Героев много есть и еще больше будет…») // Красный Балтийский флот. 1939. 25 дек.
* Подлодки-«малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Красный Балтийский флот. 1939. 26 дек.
* Нам, балтийцам, нет преграды! («Мастера мы на все руки…») // Красный Балтийский флот. 1939. 27 дек.
* Наши герои («Мы о героях слышали, читали…») // Красный Балтийский флот. 28 дек.
* В походе («Холодное небо, большая луна…») // Красный Балтийский флот. 1939. 29 дек.
* Привет героям («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…») // Красный флот. 1940. 14 янв.
* Привет героям! («Мы с бою жизнь берем: кипим, воюем, строим…»); В небесной канцелярии («В канцелярии у бога…») / Рис. Л. Самойлова! // Красный Балтийский флот. 1940. 14 янв.
* Песенка о «щуке» («Веселей летите, звуки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 16 янв.
* Бесстрашным — слава, храбрым — честь! («Пусть крепкое рукопожатье…») // Красный Балтийский флот. 1940. 17 янв.
* Ружье береги! Береги сапоги! («— Из ржавой винтовки стрелять нелегко…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 янв.
* Ястребиная песнь («Ой ты, ястреб-ястребочек…») // Красный Балтийский флот. 1940. 24 янв.
* Гавасья жизнь («Открыв холуйский свой лабаз…») // Красный Балтийский флот. 1940. 29 янв. 
* По небу полуночи ангел летел (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 30 янв.
* Гимн партии большевиков («Страны небывалой свободные дети…») / Музыка А. Александрова // Политпросветработа. 1940. № l. С. 56—58: нот.
* Песня канонерских лодок («Мы славно служили в гражданской войне…») // Знамя. 1940. № 1. С. 96.
* Балтийский моряк («Когда во флот он уходил…») // Красный Балтийский флот. 1940. l февр.; Литературная газета. 1940. 22 февр.
* «Финик», «финик», где ты был? (…) // Красный Балтийский флот. 1940. 3 февр.
* Медведь и комар: (Басня) («Комар медведю сел на лоб…»); Письмо в редакцию («Разрешите от Кронштадта…») // Красный Балтийский флот. 1940. 4 февр.
* Песня десантников («Мы, балтийцы, воевали…») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 февр.
* Подруга летчика («Тают беленькие точки…») // Красный Балтийский флот. 1940. 6 февр.; Красноармеец. 1940. № 12. С. 1: ил.
* О лодках подводных мы песню споем (…) // Правда. 1940. 8 февр.
* Отважные «малютки» («Под скромной и ласковой кличкой &quot;малютки&quot;…») // Известия. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…»); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…») // Красный Балтийский флот. 1940. 8 февр.
* Песня Балтики могучей («Поют корабли и поют самолеты…») // Красный флот. 1940. 10 февр.
* Точно… («Веселым и смелым балтийцем он был…») // Красный Балтийский флот. 1940. 10 февр.
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка Ю. Милютина // Красная флот. 1940. 17 февр.: нот.
* Два письма («Подводнику подруга…») // Красный Балтийский флот. 1940. l 9 февр.; Комсомольская правда. 1940. 23 апр.
* Балтийцы-лыжники («Стремительно проносится…») // Красный Балтийский флот. 1940. 20 февр.
* Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…») // Красный Балтийский флот. 1940. 21 февр.
* Пушки наших моряков («Артиллерия морская…») // Красный Балтийский флот. 1940. 22 февр.
* На Балтике родной («Мы о героях слышали, читали…») // Известия. 1940. 23 февр.
* Наш праздник («Сегодня песни звонкие…») // Красный Балтийский флот. 1940. 23 февр.
* Гиблое дело («Лицо искорежено…»); Белый бред («— Чей самолет?..»); Все ясно («Вот вам наглядная картина…») // Красный Балтийский флот. 1940. 25 февр.
* Скромные герои («Без пышных тостов и речей…») // Красный Балтийский флот. 1940. 26 февр.
* А как у нас с ремонтом? («Все веселей идут дела на фронте…») // Красный Балтийский флот. 1940. 27 февр.
* В дальний путь («В дальний путь идут корабли…») // Красный Балтийский флот. 1940. 2 марта.
* Моряки— народ любезный: (Частушки) // Красный Балтийский флот. 1940. 5 марта.
* Марш женской бригады («Идем, идем, веселые подруги…») // Вологодский комсомолец. 1940. 6 марта.
* Застольная-хлебосольная («Всем на диво нашей волей и трудом…») / Музыка Дан. и Дм. Покрасс; Рис. С. Расторгуева // Красноармеец. 1940. № 6. С. 10—11: нот., ил.
* Молитва Леона Блюма, Ситрина и прочих социал-предателей («Вознесем молитвы наши, братие!..») // Красный Балтийский флот. 1940. 5 апр.
* Пора домой, на море («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Красный Балтийский флот. 1940. 11 апр.
* Балтийские песни: Морские соколы («Как взовьются балтийские соколы…»); Пора домой, на море! («Прощай, мой друг! Пора в поход…») // Известия. 1940. 23 апр.
* Герои Балтики («Со всей моей страной спешу пожать я руки…») // Правда. 1940. 23 апр.; Красный Балтийский флот. 1940. l мая.
* «Я горжусь, что к штыку приравняли перо…» // Известия. 1940. 16 июня; Красный флот. 16 июня. В ст.: [Б.п.]. Вручение орденов и медалей Союза ССР. Подымем здравицу, товарищи! (…) // Правда. 1940. 30 июня.
* Привет от друга («Пусть встречает вас заботой и любовью…») // Московский комсомолец. 1940. 2 июля.
* Сила молодая («Легкими шагами…») / Музыка А. Новикова // Комсомольская правда. 1940. 18 июля: нот.
* Песня физкультурников («Споем, товарищи, споем…») // Правда. 1940. 22 июля. 
* В дальний путь идут корабли (…); Песня о Цусиме: Из фильма «Моряки» («В Цусимском проливе далеком…») // Литературная газета. 1940. 28 июля.
* Краснофлотская веселая («Кто вы такие, товарищи, скажите?..») // Известия. 1940. 28 июля
* Мы в море уходим («Сурово и грозно эскадра идет…») // Новая жизнь. Острогожск, 1940. 28 июля.
* Песня морского десанта («Мы, балтийцы, воевали…») // Московский комсомолец. 1940. 28 июля.
* Запевай-ка, краснофлотский наш народ! (…) // Красноармеец. 1940. № 13/14. С. 25.
* Золотился тихий вечер (…) // Крестьянка. 1940. № 13/14. С. 26.
* Крылатые рыцари («Я замечал, что все — колхозник и шахтер…») // Известия. 1940. 18 авг.
* Ой ты, ястреб-ястребочек!: (Песня истребителей) (…); Три воздушных храбреца («Три балтийца, три героя…»); Боевой орленок («Молодой стрелок-радист…») // Огонек. 1940. № 23. С. 2.
* Белый «чижик» («Белый &quot;чижик&quot;, где ты был?..») / Рис. Е. Ведерникова // Красноармеец. 1940. № 15. С. 31.
* «Друг Пушкина, любимец граций…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 25. С. 3.
* Краснофлотский марш: «Мы в море уходим» («Сурово и грозно эскадра идет…») / Музыка Ю. Хайта // Политпросветработа. 1940. № 9. С. 57-58: нот.
* Песня об украинском походе («Споемте, споемте, друзья фронтовые…») // Крестьянка. 1940. № 18. 2-я С. обл.: ил.
* Оружье героев («Одним досталась честь в отчаянном бою…») // Известия. 1940. 29 окт.
* Чудесный лозунг («Есть лозунги, звучащие, как стих…») // Известия. 1940. 7 нояб.
* «Блестят новогодние елки в столице…» // Иллюстрированная газета. 1940. № 32. С. 1.
* Последняя буква алфавита («Скрывая в себе пуды динамита…») // Известия. 1940. 17 дек.
* «Шумят плодородные степи…» // Белозер. колхозник. Белозерск (Вологод. обл.). 1940. 21 дек.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») / Рис. А. Шульца // Красноармеец. 1940. № 23/24. С. 31. 
* Боевая краснофлотская («Кто на свете всех звонче смеется…») / Музыка В. Мурадели // Пять песен Военно-Морского Флота: Для пения с ф-п. М., 1940. С. 12-1 6: нот.
* Работать, жить, побеждать — как он! («Для нас имя Ленина, символ жизни…») // Известия. 1941. 22 янв.
* Празднование юбилея училища им. Фрунзе: Речь поэта-орденоносца… на торжеств. собрании, посвящ. 240-летнему юбилею уч—ща им. Фрунзе («Товарищи! В день годовщины вашей…») // Красный флот. 1941. 28 янв.
* На лыжи! На лыжи! («На сверкающих просторах…») // Известия. 1941. 2 февр.
* Ворошиловская здравица («Песней благородною…») / Музыка Е. Петунина // Известия. 1941. 4 февр.: нот.
* Армии Красной сыны… («Эй! Веселей запевайте вы, соколы…») // Краснозвездный бал: Листовка-бюллетень на общегородском балу во Дворце культуры ВЦСПС в честь XXIII годовщины Красной Армии. 1941. 23 февр.
* Марш танкистов («Идут наши танки железной стеной…») // Крестьянка. 1941. № 3. 2-я С. обл.: ил.
* Как вернее бить врагов («Ну-ка, песня боевая…») / Музыка С. Чернецкого // Красная звезда. 1941. 16 марта: нот.
* День весны человечьей: (Первомайский фельетон) («Пускай у весенних деревьев кудри…») // Огонек. 1941. № 12. С. 11.</text>
      <sha1>m8m9y9747v6i1mzau4z0yb0mgb89c5j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/30</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1223717</id>
    <revision>
      <id>5728190</id>
      <parentid>5726204</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728190</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="31567" sha1="0yg2p0awj4nfn4r3s77adrb8tef974v" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Основы и корни: двух-, трех- и четырехсогласные
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}
{{heading|25|ЧАСТЬ ВТОРАЯ}}
{{heading|25|Морфология, или части речи}}

{{GHGpar-heading|30|Основы и корни: двух-, трех- и четырехсогласные&lt;ref&gt;По вопросам, обсуждаемых здесь, ср. библиографию в начале {{GHGpar|79}}.&lt;/ref&gt;}}

{{GHGmargin-letter|30|a}}
'''1.''' Основы слов в иврите, как и в других семитских языках, отличаются тем, что в подавляющем большинстве случаев состоят из трех согласных. Основное значение слова определяется этими согласными, тогда как различные видоизменения смысла выражаются главным образом изменениями гласных, напр. {{GHGheb|text=עמק|translate=он был глубоким}} ({{GHGheb|text=עָמַק}} или {{GHGheb|text=עָמֹק}}; 3 л. ед. ч. perf. не встречается), {{GHGheb|text=עָמֹ֫ק|translate=глубокий}}, {{GHGheb|text=עֹ֫מֶק|translate=глубина}}, {{GHGheb|text=עֵ֫מֶק|translate=долина}}. Такая основа может выступать как в глагольной, так и в именной форме, и в языке обычно представлены оба типа, напр. {{GHGheb|text=זָרַע|translate=он посеял}}, {{GHGheb|text=זֶ֫רַע|translate=семя}}; {{GHGheb|text=חָכַם|translate=он был мудрым}}, {{GHGheb|text=חָכָם|translate=мудрец}}. Однако для практических целей издавна было принято считать основой 3 л. ед. ч. perf. Qal (см. {{GHGpar|43}}), поскольку это одна из простейших глагольных форм, не содержащая словообразовательных элементов. Эту основу имеют не только другие глагольные формы, но также именные формы и большое число служебных слов, образованных от имен: напр. {{GHGheb|text=קָדַשׁ|translate=был святым}}, {{GHGheb|text=קֹ֫דֶשׁ|translate=святость}}, {{GHGheb|text=קָדוֹשׁ|translate=святой}}.

{{GHGmargin-letter|30|b}}
Иногда в дошедшем до нас состоянии языка представлена только глагольная основа, без соответствующей именной формы, напр. {{GHGheb|text=סָקַל|translate=забрасывать камнями}}, {{GHGheb|text=נָהַק|translate=реветь}}; и наоборот, иногда имеется имя без соответствующего глагола, напр. {{GHGheb|text=אֶ֫בֶן|translate=камень}}, {{GHGheb|text=נֶ֫גֶב|translate=юг}}. Однако, поскольку именные или глагольные основы, не засвидетельствованные в библейском иврите, обычно встречаются в одном или нескольких других семитских языках, можно предположить, что, как правило, иврит, когда он был живым языком, также обладал ими. Так, арабская глагольная основа أَبِنَ ''ʾăbĭnă'' «становиться плотным, твердым»&lt;ref&gt;Такое значение в доступных нам классических арабских словарях подтвердить не удалось. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; соответствует {{GHGheb|text=אֶ֫בֶן}}, а арамейский глагол ''n&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;gab'' «быть сухим» — {{GHGheb|text=נֶ֫גֶב}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|30|c}}
Замечание 1. Еврейские грамматики называют основу (т. е. 3 л. ед. ч. perf. Qal) {{GHGheb|text=שֹׁ֫רֶשׁ|translate=корень}}. Вслед за ними среди христианских грамматиков распространилось обыкновение называть основу ''radix'' «корень», а три ее согласные — ''litterae radicales'' «корневыми буквами», в отличие от ''litterae serviles''  — «служебных» букв. О правильном употреблении термина {{GHGterm|корень}} см. {{GHGpar|30|g|nonumber=1}}.

{{GHGmargin-letter|30|d}}
Замечание 2. Другие называют корнем три корневые согласные, имея в виду, что корень, рассматриваемый как лишенный гласных и потому непроизносимый, представляет собой общий фундамент для произошедших от него глагольных и именных основ, подобно тому как у растений — откуда и был заимствован этот термин — ствол (нем. ''Stamm'' «ствол, основа») вырастает из невидимого корня, напр.

{| style=&quot;text-align:center&quot;
|Корень: {{GHGheb|text=מלך}}, абстрактное понятие «царствования»
|}

{| style=&quot;text-align:center; width:95%&quot; cellspacing=&quot;0&quot; cellpadding=&quot;0&quot; border=&quot;0&quot;
|-valign=&quot;top&quot;
| Глагольная основа, {{GHGheb|text=מָלַךְ|translate=царствовал}}.
|  
| Именная основа, {{GHGheb|text=מֶ֫לֶךְ|translate=царь}}.
|}

Однако для исторического исследования языка эта гипотеза о непроизносимых корнях с абстрактным значением ничего не дает. Более того, термин {{GHGterm|корень}} в том смысле, в каком его обычно понимают лингвисты, неприменим к семитской трехсогласной основе (см. {{GHGpar|30|f|nonumber=1}}).&lt;ref&gt;Cf. Philippi, {{GHGcite|title=Der Grundstamm des starken Verbums}} в {{GHGcite|title=Morgenländische Forschungen}}, Lpz. 1875, pp. 69–106.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|30|e}}
Замечание 3. Форма 3 л. ед. ч. perf. Qal, которая, как было сказано выше, и в лексикографии, и в грамматике обычно приводится как базовая, в иврите, как правило, двусложна, напр. {{GHGheb|text=קָטַל}}. Согласно традиционному объяснению, односложные формы возникали только в результате слияния: в основах со слабым средним согласным ({{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}}), напр. {{GHGheb|text=קָם}} из {{GHGpron|qăwăm}}, или в основах с одинаковыми вторым и третьим согласными, напр. {{GHGheb|text=צַר}} наряду с {{GHGheb|text=צָרַר}} (но см. ниже, {{GHGpar|67||doublesign=1}} и {{GHGpar|72|nosign=1}}). Сами же двусложные формы, несомненно, возникли вследствие утраты конечного гласного в трехсложных формах, напр. {{GHGheb|text=קָטַל}} из {{GHGpron|qătălă}} (так в литературном арабском).
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|30|f}}
'''2.''' Закон трехсогласной основы, действующий как в семитских языках вообще, так и в иврите в частности, господствует в образовании глаголов и имен, так что язык иногда даже прибегает к искусственным приемам, чтобы придать односложным основам вид трехсогласных, напр. {{GHGheb|text=שֶׁ֫בֶת}} как сопряженный инфинитив глаголов {{GHGheb|text=פ״ו}}; см. {{GHGpar|69|b}}. И наоборот, такие имена, как {{GHGheb|text=אָב|translate=отец}}, {{GHGheb|text=אֵם|translate=мать}}, {{GHGheb|text=אָח|translate=брат}}, которые прежде все считались изначально односложными ({{GHGterm|nomina primitiva}}), могли, по крайней мере в некоторых случаях, происходить от усеченной трехсогласной основы.

{{GHGmargin-letter|30|g}}
С другой стороны, большое количество существующих в языке трехсогласных основ на самом деле указывает на первоначальную двухсогласную основу, которую с полным правом следует называть {{GHGterm|корнем}} (''radix primaria, bilitteralis''), поскольку она, как правило, является исходным пунктом для нескольких трехсогласных модификаций одного и того же основного понятия. Хотя сами по себе такие корни непроизносимы, их принято произносить, вставляя ''ă'' между двумя согласными, и обозначать на письме знаком √, напр. √{{GHGheb|text=כר}} как корень {{GHGheb|text=כָּרַר}}, {{GHGheb|text=כָּרָה}}, {{GHGheb|text=כּוּר}} и {{GHGheb|text=אָכַר}}. Сведение основы к корню может быть надежно осуществлено для основ с одним слабым и двумя сильными согласными или с одинаковыми вторым и третьим согласными. Так, например, основы {{GHGheb|text=דָּכַךְ}}, {{GHGheb|text=דּוּךְ}}, {{GHGheb|text=דָּכָא}} и {{GHGheb|text=דָּכָה}} все могут быть сведены к идее ''ударять, дробить'', а их общий корень, очевидно, образуют два сильных согласных {{GHGheb|text=דך|pron=dakh}}. Однако очень часто образование основы из корня происходит посредством добавления сильного согласного, особенно, как представляется, сибилянта, плавного или гортанного.&lt;ref&gt;Мнение о том, что ''все'' трехсогласные основы происходят от двухсогласных (как у König, {{GHGcite|title=Lehrg.}} II, 1, 370; M. Lambert в исследованиях, посвященных А. Когуту (A. Kohut), Berl. 1897, p. 354 ff.), не может быть надежно доказано.&lt;/ref&gt; Наконец, дальнейшие видоизменения одного и того же корня могут происходить в тех случаях, когда либо согласные корня, либо добавленный согласный изменяются согласно фонетическим законам в родственные им звуки (см. примеры ниже). Обычно такие изменения сопровождаются изменением значения.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|30|h}}
Примеры: от корня {{GHGheb|text=קץ}} — несомненно ономатопоэтического, т. е. звукоподражательного, — представляющего основное понятие ''отделения, разрезания'', непосредственно происходят: {{GHGheb|text=קצץ}} и {{GHGheb|text=קצה|translate=отделять, отрезать}}; последнее также в переносном смысле — «разрешать, судить» (откуда {{GHGheb|text=קָצִין}}, араб. قَاضٍ «судья», ''qâḍi''); далее, {{GHGheb|text=קָצַב|translate=отрезать, рубить}}, {{GHGheb|text=קָצַף|translate=рвать, ломать}}&lt;ref&gt;Здесь {{GHGheb|text=קָצַף}} приведено, по-видимому, не в его обычном библейском значении «гневаться», а как этимологическое сопоставление в ряду основ от √{{GHGheb|text=קץ}} со значением резания, отсечения и ломания; ср. араб. قَصَفَ «ломать».&lt;/ref&gt;, {{GHGheb|text=קָצַע|translate=нарезать}}, {{GHGheb|text=קָצַר|translate=отрезать, жать}}. С дентальным на месте сибилянта: {{GHGheb|text=קט}}, {{GHGheb|text=קד}}, откуда {{GHGheb|text=קָטַב|translate=резать, портить}}, {{GHGheb|text=קָטַל|translate=убивать}}, {{GHGheb|text=קָטַף|translate=отрывать, срывать}}. При дальнейшем ослаблении корень переходит в {{GHGheb|text=כס}}, откуда {{GHGheb|text=כָּסַח|translate=отрезать}} и {{GHGheb|text=כָּסַם|translate=отстригать}}; ср. также {{GHGheb|text=נכס}} сир. «убивать, приносить в жертву». При наибольшем ослаблении появляются {{GHGheb|text=גז}} и {{GHGheb|text=גד}}: {{GHGheb|text=גָּזַז|translate=отрезать, стричь}}; {{GHGheb|text=גָּזָה|translate=тесать камни}}; {{GHGheb|text=גּוּז}}, {{GHGheb|text=גָּזַם}}, {{GHGheb|text=גָּזַע}}, {{GHGheb|text=גָּזַל}}, {{GHGheb|text=גָּזַר|translate=срубать, отрезать, срывать, обгладывать}}; подобно этому {{GHGheb|text=גָּדַד|translate=срубать}}, {{GHGheb|text=גָּדַע|translate=отделять}}; ср. также {{GHGheb|text=גָּדָה}}, {{GHGheb|text=גָּדַף}}, {{GHGheb|text=גָּדַר}}. С этим корнем родственен также ряд основ, которые вместо палатального начинаются с гортанного ({{GHGheb|text=ח}}), напр. {{GHGheb|text=חָדַד|translate=заострять}}; ср. также {{GHGheb|text=חדל}}, {{GHGheb|text=חדק}}, {{GHGheb|text=חדר}}, {{GHGheb|text=חדשׁ}}, и далее {{GHGheb|text=חוּס}}, {{GHGheb|text=חוּץ}}, {{GHGheb|text=חזה}}, {{GHGheb|text=חזז}}, {{GHGheb|text=חטב}}, {{GHGheb|text=חטט}}, {{GHGheb|text=חטף}}, {{GHGheb|text=חסל}}, {{GHGheb|text=חסם}}, {{GHGheb|text=חסף}}, {{GHGheb|text=חצב}}, {{GHGheb|text=חצה}}, {{GHGheb|text=חצץ}}, {{GHGheb|text=חצר}} в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}.

Корень {{GHGheb|text=הם}} отражает звук жужжания, производимый закрытым ртом (μύω); отсюда {{GHGheb|text=הָמַם}}, {{GHGheb|text=הוּם}}, {{GHGheb|text=הָמָה}}, {{GHGheb|text=(נָאַם) נָהַם}}, араб. هَمْهَمَ «гудеть, мычать, бормотать», ''hámhama'', и т. д.

В качестве примеров производных от корня {{GHGheb|text=רע}} ср. основы {{GHGheb|text=רָעַד}}, {{GHGheb|text=רָעַל}}, {{GHGheb|text=רָעַם}}, {{GHGheb|text=רָעַע}}, {{GHGheb|text=רָעַץ}}, {{GHGheb|text=רָעַשׁ}}. Не менее многочисленны производные от корня {{GHGheb|text=בר}} ({{GHGheb|text=פר}}, {{GHGheb|text=פל}}) и множество других.&lt;ref&gt;Ср. интересное исследование семитских корней QR, KR, XR у P. Haupt в {{GHGcite|title=Amer. Journ. of Languages and Literatures}}, XXIII, 3 (1907), p. 241 ff.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|30|i}}
Более детальное рассмотрение приводит к следующим наблюдениям:

''a'') Эти корни являются чистой абстракцией от основ и, в отличие от самих основ, самостоятельно не употребляются. Скорее, они представляют собой скрытые зачатки (''semina'') основ, реально употребляющихся в языке. Тем не менее иногда такие основы предстают в настолько краткой форме, что состоят только из элементов корня, напр. {{GHGheb|text=תַּם|translate=закончиться}}, {{GHGheb|text=קַל|translate=легкий}}. Установление корня и его значения, как бы трудно и ненадежно оно ни было, имеет большое значение для лексикографии. Совершенно иной и весьма спорный вопрос — существовал ли когда-либо в развитии семитских языков период, когда чисто двухсогласные корни, в изолированном состоянии или с присоединенными флексиями, служили для выражения мысли. В таком случае пришлось бы допустить, что первоначально язык обходился крайне малым числом основных понятий. Более тонкие смысловые оттенки стали передаваться лишь позднее — за счет добавления новых звуков к первоначально кратким корням. Как бы то ни было, этот переходный процесс должен был происходить на этапе языкового развития, целиком лежащем вне нашего рассмотрения. В лучшем случае исторически может быть подтверждено только постепенное увеличение числа основ вследствие фонетических изменений (см. ниже).

{{GHGmargin-letter|30|k}}
''b'') Многие из этих односложных слов явно звукоподражательны и в ряде случаев совпадают с корнями сходного значения в индогерманских языках ({{GHGpar|1|h}}). О других же корнях прямо засвидетельствовано, что семитское языковое сознание воспринимало их как ономатопоэтические, тогда как индогерманское языковое чутье не позволяло распознать в них какое-либо звукоподражание.

{{GHGmargin-letter|30|l}}
''c'') Основы с более твердыми, сильными согласными ({{GHGpar|6|r}}) в большинстве случаев, по-видимому, следует считать более древними; ряд более поздних основ мог образоваться из них вследствие перехода к менее твердым согласным. Ср. {{GHGheb|text=פזר}} и {{GHGheb|text=בזר}}, {{GHGheb|text=צחק}} и {{GHGheb|text=שׂחק}}, {{GHGheb|text=צעק}} и {{GHGheb|text=זעק}}, {{GHGheb|text=עלץ}} и {{GHGheb|text=עלז}}, {{GHGheb|text=עלס}}; {{GHGheb|text=רקק}} и {{GHGheb|text=רכךְ}}. Отдельно следует отметить почти повсеместный переход начального {{GHGheb|text=ו}} в {{GHGheb|text=י}}. Однако в других случаях более твердые основы были лишь в позднейший период заимствованы из арамейского, напр. {{GHGheb|text=טעה}}, ивр. {{GHGheb|text=תעה}}. Наконец, во многих случаях более и менее сильные основы могли первоначально быть взаимозаменяемыми, а позднее нередко, благодаря своего рода звуковой окраске, стали различать более и менее интенсивное действие; см. выше {{GHGheb|text=קצץ|translate=отрезать}}, {{GHGheb|text=גזז|translate=стричь}} и т. д.

{{GHGmargin-letter|30|m}}
''d'') Если два согласных образуют корень, то они, как правило, либо оба эмфатические, либо оба средней твердости, либо оба слабые, напр. {{GHGheb|text=קץ}}, {{GHGheb|text=קט}}, {{GHGheb|text=כס}}, {{GHGheb|text=גז}}, {{GHGheb|text=גד}}; но не {{GHGheb|text=כץ}}, {{GHGheb|text=גץ}}, {{GHGheb|text=גט}}, {{GHGheb|text=גס}}, {{GHGheb|text=קז}}. В трехсогласных основах первый и второй согласные обязательно различны. Кажущиеся исключения возникают либо вследствие удвоения корня, напр. {{GHGheb|text=דדה}} ({{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=42|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=38|verse=15}}), араб. دأدأ ({{GHGheb|text=דאדא}}), либо по другим причинам; см., напр., {{GHGheb|text=בבּה}} в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}. Первый и третий согласные совпадают очень редко, за исключением основ со слабым средним согласным средним {{GHGheb|text=ו}} или {{GHGheb|text=י}}, напр. {{GHGheb|text=נון}}, {{GHGheb|text=צוץ}}; ср., однако, {{GHGheb|text=נגן}}, {{GHGheb|text=נתן}}, {{GHGheb|text=שׁמשׁ}}, {{GHGheb|text=שׁרשׁ}}. По поводу {{GHGheb|text=עלע}} {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=39|verse=30}} см. {{GHGpar|55|f}}. Второй и третий согласные, напротив, совпадают очень часто; см. {{GHGpar|67}}.&lt;ref&gt;Согласные, не встречающиеся вместе в корнях и основах, называются ''несовместимыми'' (''incompatibiles''). Главным образом это согласные, принадлежащие одному классу, напр. {{GHGheb|text=גכ‍}}, {{GHGheb|text=גק}}, {{GHGheb|text=כק}}, {{GHGheb|text=דט}}, {{GHGheb|text=תט}}, {{GHGheb|text=בף}}, {{GHGheb|text=מף}}, {{GHGheb|text=זד}}, {{GHGheb|text=זס}}, {{GHGheb|text=זץ}}, {{GHGheb|text=צס}}, {{GHGheb|text=אע}}, {{GHGheb|text=חע}} и т. д., а также те же сочетания в обратном порядке.&lt;/ref&gt;

{{GHGmargin-letter|30|n}}
''e'') Ослабление, упомянутое в {{GHGpar|30|l|nonumber=1}}, иногда заходит настолько далеко, что сильные согласные, особенно в середине основы, переходят в гласные; ср. {{GHGpar|19|o}} и {{GHGheb|text=עֲזָאזֵל}} {{GHGbible-ref|book=Lv|chapter=16|verse=8}} ff., если только это слово действительно происходит из {{GHGheb|text=עֲזַלְזֵל}}.

{{GHGmargin-letter|30|o}}
''f'') В некоторых случаях, когда трехсогласные основы не удается надежно свести к двухсогласному корню, можно предположить слияние двух корней — простой способ выразить более сложное понятие.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|30|p}}
'''3.''' Четырехсогласные, а в именах даже пятисогласные&lt;ref&gt;В иврите они сравнительно редки, но их гораздо больше в других семитских языках, особенно в эфиопском.&lt;/ref&gt; основы являются вторичными образованиями. Они возникают путем расширения трехсогласных основ: ''a'') добавлением четвертого согласного основы; ''b'') в некоторых случаях, возможно, путем соединения и слияния двух трехсогласных основ; таким образом образуются даже пятисогласные основы. Основы, образованные путем удвоения двухсогласного корня или редупликации одного либо двух из трех согласных основы, напр. {{GHGheb|text=כִּלְכֵּל}} от {{GHGheb|text=כול}} или {{GHGheb|text=כיל}}, {{GHGheb|text=סְחַרְחַר}} от {{GHGheb|text=סחר}}, обычно считаются не четырех- или, соответственно, пятисогласными основами, а формами спряжения ({{GHGpar|55}}). Несколько слов, образованных с помощью префикса {{GHGheb|text=שׁ}}, напр. {{GHGheb|text=שַׁלְהֶ֫בֶת|translate=пламя}} от {{GHGheb|text=לָהַב}}, соответствуют арамейскому биньяну ''Šaphʿēl'', ср. {{GHGheb|text=שַׁלְהֵב}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|30|q}}
Замечание к ''a''). Между первым и вторым согласными корня особенно часто вставляются согласные ''r'' и ''l'', напр. {{GHGheb|text=כָּסַם}}, {{GHGheb|text=כִּרְסֵם|translate=обгладывать}}; {{GHGheb|text=שַׁרְבִּיט}} = {{GHGheb|text=שֵׁ֫בֶט|translate=скипетр}}. Вставка ''r'' особенно распространена в арамейском. Ср. также {{GHGheb|text=זַלְעָפָה|translate=зной}} от {{GHGheb|text=זָעַף|translate=пылать гневом}}, а также арам. {{GHGheb|text=עַרְגֵּל|translate=катить}} как расширение {{GHGheb|text=עַגֵּל}} в биньяне ''Paʿēl'', соответствующем ивр. {{GHGterm|Piʿēl}}. В латинском аналогичное расширение посредством ''n'' представлено в ''findo, scindo, tundo, jungo'' от ''fid, scid, tud, jug''.

В конце основы особенно часто встречаются расширения посредством {{GHGheb|text=ל}} и {{GHGheb|text=ן}}, напр. {{GHGheb|text=גַּרְזֶן|translate=топор}}, {{GHGheb|text=כַּרְמֶל|translate=садовая земля}} от {{GHGheb|text=כֶּ֫רֶם}}, {{GHGheb|text=גִּבְעֹל|translate=венчик}} от {{GHGheb|text=גָּבִיעַ|translate=кубок}}; ср. {{GHGpar|85}} XI.

{{GHGmargin-letter|30|r}}
Замечание к ''b''). Такие формы, как {{GHGheb|text=צְפַרְדֵּעַ|translate=лягушка}}, {{GHGheb|text=חֲבַצֶּ֫לֶת|translate=панкраций (растение)}}, {{GHGheb|text=צַלְמָוֶת|translate=тень смерти}}&lt;ref&gt;Так прямо у Nöldeke в {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1897, S. 183 ff.; однако, скорее всего, {{GHGheb|text=צַלְמוּת}} следует понимать как «мрак» от основы {{GHGheb|text=צלם}} [араб. ظَلِمَ о ночи: «темнеть, становиться темной», ''ẓalima''].&lt;/ref&gt; и др., долгое время считались составными, однако все такие объяснения ненадежны. Многие подобные слова, которые раньше пытались объяснить из иврита, оказались заимствованиями ({{GHGpar|1|i}}), и поэтому их уже не следует принимать во внимание.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|30|s}}
'''4.''' Особый класс образований, отличный от полностью развившихся трех- и четырехсогласных основ, составляют: ''a'') междометия ({{GHGpar|105}}), которые, будучи непосредственным подражанием природным звукам, не подчиняются обычным законам словообразования; ''b'') местоимения. Остается открытым вопрос, следует ли рассматривать их как искаженные остатки уже развившихся основ или как реликты того этапа развития языка, когда словообразование подчинялось иным законам. Во всяком случае, многочисленные особенности их образования&lt;ref&gt;См. Hupfeld, {{GHGcite|title=System der semitischen Demonstrativbildung und der damit zusammenhängenden Pronominal- und Partikelnbildung}} в {{GHGcite|title=Ztschr. f. d. Kunde des Morgenl.}}, Bd. II, 124 ff. 427 ff.&lt;/ref&gt; требуют специального рассмотрения ({{GHGpar|32|ff}}). С другой стороны, многие служебные слова — наречия, предлоги, союзы — по-видимому, возникли в иврите из полных основ, хотя во многих случаях они настолько сократились, что лежащую в их основе форму уже трудно распознать (см. {{GHGpar|99|ff}}).

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>0yg2p0awj4nfn4r3s77adrb8tef974v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Писатели на бенгальском языке</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1224116</id>
    <revision>
      <id>5728306</id>
      <parentid>5722496</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:37:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Удаление из [[Category:Бангладеш]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728306</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="169" sha1="efqulkaon3308bxm63bzan24an99kfg" xml:space="preserve">[[Категория:Писатели по языкам|Бенгальский]]
[[Категория:Индия]]
[[Категория:Бенгальский язык]]</text>
      <sha1>efqulkaon3308bxm63bzan24an99kfg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Бенгальский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1224117</id>
    <revision>
      <id>5728232</id>
      <parentid>5722497</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T20:12:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Перемещение из [[Category:Языки]] в [[Category:Языки по алфавиту]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]»</comment>
      <origin>5728232</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="131" sha1="9pvb0hyc74houtp9vpsvxcqmvnpydck" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Бангладеш]]
[[Категория:Индия]]</text>
      <sha1>9pvb0hyc74houtp9vpsvxcqmvnpydck</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/380</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1224514</id>
    <revision>
      <id>5728344</id>
      <parentid>5724382</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T21:51:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>викификация</comment>
      <origin>5728344</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1921" sha1="4vuur78mvem3bbw1z4fhcpf4rz1a3c4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{Dotted TOC|4. |Тропические чудеса|192}}
{{Dotted TOC|5. |Правда волнует команду|203}}
{{Dotted TOC|6. |Проверяем боевую подготовку|211}}
{{Dotted TOC|7. |Вести о Кровавом воскресении и моя неудача|218}}
{{Dotted TOC|8. |Разложение эскадры|226}}
{{Dotted TOC|9. |Цыпленок|234}}
{{Dotted TOC|10. |К братскому кладбищу|238}}

{{heading|14|Часть четвертая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть IV|Эскадра идёт дальше]]}}

{{Dotted TOC|1. |На просторе Индийского океана|247}}
{{Dotted TOC|2. |Тревога, а Бакланов забавляется|258}}
{{Dotted TOC|3. |Бухта Камранг|265}}
{{Dotted TOC|4. |Отчего бывает весело матросам|273}}
{{Dotted TOC|5. |Мысли на пасху|284}}
{{Dotted TOC|6. |Обед за борт!|289}}
{{Dotted TOC|7. |Спектакль трагикомедии|297}}
{{Dotted TOC|8. |Встречаем третью эскадру|302}}
{{Dotted TOC|9. |Матрос Бабушкин в исторической роли|310}}
{{Dotted TOC|10. |Гадания о курсе|322}}
{{Dotted TOC|11. |Через Корейский пролив|329}}
{{Dotted TOC|12. |Кто страшен Рожественскому|336}}
{{Dotted TOC|13. |Адмиральский вестовой|341}}
{{Dotted TOC|14. |Причуды командующего|350}}
{{Dotted TOC|15. |У ворот Цусимы|359}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Примечания автора|{{razr|Примечания автора}}]]|371}}
{{Dotted TOC||{{razr|&lt;s&gt;Примечания&lt;/s&gt;}}|&lt;s&gt;378&lt;/s&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4vuur78mvem3bbw1z4fhcpf4rz1a3c4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1224518</id>
    <revision>
      <id>5728345</id>
      <parentid>5726338</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:04:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>викификация</comment>
      <origin>5728345</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5890" sha1="1uelxjql992mn3hr6mwghxrefxp8g2j" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Алексей Силыч Новиков-Прибой
| НАЗВАНИЕ              = Цусима
| ЧАСТЬ                 = Поход
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Книга первая
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1932—1935
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = А. С. Новиков-Прибой |часть = |заглавие = Собрание сочинений в пяти томах |ссылка = https://imwerden.de/publ-12204 |место =М. |издательство =Правда |год =1963 |том =3 |страниц =388 |тираж=350 000}}
| ДРУГИЕВЕРСИИ          = {{Редакции|Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I|с ёфикацией}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга II|Книга вторая: Бой]]
| КАЧЕСТВО              = 5
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=&quot;2,4,5&quot; /&gt;

{{heading|26|Содержание}}
{{heading|25|Цусима}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Вместо предисловия|Вместо предисловия]]|5}}
{{heading|14|''Книга первая''}}
&lt;onlyinclude&gt;{{heading|24|Поход|x=0.5em}}
{{heading|14|Часть первая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть I|Под Андреевским флагом]]}}

{{Dotted TOC|1. |Я получаю назначение|27}}
{{Dotted TOC|2. |На новом корабле|33}}
{{Dotted TOC|3. |Разговор с боцманом|37}}
{{Dotted TOC|4. |Прощай, Кронштадт!|41}}
{{Dotted TOC|5. |Высочайший смотр|50}}
{{Dotted TOC|6. |Царь и кайзер|58}}
{{Dotted TOC|7. |Идем в Либаву|63}}
{{Dotted TOC|8. |Последняя ночь у родных берегов|69}}
{{Dotted TOC|9. |Далекий путь|76}}
{{Dotted TOC|10. |«Гулльский инцидент»|84}}

{{heading|14|Часть вторая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть II|Вокруг мыса Доброй Надежды]]}}

{{Dotted TOC|1. |Мои думы о флоте не закончены|93}}
{{Dotted TOC|2. |На положении арестованных|102}}
{{Dotted TOC|3. |За что бьют на войне|110}}
{{Dotted TOC|4. |Танжер. Я узнаю, что за мной следят|118}}
{{Dotted TOC|5. |Спускаемся к южным широтам|126}}
{{Dotted TOC|6. |Пересекаем экватор|134}}
{{Dotted TOC|7. |Западня не опасна, если о ней знаешь|142}}
{{Dotted TOC|8. |Наши офицеры|149}}
{{Dotted TOC|9. |Под ударами шторма|157}}

{{heading|14|Часть третья}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть III|Мадагаскар]]}}

{{Dotted TOC|1. |Природа улыбается, а душа скорбит|167}}
{{Dotted TOC|2. |Эскадры соединяются|176}}
{{Dotted TOC|3. |На рейде Носси-Бэ|184}}
{{Dotted TOC|4. |Тропические чудеса|192}}
{{Dotted TOC|5. |Правда волнует команду|203}}
{{Dotted TOC|6. |Проверяем боевую подготовку|211}}
{{Dotted TOC|7. |Вести о Кровавом воскресении и моя неудача|218}}
{{Dotted TOC|8. |Разложение эскадры|226}}
{{Dotted TOC|9. |Цыпленок|234}}
{{Dotted TOC|10. |К братскому кладбищу|238}}

{{heading|14|Часть четвертая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть IV|Эскадра идёт дальше]]}}

{{Dotted TOC|1. |На просторе Индийского океана|247}}
{{Dotted TOC|2. |Тревога, а Бакланов забавляется|258}}
{{Dotted TOC|3. |Бухта Камранг|265}}
{{Dotted TOC|4. |Отчего бывает весело матросам|273}}
{{Dotted TOC|5. |Мысли на пасху|284}}
{{Dotted TOC|6. |Обед за борт!|289}}
{{Dotted TOC|7. |Спектакль трагикомедии|297}}
{{Dotted TOC|8. |Встречаем третью эскадру|302}}
{{Dotted TOC|9. |Матрос Бабушкин в исторической роли|310}}
{{Dotted TOC|10. |Гадания о курсе|322}}
{{Dotted TOC|11. |Через Корейский пролив|329}}
{{Dotted TOC|12. |Кто страшен Рожественскому|336}}
{{Dotted TOC|13. |Адмиральский вестовой|341}}
{{Dotted TOC|14. |Причуды командующего|350}}
{{Dotted TOC|15. |У ворот Цусимы|359}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Примечания автора|{{razr|Примечания автора}}]]|371}}
{{Dotted TOC||{{razr|&lt;s&gt;Примечания&lt;/s&gt;}}|&lt;s&gt;378&lt;/s&gt;}}&lt;/onlyinclude&gt;
&lt;!-- [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга II|Книга вторая: Бой]]--&gt;

[[Категория:Алексей Силыч Новиков-Прибой]]
[[Категория:Русская проза]]
[[Категория:Романы]]
[[Категория:Цусима (Новиков-Прибой)]]</text>
      <sha1>1uelxjql992mn3hr6mwghxrefxp8g2j</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728346</id>
      <parentid>5728345</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:06:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728346</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5881" sha1="iysrdviljabk7cx8pfxh4wblmni19lx" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Алексей Силыч Новиков-Прибой
| НАЗВАНИЕ              = Цусима
| ЧАСТЬ                 = Поход
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Книга первая
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1932—1935
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = А. С. Новиков-Прибой |часть = |заглавие = Собрание сочинений в пяти томах |ссылка = https://imwerden.de/publ-12204 |место =М. |издательство =Правда |год =1963 |том =3 |страниц =388 |тираж=350 000}}
| ДРУГИЕВЕРСИИ          = {{Редакции|Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I|с ёфикацией}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга II|Книга вторая: Бой]]
| КАЧЕСТВО              = 5
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=&quot;2,4,5&quot; /&gt;

{{heading|26|Содержание}}
{{heading|25|Цусима}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Вместо предисловия|Вместо предисловия]]|5}}
{{heading|14|''Книга первая''}}
&lt;onlyinclude&gt;{{heading|24|Поход|x=0.5em}}
{{heading|14|Часть первая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть I|Под Андреевским флагом]]}}

{{Dotted TOC|1. |Я получаю назначение|27}}
{{Dotted TOC|2. |На новом корабле|33}}
{{Dotted TOC|3. |Разговор с боцманом|37}}
{{Dotted TOC|4. |Прощай, Кронштадт!|41}}
{{Dotted TOC|5. |Высочайший смотр|50}}
{{Dotted TOC|6. |Царь и кайзер|58}}
{{Dotted TOC|7. |Идем в Либаву|63}}
{{Dotted TOC|8. |Последняя ночь у родных берегов|69}}
{{Dotted TOC|9. |Далекий путь|76}}
{{Dotted TOC|10. |«Гулльский инцидент»|84}}

{{heading|14|Часть вторая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть II|Вокруг мыса Доброй Надежды]]}}

{{Dotted TOC|1. |Мои думы о флоте не закончены|93}}
{{Dotted TOC|2. |На положении арестованных|102}}
{{Dotted TOC|3. |За что бьют на войне|110}}
{{Dotted TOC|4. |Танжер. Я узнаю, что за мной следят|118}}
{{Dotted TOC|5. |Спускаемся к южным широтам|126}}
{{Dotted TOC|6. |Пересекаем экватор|134}}
{{Dotted TOC|7. |Западня не опасна, если о ней знаешь|142}}
{{Dotted TOC|8. |Наши офицеры|149}}
{{Dotted TOC|9. |Под ударами шторма|157}}

{{heading|14|Часть третья}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть III|Мадагаскар]]}}

{{Dotted TOC|1. |Природа улыбается, а душа скорбит|167}}
{{Dotted TOC|2. |Эскадры соединяются|176}}
{{Dotted TOC|3. |На рейде Носси-Бэ|184}}
{{Dotted TOC|4. |Тропические чудеса|192}}
{{Dotted TOC|5. |Правда волнует команду|203}}
{{Dotted TOC|6. |Проверяем боевую подготовку|211}}
{{Dotted TOC|7. |Вести о Кровавом воскресении и моя неудача|218}}
{{Dotted TOC|8. |Разложение эскадры|226}}
{{Dotted TOC|9. |Цыпленок|234}}
{{Dotted TOC|10. |К братскому кладбищу|238}}

{{heading|14|Часть четвертая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть IV|Эскадра идёт дальше]]}}

{{Dotted TOC|1. |На просторе Индийского океана|247}}
{{Dotted TOC|2. |Тревога, а Бакланов забавляется|258}}
{{Dotted TOC|3. |Бухта Камранг|265}}
{{Dotted TOC|4. |Отчего бывает весело матросам|273}}
{{Dotted TOC|5. |Мысли на пасху|284}}
{{Dotted TOC|6. |Обед за борт!|289}}
{{Dotted TOC|7. |Спектакль трагикомедии|297}}
{{Dotted TOC|8. |Встречаем третью эскадру|302}}
{{Dotted TOC|9. |Матрос Бабушкин в исторической роли|310}}
{{Dotted TOC|10. |Гадания о курсе|322}}
{{Dotted TOC|11. |Через Корейский пролив|329}}
{{Dotted TOC|12. |Кто страшен Рожественскому|336}}
{{Dotted TOC|13. |Адмиральский вестовой|341}}
{{Dotted TOC|14. |Причуды командующего|350}}
{{Dotted TOC|15. |У ворот Цусимы|359}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Примечания автора|Примечания автора]]|371}}
{{Dotted TOC||{{razr|&lt;s&gt;Примечания&lt;/s&gt;}}|&lt;s&gt;378&lt;/s&gt;}}&lt;/onlyinclude&gt;
&lt;!-- [[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга II|Книга вторая: Бой]]--&gt;

[[Категория:Алексей Силыч Новиков-Прибой]]
[[Категория:Русская проза]]
[[Категория:Романы]]
[[Категория:Цусима (Новиков-Прибой)]]</text>
      <sha1>iysrdviljabk7cx8pfxh4wblmni19lx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1224897</id>
    <revision>
      <id>5728349</id>
      <parentid>5726339</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:10:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>викификация</comment>
      <origin>5728349</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5933" sha1="fryml4pk3lg9yw56xojed3zo0ar11ah" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Алексей Силыч Новиков-Прибой
| НАЗВАНИЕ              = Цусима
| ЧАСТЬ                 = Поход
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Книга первая
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1932—1935
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = А. С. Новиков-Прибой |часть = |заглавие = Собрание сочинений в пяти томах |ссылка = https://imwerden.de/publ-12204 |место =М. |издательство =Правда |год =1963 |том =3 |страниц =388 |тираж=350 000}}
| ДРУГИЕВЕРСИИ          = {{Редакции|Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I|ориг. (без «ё»)}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга II|Книга вторая: Бой]]
| КАЧЕСТВО              = 5
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=&quot;2,4,5&quot; /&gt;

{{heading|26|Содержание}}
{{heading|25|Цусима}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Вместо предисловия|Вместо предисловия]]|5}}
{{heading|14|''Книга первая''}}
&lt;onlyinclude&gt;{{heading|24|Поход|x=0.5em}}
{{heading|14|Часть первая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть I|Под Андреевским флагом]]}}

{{Dotted TOC|1. |Я получаю назначение|27}}
{{Dotted TOC|2. |На новом корабле|33}}
{{Dotted TOC|3. |Разговор с боцманом|37}}
{{Dotted TOC|4. |Прощай, Кронштадт!|41}}
{{Dotted TOC|5. |Высочайший смотр|50}}
{{Dotted TOC|6. |Царь и кайзер|58}}
{{Dotted TOC|7. |Идём в Либаву|63}}
{{Dotted TOC|8. |Последняя ночь у родных берегов|69}}
{{Dotted TOC|9. |Далёкий путь|76}}
{{Dotted TOC|10. |«Гулльский инцидент»|84}}

{{heading|14|Часть вторая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть II|Вокруг мыса Доброй Надежды]]}}

{{Dotted TOC|1. |Мои думы о флоте не закончены|93}}
{{Dotted TOC|2. |На положении арестованных|102}}
{{Dotted TOC|3. |За что бьют на войне|110}}
{{Dotted TOC|4. |Танжер. Я узнаю, что за мной следят|118}}
{{Dotted TOC|5. |Спускаемся к южным широтам|126}}
{{Dotted TOC|6. |Пересекаем экватор|134}}
{{Dotted TOC|7. |Западня не опасна, если о ней знаешь|142}}
{{Dotted TOC|8. |Наши офицеры|149}}
{{Dotted TOC|9. |Под ударами шторма|157}}

{{heading|14|Часть третья}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть III|Мадагаскар]]}}

{{Dotted TOC|1. |Природа улыбается, а душа скорбит|167}}
{{Dotted TOC|2. |Эскадры соединяются|176}}
{{Dotted TOC|3. |На рейде Носси-Бэ|184}}
{{Dotted TOC|4. |Тропические чудеса|192}}
{{Dotted TOC|5. |Правда волнует команду|203}}
{{Dotted TOC|6. |Проверяем боевую подготовку|211}}
{{Dotted TOC|7. |Вести о Кровавом воскресении и моя неудача|218}}
{{Dotted TOC|8. |Разложение эскадры|226}}
{{Dotted TOC|9. |Цыплёнок|234}}
{{Dotted TOC|10. |К братскому кладбищу|238}}

{{heading|14|Часть четвёртая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть IV|Эскадра идёт дальше]]}}

{{Dotted TOC|1. |На просторе Индийского океана|247}}
{{Dotted TOC|2. |Тревога, а Бакланов забавляется|258}}
{{Dotted TOC|3. |Бухта Камранг|265}}
{{Dotted TOC|4. |Отчего бывает весело матросам|273}}
{{Dotted TOC|5. |Мысли на пасху|284}}
{{Dotted TOC|6. |Обед за борт!|289}}
{{Dotted TOC|7. |Спектакль трагикомедии|297}}
{{Dotted TOC|8. |Встречаем третью эскадру|302}}
{{Dotted TOC|9. |Матрос Бабушкин в исторической роли|310}}
{{Dotted TOC|10. |Гадания о курсе|322}}
{{Dotted TOC|11. |Через Корейский пролив|329}}
{{Dotted TOC|12. |Кто страшен Рожественскому|336}}
{{Dotted TOC|13. |Адмиральский вестовой|341}}
{{Dotted TOC|14. |Причуды командующего|350}}
{{Dotted TOC|15. |У ворот Цусимы|359}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Примечания автора|Примечания автора]]|371}}
{{Dotted TOC||{{razr|&lt;s&gt;Примечания&lt;/s&gt;}}|&lt;s&gt;378&lt;/s&gt;}}&lt;/onlyinclude&gt;
&lt;!-- [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга II|Книга вторая: Бой]]--&gt;

[[Категория:Алексей Силыч Новиков-Прибой]]
[[Категория:Русская проза]]
[[Категория:Романы]]
[[Категория:Цусима (Новиков-Прибой)]]</text>
      <sha1>fryml4pk3lg9yw56xojed3zo0ar11ah</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728350</id>
      <parentid>5728349</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:12:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Ё</comment>
      <origin>5728350</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5941" sha1="451ah2i1oiiopaycr35y5v7wul77vkg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Алексей Силыч Новиков-Прибой
| НАЗВАНИЕ              = Цусима
| ЧАСТЬ                 = Поход
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Книга первая
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1932—1935
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = А. С. Новиков-Прибой |часть = |заглавие = Собрание сочинений в пяти томах |ссылка = https://imwerden.de/publ-12204 |место =М. |издательство =Правда |год =1963 |том =3 |страниц =388 |тираж=350 000}}
| ДРУГИЕВЕРСИИ          = {{Редакции|Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I|ориг. (без «ё»)}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга II|Книга вторая: Бой]]
| КАЧЕСТВО              = 5
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=&quot;2,4,5&quot; /&gt;

{{heading|26|Содержание}}
{{heading|25|Цусима}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Вместо предисловия|Вместо предисловия]]|5}}
{{heading|14|''Книга первая''}}
&lt;onlyinclude&gt;{{heading|24|Поход|x=0.5em}}
{{heading|14|Часть первая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть I|Под Андреевским флагом]]}}

{{Dotted TOC|1. |Я получаю назначение|27}}
{{Dotted TOC|2. |На новом корабле|33}}
{{Dotted TOC|3. |Разговор с боцманом|37}}
{{Dotted TOC|4. |Прощай, Кронштадт!|41}}
{{Dotted TOC|5. |Высочайший смотр|50}}
{{Dotted TOC|6. |Царь и кайзер|58}}
{{Dotted TOC|7. |Идём в Либаву|63}}
{{Dotted TOC|8. |Последняя ночь у родных берегов|69}}
{{Dotted TOC|9. |Далёкий путь|76}}
{{Dotted TOC|10. |«Гулльский инцидент»|84}}

{{heading|14|Часть вторая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть II|Вокруг мыса Доброй Надежды]]}}

{{Dotted TOC|1. |Мои думы о флоте не закончены|93}}
{{Dotted TOC|2. |На положении арестованных|102}}
{{Dotted TOC|3. |За что бьют на войне|110}}
{{Dotted TOC|4. |Танжер. Я узнаю, что за мной следят|118}}
{{Dotted TOC|5. |Спускаемся к южным широтам|126}}
{{Dotted TOC|6. |Пересекаем экватор|134}}
{{Dotted TOC|7. |Западня не опасна, если о ней знаешь|142}}
{{Dotted TOC|8. |Наши офицеры|149}}
{{Dotted TOC|9. |Под ударами шторма|157}}

{{heading|14|Часть третья}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть III|Мадагаскар]]}}

{{Dotted TOC|1. |Природа улыбается, а душа скорбит|167}}
{{Dotted TOC|2. |Эскадры соединяются|176}}
{{Dotted TOC|3. |На рейде Носси-Бэ|184}}
{{Dotted TOC|4. |Тропические чудеса|192}}
{{Dotted TOC|5. |Правда волнует команду|203}}
{{Dotted TOC|6. |Проверяем боевую подготовку|211}}
{{Dotted TOC|7. |Вести о Кровавом воскресении и моя неудача|218}}
{{Dotted TOC|8. |Разложение эскадры|226}}
{{Dotted TOC|9. |Цыплёнок|234}}
{{Dotted TOC|10. |К братскому кладбищу|238}}

{{heading|14|Часть четвёртая}}
{{heading|24|[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть IV|Эскадра идёт дальше]]}}

{{Dotted TOC|1. |На просторе Индийского океана|247}}
{{Dotted TOC|2. |Тревога, а Бакланов забавляется|258}}
{{Dotted TOC|3. |Бухта Камранг|265}}
{{Dotted TOC|4. |Отчего бывает весело матросам|273}}
{{Dotted TOC|5. |Мысли на пасху|284}}
{{Dotted TOC|6. |Обед за борт!|289}}
{{Dotted TOC|7. |Спектакль трагикомедии|297}}
{{Dotted TOC|8. |Встречаем третью эскадру|302}}
{{Dotted TOC|9. |Матрос Бабушкин в исторической роли|310}}
{{Dotted TOC|10. |Гадания о курсе|322}}
{{Dotted TOC|11. |Через Корейский пролив|329}}
{{Dotted TOC|12. |Кто страшен Рожественскому|336}}
{{Dotted TOC|13. |Адмиральский вестовой|341}}
{{Dotted TOC|14. |Причуды командующего|350}}
{{Dotted TOC|15. |У ворот Цусимы|359}}
{{Dotted TOC||[[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Примечания автора|Примечания автора]]|371}}
{{Dotted TOC||{{razr|&lt;s&gt;Примечания&lt;/s&gt;}}|&lt;s&gt;378&lt;/s&gt;}}&lt;/onlyinclude&gt;
&lt;!-- [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга II|Книга вторая: Бой]]--&gt;

[[Категория:Алексей Силыч Новиков-Прибой]]
[[Категория:Русская проза]]
[[Категория:Романы]]
[[Категория:Цусима (Новиков-Прибой)]]</text>
      <sha1>451ah2i1oiiopaycr35y5v7wul77vkg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/31</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225032</id>
    <revision>
      <id>5728191</id>
      <parentid>5726225</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728191</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4492" sha1="9nqhpwqswt3qj0u3r7sjglfgdbirf07" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Формообразование
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|31|Формообразование}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
В качестве пособия для преподавателей еврейского языка в гимназиях следует особенно рекомендовать: P. Dörwald, {{GHGcite|title=Die Formenbildungsgesetze des Hebr.}}, Berl. &lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|31|a}}
'''1.''' Образование частей речи от основ, т. е. словообразование, и их флексия осуществляются двумя способами: ''a'') внутренним — путем изменения основы, особенно ее гласного состава; ''b'') внешним — путем присоединения дополнительных слогов в виде префиксов или суффиксов. Напротив, выражение грамматических отношений посредством особых слов — напр. сравнительной степени и некоторых падежных отношений в иврите — относится уже не к морфологии, а к синтаксису.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Внешнее образование, упомянутое в пункте ''b''), т. е. образование форм путем присоединения словообразовательных слогов, по-видимому, в целом представляет собой более древний способ; он встречается, например, в египетском. Однако другие группы языков, прежде всего семитские языки, очень рано наряду с ним стали широко использовать и внутреннее словообразование. В ранний период своего развития они проявили в этой области большую словообразовательную продуктивность, но в последующие эпохи она постепенно ослабевала, и язык все чаще был вынужден прибегать к синтаксическим перифразам. Сходное развитие наблюдается, например, в греческом языке, включая новогреческий, а также в латинском и возникших из него романских языках.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|31|b}}
'''2.''' В иврите сосуществуют оба эти способа формообразования. Внутреннее образование, основанное на изменении гласного состава, представлено очень широко: {{GHGheb|text=קָטַל}}, {{GHGheb|text=קָטֵל}}, {{GHGheb|text=קָטֹל}}; {{GHGheb|text=קִטֵּל}}, {{GHGheb|text=קֻטַּל}} и т. д. Во многих случаях оно сочетается с внешним образованием: {{GHGheb|text=הִתְקַטֵּל}}, {{GHGheb|text=הִקְטִיל}}, {{GHGheb|text=נִקְטַל}} и т. д. При этом сами внешние формообразовательные элементы также подвергаются внутренним изменениям, напр. {{GHGheb|text=הָתְקַטַּל}}, {{GHGheb|text=הָקְטַל}}. Присоединение формообразовательных слогов, как почти во всех языках, особенно широко применяется при образовании лиц глагола; значение присоединяемых слогов здесь в большинстве случаев еще вполне прозрачно (см. {{GHGpar|44}}, {{GHGpar|47}}). Кроме того, этот способ используется для различения рода и числа в глаголе и имени. От падежных окончаний, напротив, в иврите сохранились лишь скудные остатки (см. {{GHGpar|90}}).

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>9nqhpwqswt3qj0u3r7sjglfgdbirf07</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/32</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225035</id>
    <revision>
      <id>5728127</id>
      <parentid>5727469</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:22:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5728127</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23870" sha1="dhq8wbao95bqwbq3ud8ey0530bs7uhj" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Самостоятельные личные местоимения
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{heading|24|ГЛАВА I}}
{{heading|24|Местоимение}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, p. 98 ff.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, i. 296 ff. L. Reinisch, {{GHGcite|title=Das persönl. Fürwort u. die Verbalflexion in den chamito-semit. Sprachen}} ({{GHGcite|title=Wiener Akad. der Wiss.}}, 1909).
&lt;/div&gt;

{{GHGpar-heading|32|Самостоятельные личные местоимения}}

{{GHGmargin-letter|32|a}}
'''1.''' Личные местоимения, как и местоимения вообще, относятся к древнейшим и простейшим элементам языка ({{GHGpar|30|s}}). Их следует рассмотреть до изложения системы глагола, поскольку они играют важную роль в глагольной флексии ({{GHGpar|44|doublesign=1}}, {{GHGpar|47|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|b}}
'''2.''' Независимые основные формы личных местоимений служат, как греч. ἐγώ, σύ, лат. ''ego, tu'' и соответствующие формы множественного числа, почти исключительно для выделения подлежащего (см., однако, {{GHGpar|135|d}}). Они имеют следующий вид:

&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
!style=&quot;padding-right: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Ед. ч.''
!style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Мн. ч.''

|-
| ''1-е л. общ. р.'' я
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָֽנֹכִ֫י}}, в паузе {{GHGheb|text=אָנֹ֫כִי}};
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | мы
| {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=אֲנָ֫חְנוּ}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אֲנִי}}, в паузе {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| ({{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=נָ֫חְנוּ}}), ({{GHGheb|text=אנו}})
|-
| ''2-е л. м. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=(אַתָּ) אַתָּ֫ה}}, в паузе
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=אַתֶּם}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָ֫תָּה}} или {{GHGheb|text=אַ֫תָּה}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''2-е л. ж. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אַתְּ}} (собственно {{GHGheb|text=אַתְּי}}, {{GHGheb|text=אַתִּי}}),
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=(אַתֵּ֫נָּה) אַתֵּ֫נָה}}; {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | в паузе {{GHGheb|text=אָתְּ}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''3-е л. м. р.'' он
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הוּא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | они
| {{GHGheb|text=הֵם}} ({{GHGheb|text=הֶם־}}), {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}
|-
| ''3-е л. ж. р.'' она
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הִיא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}
|}

&lt;/div&gt;

В скобках даны менее распространенные формы. Сводная таблица этих местоимений вместе с их сокращенными формами (''местоименными суффиксами'') приведена в [[ПарадигмаА|Парадигме A]] в конце грамматики.

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|{{fs|120%|'''Примечания'''}}}}

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|''I. Первое лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|c}}

1. Форма {{GHGheb|text=אָֽנֹכִי}} встречается реже, чем {{GHGheb|text=אֲנִי}}.&lt;ref&gt;О большем распространении {{GHGheb|text=אָנֹכִי}} в ранних книгах см. статистику, собранную Гизебрехтом (Giesebrecht) в {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1881, p. 251 ff.; она была отчасти оспорена Драйвером (Driver) в {{GHGcite|title=Journal of Philology}}, 1882, XI, p. 222 ff. [но см. его же {{GHGcite|title=Introduction}}, ed. 6, p. 135, строка 1 и далее], но тщательно обоснована Кенигом (König) в {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1893, S. 464 ff. и 478, а также в его {{GHGcite|title=Einleitung in das A.T.}}, S. 168 и далее. В некоторых позднейших книгах {{GHGheb|text=אנכי}} вовсе не встречается; подробности см. в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}, s. v. {{GHGheb|text=אֲנֹי}} и {{GHGheb|text=אָנֹכִי}}. В Талмуде эта форма также почти не встречается.&lt;/ref&gt; Первая форма встречается в финикийском, моавитском и ассирийском, но отсутствует в других родственных языках;&lt;ref&gt;В финикийском и моавитском (стела Меши, первая строка) написано {{GHGheb|text=אנך}}, без конечного {{GHGheb|text=־ִי}}. В пуническом оно произносилось как ''anec'' (Plaut. {{GHGcite|title=Poen.}} 5, 1, 8) или ''anech'' (5, 2, 35). См. Schröder, {{GHGcite|title=Phöniz. Sprache}}, S. 143. В ассирийском соответствующей формой является ''anaku'', в древнеегипетском — ''anek'', в коптском — ''anok, nok''.&lt;/ref&gt; от второй же произошли местоименные суффиксы ({{GHGpar|33}}). Суффикс ''ô'', вероятнее всего, возник из первоначального ''â'', перешедшего в ''ô''; ср. арам. {{GHGheb|text=אֲנָא}}, араб. أَنَا ''’ána''.

Паузальная форма {{GHGheb|text=אָ֫נִי}} встречается не только с малыми разделительными акцентами, но даже и с соединительными: так всегда в выражении {{GHGheb|text=חַי אָ֫נִי|translate=как я жив!}}, а также в {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=49|verse=18}} с мунахом, в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=119|verse=125}} с мерехой (которая, однако, возникла из дехи) и еще дважды в {{GHGbible-ref|book=Mal|chapter=1|verse=6}}. Во всех этих случаях наблюдается явное расхождение между уже закрепившейся вокализацией и специальными законами, регулирующими систему акцентуации.

{{GHGmargin-letter|32|d}}
2. Формы множественного числа этого и остальных лиц обнаруживают определенное сходство с образованием множественного числа имен; вместе с тем, как и местоимения в других языках, они имеют немало отличительных и своеобразных черт. Краткая форма {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}}, от которой образуется местоименный суффикс, встречается только в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=42|verse=6}} (кетив). Форма {{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}} (ср. {{GHGpar|19|h}}) встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=7.8}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=32|verse=32}}, {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=42}}; паузальная форма {{GHGheb|text=נָחְ֑נוּ}} — в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=42|verse=11}}. В арабском نَحْنُ ''năḥnu'' является регулярной формой. В Мишне {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}} полностью вытеснило более полные формы.

{{GHGmargin-letter|32|e}}
3. Только местоимение 1-го лица, как это обычно бывает в языках, имеет формы общего рода: присутствующее и говорящее лицо не нуждается в дополнительном указании на род. Такое различение становится релевантным уже во 2-м лице, т. е. при обращении к собеседнику, и тем более в 3-м лице, обозначающем лицо, которое не присутствует. В греческом, латинском, русском и т. д. это различие также отсутствует.
&lt;/div&gt;

{{center|II. ''Второе лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|f}}
4. Формы 2-го лица {{GHGheb|text=אַתָּה}}, {{GHGheb|text=אַתְּ}}, {{GHGheb|text=אַתֶּם}}, {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} и т. д. возникли в результате сокращения форм типа ''’antā'' и т. д. Перед {{GHGheb|text=ת}} родственные языки сохранили ''n''; напр., араб. أَنْتَ ''’ántā'', ж. р. أَنْتِ ''’ánti'' — «ты»; мн. ч. أَنْتُمْ ''’ántum'', ж. р. أَنْتُنَّ ''’antúnna'' — «вы». В сирийском пишется {{GHGheb|text=אַנת}}, ж. р. {{GHGheb|text=אַנתי}}, но обе формы произносятся как ''’at''. В западно-арамейском {{GHGheb|text=אַנְתְּ}} обычно употребляется для обоих родов.

{{GHGmargin-letter|32|g}}
Форма {{GHGheb|text=אַתָּ}} без конечного {{GHGheb|text=ה}} встречается пять раз, напр. в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=6|verse=4}}; во всех случаях она является кетивом, тогда как кере имеет {{GHGheb|text=אַתָּה}}. В трех местах форма {{GHGheb|text=אַתְּ}} употреблена для мужского рода: {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=11|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=5|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=28|verse=14}}.

{{GHGmargin-letter|32|h}}
Форма женского рода первоначально имела вид {{GHGheb|text=אַתִּי}}, как и в сирийском, арабском и эфиопском. Такая форма встречается семь раз как кетив: {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=17|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=14|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=4|verse=16.23}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=8|verse=1|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=4|verse=30}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=36|verse=13}}. Она также обнаруживается в соответствующем личном окончании глагола (см. {{GHGpar|44|f}}), особенно перед местоименными суффиксами, напр. в {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫ינִי}} ({{GHGpar|59|a}} ''c''); ср. также ''î'' как окончание 2-го л. ж. р. ед. ч. в императиве и имперфекте.

Однако конечное ''î'' постепенно выпало в произношении, как и в сирийском (см. выше, {{GHGpar|32|f|nonumber=1}}), где оно сохранялось только на письме и уже не произносилось.
Звук, передаваемый {{GHGheb|text=י}}, таким образом, окончательно исчез (см. {{GHGpar|10|k}}). Поэтому масореты даже в этих семи местах ставили в тексте огласовку {{GHGheb|text=אַתְּי}}, указывая тем самым на кере {{GHGheb|text=אַתְּ}} (см. {{GHGpar|17}}). То же конечное {{GHGheb|text=־ִי}} встречается в редких арамейских формах суффикса {{GHGheb|text=־ֵ֫ כִי}}, {{GHGheb|text=־ַ֫יְכִי}} ({{GHGpar|58|doublesign=1}}, {{GHGpar|91|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|i}}
5. Формы множественного числа {{GHGheb|text=אַתֶּם}} (с гласным второго слога, уподобленным форме ж. р.) и {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}, с ударением на последнем слоге, лишь частично соответствуют предполагаемым исходным формам ''ʾantumū'', ж. р. ''ʾantinnā'', араб. أَنْتُمْ ''ʾ{{GHGtranslit|a-brev-acut}}ntŭm'' (арам. {{GHGheb|text=אַתּוּן}}, {{GHGheb|text=אַנְתּוּן}}) и أَنْتُنَّ ''ʾăntú̆nna'' (арам. {{GHGheb|text=אַתֵּין}}, {{GHGheb|text=אַנְתֵּין}}). Впрочем, форма {{GHGheb|text=אַתֵּן}} встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=31}} (так явно у Кимхи, у остальных — {{GHGheb|text=אַתֶּן}}); {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} (в некоторых рукописях {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָּה}}) встречается только четыре раза: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=31|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=11.20}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=17|hidebook=1}}. В {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=20|hidebook=1}} форма {{GHGheb|text=אַתֶּם}} даже употреблена для женского рода перед {{GHGheb|text=מ‍}}!
&lt;/div&gt;

{{center|III. ''Третье лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|k}}
6. ''a'') В формах {{GHGheb|text=הוּא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} (''hû'' и ''hî'') {{GHGheb|text=א}} (соответствующий алифу удлинения в арабском языке, ср. {{GHGpar|23|i}}) мог быть добавлен лишь как орфографическое обозначение конечного долгого гласного, как в {{GHGheb|text=לוּא}}, {{GHGheb|text=נָקִיא}} и т. д. Буква {{GHGheb|text=א}}, однако, всегда пишется в самостоятельных местоимениях,&lt;ref&gt;В надписи царя Меши (см. {{GHGpar|2|d}}), строки 6 и 27, стоит {{GHGheb|text=הא}} вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, а в надписи Эшмуназара, строка 22, — вместо {{GHGheb|text=הִיא}}; но в надписях Зенджирли (см. {{GHGpar|1|m}}) наряду с {{GHGheb|text=הא}} встречается также {{GHGheb|text=הו}} (Hadad I, строка 29).&lt;/ref&gt; и только в качестве безударного местоименного суффикса ({{GHGpar|33|a}}) {{GHGheb|text=הוּא}} пишется как {{GHGheb|text=הוּ}}, тогда как {{GHGheb|text=הִיא}} переходит в {{GHGheb|text=הָ}}.

В арабском, как и в сирийском, эти формы пишутся هُوَ ({{GHGheb|text=הו}}) и هِيَ ({{GHGheb|text=הי}}), но произносятся ''húwă'' и ''hı́jă'', а в разговорном арабском даже ''húwwa'' и ''hı́jja''. Такое арабское произношение, конечно, само по себе не может служить решающим аргументом, поскольку добавочные гласные могли возникнуть вследствие согласного произношения {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}. Однако эфиоп. ''weʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tû'' (''=huʾa-tû'') вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, ''jeʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tî'' (''=hiʾa-tî'') вместо {{GHGheb|text=הִיא}} (ср. также ассир. ''ja-u-a'' вместо {{GHGheb|text=יֵהוּא}}) указывают на то, что {{GHGheb|text=א}} был исконным и обозначал первоначальное гласное окончание этих двух слов. Согласно Philippi ({{GHGcite|title={{abbr|ZDMG.|Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., since 1903 ed. by A. Fischer.}}}} Bd. 28, S. 179 и 29, S. 371 ff.), {{GHGheb|text=הוּא}} восходит к протосемитскому ''ha-va'', а {{GHGheb|text=הִיא}} — к ''ha-ja''.

{{GHGmargin-letter|32|l}}
''b'') Форма {{GHGheb|text=הוּא}} употребляется в согласном тексте (кетив) Пятикнижия&lt;ref&gt;Также в двенадцати местах в Вавилонском кодексе 916 г. н. э. (Пророки!); см. Baer, {{GHGcite|title=Ezechiel}}, p. 108 f.; Buhl, {{GHGcite|title=Canon u. Text des A. T.}} (Lpz. 1891), S. 243.&lt;/ref&gt; — за исключением одиннадцати мест — также для ж. р. вместо {{GHGheb|text=הִיא}}. Во всех таких случаях Масора посредством огласовки {{GHGheb|text=הִוא}} указывает на кере {{GHGheb|text=הִיא}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}} perpetuum, см. {{GHGpar|17}}). Старое, долгое время господствовавшее объяснение усматривало в этом явлении архаизм, который масореты будто бы ошибочно устранили. Однако такое предположение, очевидно, несостоятельно, если учесть, что: 1) во всех остальных семитских языках род самостоятельного местоимения 3-го лица последовательно различается; 2) это различие проводится в Пятикнижии одиннадцать раз, причем в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=20|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=5|verse=13.14}} {{GHGheb|text=הִוא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} встречаются рядом; 3) вне Пятикнижия это различие последовательно проводится уже в древнейших текстах, так что {{GHGheb|text=הִיא}} нельзя считать поздним заимствованием из арамейского; 4) те части книги Иисуса Навина, которые, несомненно, принадлежали к исходным источникам Пятикнижия, не знают эпиценного употребления {{GHGheb|text=הוּא}}.

Таким образом, остается только предположить, что написание {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} основано на орфографической особенности, которая в какой-то редакции текста Пятикнижия — но только этого текста, поскольку в {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=17|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=30|verse=33}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=31|verse=11}} Масора столь же неоправданно требует {{GHGheb|text=היא}} вместо {{GHGheb|text=הוא}}, как в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=73|verse=16}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=5|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=29|verse=16}} — {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} — была проведена почти последовательно, но впоследствии справедливо устранена масоретами. Самаритянская редакция Пятикнижия уже в кетиве всюду имеет правильную форму.

Эту странную практику масоретов, очевидно, следует объяснять вместе с Levy тем, что первоначально {{GHGheb|text=הא}} писалось для обеих форм (см. {{GHGpar|32|k|nonumber=1}}, примечание), а затем почти всюду, независимо от рода, было дополнено до {{GHGheb|text=הוא}}. Всю эту проблему см. у Driver, {{GHGcite|title=Leviticus}} (в Библии П. Гаупта), p. 25 f. В тексте Драйвер всюду ставит {{GHGheb|text=הא}}.

{{GHGmargin-letter|32|m}}
7. Происхождение форм множественного числа {{GHGheb|text=(הֵ֫מָּה) הֵם}} и {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}} (после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}) неясно; вероятно, однако, что {{GHGheb|text=הֵם}}, {{GHGheb|text=הֵמָּה}} были уподоблены {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, восходящему к форме ''hı́nnā''.

В западноарамейском {{GHGheb|text=הִמּוֹן}}, {{GHGheb|text=הִמּוֹ}} ({{GHGheb|text=הִנּוּן}}, {{GHGheb|text=אִנּוּן}}), сир. ''henûn'' (''ʾenûn''), араб. هُمُو ''húmû'' (архаическая форма вместо ''hum'') и эфиоп. ''hômû'' присоединяется конечный элемент ''ô'' или ''û''; этот же элемент, по-видимому, представлен в иврите в поэтических формах суффикса {{GHGheb|text=־מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ָ֫ מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫ מוֹ}} ({{GHGpar|91|l}}, 3).

{{GHGmargin-letter|32|n}}
В некоторых местах {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}} употребляется как форма женского рода ({{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=5|verse=10}}, {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=6|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Ru|chapter=1|verse=22}}; ср. употребление суффикса 3-го л. м. р. вместо 3-го л. ж. р., {{GHGpar|135|o}} и {{GHGpar|145|t}}). совершенно аномального {{GHGheb|text=עַד־הֵם}} в {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=9|verse=18}} следует читать {{GHGheb|text=עָֽדֵיהֶם}} ({{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=32|verse=12}}).

{{GHGmargin-letter|32|o}}
8. Местоимения 3-го л. могут указывать как на предметы, так и на лица.

Об их употреблении в качестве указательных местоимений см. {{GHGpar|136}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>dhq8wbao95bqwbq3ud8ey0530bs7uhj</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728129</id>
      <parentid>5728127</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:25:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728129</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23869" sha1="it1m9wurmz83ab0hs7zmus9q12lsyfk" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Самостоятельные личные местоимения
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{heading|24|ГЛАВА I}}
{{heading|24|Местоимение}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, p. 98 ff.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, i. 296 ff. L. Reinisch, {{GHGcite|title=Das persönl. Fürwort u. die Verbalflexion in den chamito-semit. Sprachen}} ({{GHGcite|title=Wiener Akad. der Wiss.}}, 1909).
&lt;/div&gt;

{{GHGpar-heading|32|Самостоятельные личные местоимения}}

{{GHGmargin-letter|32|a}}
'''1.''' Личные местоимения, как и местоимения вообще, относятся к древнейшим и простейшим элементам языка ({{GHGpar|30|s}}). Их следует рассмотреть до изложения системы глагола, поскольку они играют важную роль в глагольной флексии ({{GHGpar|44|doublesign=1}}, {{GHGpar|47|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|b}}
'''2.''' Независимые основные формы личных местоимений служат, как греч. ἐγώ, σύ, лат. ''ego, tu'' и соответствующие формы множественного числа, почти исключительно для выделения подлежащего (см., однако, {{GHGpar|135|d}}). Они имеют следующий вид:

&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
!style=&quot;padding-right: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Ед. ч.''
!style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Мн. ч.''

|-
| ''1-е л. общ. р.'' я
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָֽנֹכִ֫י}}, в паузе {{GHGheb|text=אָנֹ֫כִי}};
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | мы
| {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=אֲנָ֫חְנוּ}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אֲנִי}}, в паузе {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| ({{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=נָ֫חְנוּ}}), ({{GHGheb|text=אנו}})
|-
| ''2-е л. м. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=(אַתָּ) אַתָּ֫ה}}, в паузе
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=אַתֶּם}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָ֫תָּה}} или {{GHGheb|text=אַ֫תָּה}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''2-е л. ж. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אַתְּ}} (собственно {{GHGheb|text=אַתְּי}}, {{GHGheb|text=אַתִּי}}),
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=(אַתֵּ֫נָּה) אַתֵּ֫נָה}}; {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | в паузе {{GHGheb|text=אָתְּ}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''3-е л. м. р.'' он
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הוּא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | они
| {{GHGheb|text=הֵם}} ({{GHGheb|text=הֶם־}}), {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}
|-
| ''3-е л. ж. р.'' она
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הִיא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}
|}

&lt;/div&gt;

В скобках даны менее распространенные формы. Сводная таблица этих местоимений вместе с их сокращенными формами (''местоименными суффиксами'') приведена в [[ПарадигмаA|Парадигме A]] в конце грамматики.

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|{{fs|120%|'''Примечания'''}}}}

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|''I. Первое лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|c}}

1. Форма {{GHGheb|text=אָֽנֹכִי}} встречается реже, чем {{GHGheb|text=אֲנִי}}.&lt;ref&gt;О большем распространении {{GHGheb|text=אָנֹכִי}} в ранних книгах см. статистику, собранную Гизебрехтом (Giesebrecht) в {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1881, p. 251 ff.; она была отчасти оспорена Драйвером (Driver) в {{GHGcite|title=Journal of Philology}}, 1882, XI, p. 222 ff. [но см. его же {{GHGcite|title=Introduction}}, ed. 6, p. 135, строка 1 и далее], но тщательно обоснована Кенигом (König) в {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1893, S. 464 ff. и 478, а также в его {{GHGcite|title=Einleitung in das A.T.}}, S. 168 и далее. В некоторых позднейших книгах {{GHGheb|text=אנכי}} вовсе не встречается; подробности см. в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}, s. v. {{GHGheb|text=אֲנֹי}} и {{GHGheb|text=אָנֹכִי}}. В Талмуде эта форма также почти не встречается.&lt;/ref&gt; Первая форма встречается в финикийском, моавитском и ассирийском, но отсутствует в других родственных языках;&lt;ref&gt;В финикийском и моавитском (стела Меши, первая строка) написано {{GHGheb|text=אנך}}, без конечного {{GHGheb|text=־ִי}}. В пуническом оно произносилось как ''anec'' (Plaut. {{GHGcite|title=Poen.}} 5, 1, 8) или ''anech'' (5, 2, 35). См. Schröder, {{GHGcite|title=Phöniz. Sprache}}, S. 143. В ассирийском соответствующей формой является ''anaku'', в древнеегипетском — ''anek'', в коптском — ''anok, nok''.&lt;/ref&gt; от второй же произошли местоименные суффиксы ({{GHGpar|33}}). Суффикс ''ô'', вероятнее всего, возник из первоначального ''â'', перешедшего в ''ô''; ср. арам. {{GHGheb|text=אֲנָא}}, араб. أَنَا ''’ána''.

Паузальная форма {{GHGheb|text=אָ֫נִי}} встречается не только с малыми разделительными акцентами, но даже и с соединительными: так всегда в выражении {{GHGheb|text=חַי אָ֫נִי|translate=как я жив!}}, а также в {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=49|verse=18}} с мунахом, в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=119|verse=125}} с мерехой (которая, однако, возникла из дехи) и еще дважды в {{GHGbible-ref|book=Mal|chapter=1|verse=6}}. Во всех этих случаях наблюдается явное расхождение между уже закрепившейся вокализацией и специальными законами, регулирующими систему акцентуации.

{{GHGmargin-letter|32|d}}
2. Формы множественного числа этого и остальных лиц обнаруживают определенное сходство с образованием множественного числа имен; вместе с тем, как и местоимения в других языках, они имеют немало отличительных и своеобразных черт. Краткая форма {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}}, от которой образуется местоименный суффикс, встречается только в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=42|verse=6}} (кетив). Форма {{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}} (ср. {{GHGpar|19|h}}) встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=7.8}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=32|verse=32}}, {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=42}}; паузальная форма {{GHGheb|text=נָחְ֑נוּ}} — в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=42|verse=11}}. В арабском نَحْنُ ''năḥnu'' является регулярной формой. В Мишне {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}} полностью вытеснило более полные формы.

{{GHGmargin-letter|32|e}}
3. Только местоимение 1-го лица, как это обычно бывает в языках, имеет формы общего рода: присутствующее и говорящее лицо не нуждается в дополнительном указании на род. Такое различение становится релевантным уже во 2-м лице, т. е. при обращении к собеседнику, и тем более в 3-м лице, обозначающем лицо, которое не присутствует. В греческом, латинском, русском и т. д. это различие также отсутствует.
&lt;/div&gt;

{{center|II. ''Второе лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|f}}
4. Формы 2-го лица {{GHGheb|text=אַתָּה}}, {{GHGheb|text=אַתְּ}}, {{GHGheb|text=אַתֶּם}}, {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} и т. д. возникли в результате сокращения форм типа ''’antā'' и т. д. Перед {{GHGheb|text=ת}} родственные языки сохранили ''n''; напр., араб. أَنْتَ ''’ántā'', ж. р. أَنْتِ ''’ánti'' — «ты»; мн. ч. أَنْتُمْ ''’ántum'', ж. р. أَنْتُنَّ ''’antúnna'' — «вы». В сирийском пишется {{GHGheb|text=אַנת}}, ж. р. {{GHGheb|text=אַנתי}}, но обе формы произносятся как ''’at''. В западно-арамейском {{GHGheb|text=אַנְתְּ}} обычно употребляется для обоих родов.

{{GHGmargin-letter|32|g}}
Форма {{GHGheb|text=אַתָּ}} без конечного {{GHGheb|text=ה}} встречается пять раз, напр. в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=6|verse=4}}; во всех случаях она является кетивом, тогда как кере имеет {{GHGheb|text=אַתָּה}}. В трех местах форма {{GHGheb|text=אַתְּ}} употреблена для мужского рода: {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=11|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=5|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=28|verse=14}}.

{{GHGmargin-letter|32|h}}
Форма женского рода первоначально имела вид {{GHGheb|text=אַתִּי}}, как и в сирийском, арабском и эфиопском. Такая форма встречается семь раз как кетив: {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=17|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=14|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=4|verse=16.23}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=8|verse=1|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=4|verse=30}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=36|verse=13}}. Она также обнаруживается в соответствующем личном окончании глагола (см. {{GHGpar|44|f}}), особенно перед местоименными суффиксами, напр. в {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫ינִי}} ({{GHGpar|59|a}} ''c''); ср. также ''î'' как окончание 2-го л. ж. р. ед. ч. в императиве и имперфекте.

Однако конечное ''î'' постепенно выпало в произношении, как и в сирийском (см. выше, {{GHGpar|32|f|nonumber=1}}), где оно сохранялось только на письме и уже не произносилось.
Звук, передаваемый {{GHGheb|text=י}}, таким образом, окончательно исчез (см. {{GHGpar|10|k}}). Поэтому масореты даже в этих семи местах ставили в тексте огласовку {{GHGheb|text=אַתְּי}}, указывая тем самым на кере {{GHGheb|text=אַתְּ}} (см. {{GHGpar|17}}). То же конечное {{GHGheb|text=־ִי}} встречается в редких арамейских формах суффикса {{GHGheb|text=־ֵ֫ כִי}}, {{GHGheb|text=־ַ֫יְכִי}} ({{GHGpar|58|doublesign=1}}, {{GHGpar|91|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|i}}
5. Формы множественного числа {{GHGheb|text=אַתֶּם}} (с гласным второго слога, уподобленным форме ж. р.) и {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}, с ударением на последнем слоге, лишь частично соответствуют предполагаемым исходным формам ''ʾantumū'', ж. р. ''ʾantinnā'', араб. أَنْتُمْ ''ʾ{{GHGtranslit|a-brev-acut}}ntŭm'' (арам. {{GHGheb|text=אַתּוּן}}, {{GHGheb|text=אַנְתּוּן}}) и أَنْتُنَّ ''ʾăntú̆nna'' (арам. {{GHGheb|text=אַתֵּין}}, {{GHGheb|text=אַנְתֵּין}}). Впрочем, форма {{GHGheb|text=אַתֵּן}} встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=31}} (так явно у Кимхи, у остальных — {{GHGheb|text=אַתֶּן}}); {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} (в некоторых рукописях {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָּה}}) встречается только четыре раза: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=31|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=11.20}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=17|hidebook=1}}. В {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=20|hidebook=1}} форма {{GHGheb|text=אַתֶּם}} даже употреблена для женского рода перед {{GHGheb|text=מ‍}}!
&lt;/div&gt;

{{center|III. ''Третье лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|k}}
6. ''a'') В формах {{GHGheb|text=הוּא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} (''hû'' и ''hî'') {{GHGheb|text=א}} (соответствующий алифу удлинения в арабском языке, ср. {{GHGpar|23|i}}) мог быть добавлен лишь как орфографическое обозначение конечного долгого гласного, как в {{GHGheb|text=לוּא}}, {{GHGheb|text=נָקִיא}} и т. д. Буква {{GHGheb|text=א}}, однако, всегда пишется в самостоятельных местоимениях,&lt;ref&gt;В надписи царя Меши (см. {{GHGpar|2|d}}), строки 6 и 27, стоит {{GHGheb|text=הא}} вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, а в надписи Эшмуназара, строка 22, — вместо {{GHGheb|text=הִיא}}; но в надписях Зенджирли (см. {{GHGpar|1|m}}) наряду с {{GHGheb|text=הא}} встречается также {{GHGheb|text=הו}} (Hadad I, строка 29).&lt;/ref&gt; и только в качестве безударного местоименного суффикса ({{GHGpar|33|a}}) {{GHGheb|text=הוּא}} пишется как {{GHGheb|text=הוּ}}, тогда как {{GHGheb|text=הִיא}} переходит в {{GHGheb|text=הָ}}.

В арабском, как и в сирийском, эти формы пишутся هُوَ ({{GHGheb|text=הו}}) и هِيَ ({{GHGheb|text=הי}}), но произносятся ''húwă'' и ''hı́jă'', а в разговорном арабском даже ''húwwa'' и ''hı́jja''. Такое арабское произношение, конечно, само по себе не может служить решающим аргументом, поскольку добавочные гласные могли возникнуть вследствие согласного произношения {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}. Однако эфиоп. ''weʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tû'' (''=huʾa-tû'') вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, ''jeʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tî'' (''=hiʾa-tî'') вместо {{GHGheb|text=הִיא}} (ср. также ассир. ''ja-u-a'' вместо {{GHGheb|text=יֵהוּא}}) указывают на то, что {{GHGheb|text=א}} был исконным и обозначал первоначальное гласное окончание этих двух слов. Согласно Philippi ({{GHGcite|title={{abbr|ZDMG.|Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., since 1903 ed. by A. Fischer.}}}} Bd. 28, S. 179 и 29, S. 371 ff.), {{GHGheb|text=הוּא}} восходит к протосемитскому ''ha-va'', а {{GHGheb|text=הִיא}} — к ''ha-ja''.

{{GHGmargin-letter|32|l}}
''b'') Форма {{GHGheb|text=הוּא}} употребляется в согласном тексте (кетив) Пятикнижия&lt;ref&gt;Также в двенадцати местах в Вавилонском кодексе 916 г. н. э. (Пророки!); см. Baer, {{GHGcite|title=Ezechiel}}, p. 108 f.; Buhl, {{GHGcite|title=Canon u. Text des A. T.}} (Lpz. 1891), S. 243.&lt;/ref&gt; — за исключением одиннадцати мест — также для ж. р. вместо {{GHGheb|text=הִיא}}. Во всех таких случаях Масора посредством огласовки {{GHGheb|text=הִוא}} указывает на кере {{GHGheb|text=הִיא}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}} perpetuum, см. {{GHGpar|17}}). Старое, долгое время господствовавшее объяснение усматривало в этом явлении архаизм, который масореты будто бы ошибочно устранили. Однако такое предположение, очевидно, несостоятельно, если учесть, что: 1) во всех остальных семитских языках род самостоятельного местоимения 3-го лица последовательно различается; 2) это различие проводится в Пятикнижии одиннадцать раз, причем в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=20|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=5|verse=13.14}} {{GHGheb|text=הִוא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} встречаются рядом; 3) вне Пятикнижия это различие последовательно проводится уже в древнейших текстах, так что {{GHGheb|text=הִיא}} нельзя считать поздним заимствованием из арамейского; 4) те части книги Иисуса Навина, которые, несомненно, принадлежали к исходным источникам Пятикнижия, не знают эпиценного употребления {{GHGheb|text=הוּא}}.

Таким образом, остается только предположить, что написание {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} основано на орфографической особенности, которая в какой-то редакции текста Пятикнижия — но только этого текста, поскольку в {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=17|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=30|verse=33}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=31|verse=11}} Масора столь же неоправданно требует {{GHGheb|text=היא}} вместо {{GHGheb|text=הוא}}, как в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=73|verse=16}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=5|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=29|verse=16}} — {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} — была проведена почти последовательно, но впоследствии справедливо устранена масоретами. Самаритянская редакция Пятикнижия уже в кетиве всюду имеет правильную форму.

Эту странную практику масоретов, очевидно, следует объяснять вместе с Levy тем, что первоначально {{GHGheb|text=הא}} писалось для обеих форм (см. {{GHGpar|32|k|nonumber=1}}, примечание), а затем почти всюду, независимо от рода, было дополнено до {{GHGheb|text=הוא}}. Всю эту проблему см. у Driver, {{GHGcite|title=Leviticus}} (в Библии П. Гаупта), p. 25 f. В тексте Драйвер всюду ставит {{GHGheb|text=הא}}.

{{GHGmargin-letter|32|m}}
7. Происхождение форм множественного числа {{GHGheb|text=(הֵ֫מָּה) הֵם}} и {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}} (после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}) неясно; вероятно, однако, что {{GHGheb|text=הֵם}}, {{GHGheb|text=הֵמָּה}} были уподоблены {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, восходящему к форме ''hı́nnā''.

В западноарамейском {{GHGheb|text=הִמּוֹן}}, {{GHGheb|text=הִמּוֹ}} ({{GHGheb|text=הִנּוּן}}, {{GHGheb|text=אִנּוּן}}), сир. ''henûn'' (''ʾenûn''), араб. هُمُو ''húmû'' (архаическая форма вместо ''hum'') и эфиоп. ''hômû'' присоединяется конечный элемент ''ô'' или ''û''; этот же элемент, по-видимому, представлен в иврите в поэтических формах суффикса {{GHGheb|text=־מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ָ֫ מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫ מוֹ}} ({{GHGpar|91|l}}, 3).

{{GHGmargin-letter|32|n}}
В некоторых местах {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}} употребляется как форма женского рода ({{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=5|verse=10}}, {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=6|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Ru|chapter=1|verse=22}}; ср. употребление суффикса 3-го л. м. р. вместо 3-го л. ж. р., {{GHGpar|135|o}} и {{GHGpar|145|t}}). совершенно аномального {{GHGheb|text=עַד־הֵם}} в {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=9|verse=18}} следует читать {{GHGheb|text=עָֽדֵיהֶם}} ({{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=32|verse=12}}).

{{GHGmargin-letter|32|o}}
8. Местоимения 3-го л. могут указывать как на предметы, так и на лица.

Об их употреблении в качестве указательных местоимений см. {{GHGpar|136}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>it1m9wurmz83ab0hs7zmus9q12lsyfk</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728192</id>
      <parentid>5728129</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728192</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23972" sha1="qipsvk9s0mvby4occlb1vdtxnjhsvfa" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Самостоятельные личные местоимения
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{heading|24|ГЛАВА I}}
{{heading|24|Местоимение}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, p. 98 ff.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, i. 296 ff. L. Reinisch, {{GHGcite|title=Das persönl. Fürwort u. die Verbalflexion in den chamito-semit. Sprachen}} ({{GHGcite|title=Wiener Akad. der Wiss.}}, 1909).
&lt;/div&gt;

{{GHGpar-heading|32|Самостоятельные личные местоимения}}

{{GHGmargin-letter|32|a}}
'''1.''' Личные местоимения, как и местоимения вообще, относятся к древнейшим и простейшим элементам языка ({{GHGpar|30|s}}). Их следует рассмотреть до изложения системы глагола, поскольку они играют важную роль в глагольной флексии ({{GHGpar|44|doublesign=1}}, {{GHGpar|47|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|b}}
'''2.''' Независимые основные формы личных местоимений служат, как греч. ἐγώ, σύ, лат. ''ego, tu'' и соответствующие формы множественного числа, почти исключительно для выделения подлежащего (см., однако, {{GHGpar|135|d}}). Они имеют следующий вид:

&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
!style=&quot;padding-right: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Ед. ч.''
!style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; colspan=&quot;2&quot; | ''Мн. ч.''

|-
| ''1-е л. общ. р.'' я
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָֽנֹכִ֫י}}, в паузе {{GHGheb|text=אָנֹ֫כִי}};
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | мы
| {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=אֲנָ֫חְנוּ}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אֲנִי}}, в паузе {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| ({{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}}, в паузе {{GHGheb|text=נָ֫חְנוּ}}), ({{GHGheb|text=אנו}})
|-
| ''2-е л. м. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=(אַתָּ) אַתָּ֫ה}}, в паузе
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=אַתֶּם}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אָ֫תָּה}} или {{GHGheb|text=אַ֫תָּה}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''2-е л. ж. р.'' ты
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=אַתְּ}} (собственно {{GHGheb|text=אַתְּי}}, {{GHGheb|text=אַתִּי}}),
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | вы
| {{GHGheb|text=(אַתֵּ֫נָּה) אַתֵּ֫נָה}}; {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}
|-
|
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | в паузе {{GHGheb|text=אָתְּ}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
|
|-
| ''3-е л. м. р.'' он
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הוּא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; | они
| {{GHGheb|text=הֵם}} ({{GHGheb|text=הֶם־}}), {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}
|-
| ''3-е л. ж. р.'' она
| style=&quot;padding-right: 1em;&quot; | {{GHGheb|text=הִיא}}
| style=&quot;border-left: 1px solid #999; padding-left: 1em;&quot; |
| {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}
|}

&lt;/div&gt;

В скобках даны менее распространенные формы. Сводная таблица этих местоимений вместе с их сокращенными формами (''местоименными суффиксами'') приведена в [[ПарадигмаA|Парадигме A]] в конце грамматики.

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|{{fs|120%|'''Примечания'''}}}}

&lt;div style=&quot;height: 1em;&quot;&gt;&lt;/div&gt;

{{center|''I. Первое лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|c}}

1. Форма {{GHGheb|text=אָֽנֹכִי}} встречается реже, чем {{GHGheb|text=אֲנִי}}.&lt;ref&gt;О большем распространении {{GHGheb|text=אָנֹכִי}} в ранних книгах см. статистику, собранную Гизебрехтом (Giesebrecht) в {{GHGcite|title={{abbr|ZAW.|Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft, ed. by B. Stade, Giessen, 1881 ff., and since 1907 by K. Marti.}}}} 1881, p. 251 ff.; она была отчасти оспорена Драйвером (Driver) в {{GHGcite|title=Journal of Philology}}, 1882, XI, p. 222 ff. [но см. его же {{GHGcite|title=Introduction}}, ed. 6, p. 135, строка 1 и далее], но тщательно обоснована Кенигом (König) в {{GHGcite|title=Theol. Stud. u. Krit.}}, 1893, S. 464 ff. и 478, а также в его {{GHGcite|title=Einleitung in das A.T.}}, S. 168 и далее. В некоторых позднейших книгах {{GHGheb|text=אנכי}} вовсе не встречается; подробности см. в {{GHGcite|title={{abbr|Lexicon|A Hebrew and English Lexicon of the Old Testament, based on the Thesaurus and Lexicon of Gesenius, by F. Brown, S. R. Driver, and C. A. Briggs, Oxford, 1906.}}}}, s. v. {{GHGheb|text=אֲנֹי}} и {{GHGheb|text=אָנֹכִי}}. В Талмуде эта форма также почти не встречается.&lt;/ref&gt; Первая форма встречается в финикийском, моавитском и ассирийском, но отсутствует в других родственных языках;&lt;ref&gt;В финикийском и моавитском (стела Меши, первая строка) написано {{GHGheb|text=אנך}}, без конечного {{GHGheb|text=־ִי}}. В пуническом оно произносилось как ''anec'' (Plaut. {{GHGcite|title=Poen.}} 5, 1, 8) или ''anech'' (5, 2, 35). См. Schröder, {{GHGcite|title=Phöniz. Sprache}}, S. 143. В ассирийском соответствующей формой является ''anaku'', в древнеегипетском — ''anek'', в коптском — ''anok, nok''.&lt;/ref&gt; от второй же произошли местоименные суффиксы ({{GHGpar|33}}). Суффикс ''ô'', вероятнее всего, возник из первоначального ''â'', перешедшего в ''ô''; ср. арам. {{GHGheb|text=אֲנָא}}, араб. أَنَا ''’ána''.

Паузальная форма {{GHGheb|text=אָ֫נִי}} встречается не только с малыми разделительными акцентами, но даже и с соединительными: так всегда в выражении {{GHGheb|text=חַי אָ֫נִי|translate=как я жив!}}, а также в {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=49|verse=18}} с мунахом, в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=119|verse=125}} с мерехой (которая, однако, возникла из дехи) и еще дважды в {{GHGbible-ref|book=Mal|chapter=1|verse=6}}. Во всех этих случаях наблюдается явное расхождение между уже закрепившейся вокализацией и специальными законами, регулирующими систему акцентуации.

{{GHGmargin-letter|32|d}}
2. Формы множественного числа этого и остальных лиц обнаруживают определенное сходство с образованием множественного числа имен; вместе с тем, как и местоимения в других языках, они имеют немало отличительных и своеобразных черт. Краткая форма {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}}, от которой образуется местоименный суффикс, встречается только в {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=42|verse=6}} (кетив). Форма {{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}} (ср. {{GHGpar|19|h}}) встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ex|chapter=16|verse=7.8}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=32|verse=32}}, {{GHGbible-ref|book=La|chapter=3|verse=42}}; паузальная форма {{GHGheb|text=נָחְ֑נוּ}} — в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=42|verse=11}}. В арабском نَحْنُ ''năḥnu'' является регулярной формой. В Мишне {{GHGheb|text=(אָנוּ) אנו}} полностью вытеснило более полные формы.

{{GHGmargin-letter|32|e}}
3. Только местоимение 1-го лица, как это обычно бывает в языках, имеет формы общего рода: присутствующее и говорящее лицо не нуждается в дополнительном указании на род. Такое различение становится релевантным уже во 2-м лице, т. е. при обращении к собеседнику, и тем более в 3-м лице, обозначающем лицо, которое не присутствует. В греческом, латинском, русском и т. д. это различие также отсутствует.
&lt;/div&gt;

{{center|II. ''Второе лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|f}}
4. Формы 2-го лица {{GHGheb|text=אַתָּה}}, {{GHGheb|text=אַתְּ}}, {{GHGheb|text=אַתֶּם}}, {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} и т. д. возникли в результате сокращения форм типа ''’antā'' и т. д. Перед {{GHGheb|text=ת}} родственные языки сохранили ''n''; напр., араб. أَنْتَ ''’ántā'', ж. р. أَنْتِ ''’ánti'' — «ты»; мн. ч. أَنْتُمْ ''’ántum'', ж. р. أَنْتُنَّ ''’antúnna'' — «вы». В сирийском пишется {{GHGheb|text=אַנת}}, ж. р. {{GHGheb|text=אַנתי}}, но обе формы произносятся как ''’at''. В западно-арамейском {{GHGheb|text=אַנְתְּ}} обычно употребляется для обоих родов.

{{GHGmargin-letter|32|g}}
Форма {{GHGheb|text=אַתָּ}} без конечного {{GHGheb|text=ה}} встречается пять раз, напр. в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=6|verse=4}}; во всех случаях она является кетивом, тогда как кере имеет {{GHGheb|text=אַתָּה}}. В трех местах форма {{GHGheb|text=אַתְּ}} употреблена для мужского рода: {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=11|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Dt|chapter=5|verse=24}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=28|verse=14}}.

{{GHGmargin-letter|32|h}}
Форма женского рода первоначально имела вид {{GHGheb|text=אַתִּי}}, как и в сирийском, арабском и эфиопском. Такая форма встречается семь раз как кетив: {{GHGbible-ref|book=Ju|chapter=17|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=14|verse=2}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=4|verse=16.23}}, {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=8|verse=1|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Jer|chapter=4|verse=30}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=36|verse=13}}. Она также обнаруживается в соответствующем личном окончании глагола (см. {{GHGpar|44|f}}), особенно перед местоименными суффиксами, напр. в {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫ינִי}} ({{GHGpar|59|a}} ''c''); ср. также ''î'' как окончание 2-го л. ж. р. ед. ч. в императиве и имперфекте.

Однако конечное ''î'' постепенно выпало в произношении, как и в сирийском (см. выше, {{GHGpar|32|f|nonumber=1}}), где оно сохранялось только на письме и уже не произносилось.
Звук, передаваемый {{GHGheb|text=י}}, таким образом, окончательно исчез (см. {{GHGpar|10|k}}). Поэтому масореты даже в этих семи местах ставили в тексте огласовку {{GHGheb|text=אַתְּי}}, указывая тем самым на кере {{GHGheb|text=אַתְּ}} (см. {{GHGpar|17}}). То же конечное {{GHGheb|text=־ִי}} встречается в редких арамейских формах суффикса {{GHGheb|text=־ֵ֫ כִי}}, {{GHGheb|text=־ַ֫יְכִי}} ({{GHGpar|58|doublesign=1}}, {{GHGpar|91|nosign=1}}).

{{GHGmargin-letter|32|i}}
5. Формы множественного числа {{GHGheb|text=אַתֶּם}} (с гласным второго слога, уподобленным форме ж. р.) и {{GHGheb|text=(אַתֶּן) אַתֵּן}}, с ударением на последнем слоге, лишь частично соответствуют предполагаемым исходным формам ''ʾantumū'', ж. р. ''ʾantinnā'', араб. أَنْتُمْ ''ʾ{{GHGtranslit|a-brev-acut}}ntŭm'' (арам. {{GHGheb|text=אַתּוּן}}, {{GHGheb|text=אַנְתּוּן}}) и أَنْتُنَّ ''ʾăntú̆nna'' (арам. {{GHGheb|text=אַתֵּין}}, {{GHGheb|text=אַנְתֵּין}}). Впрочем, форма {{GHGheb|text=אַתֵּן}} встречается только в {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=31}} (так явно у Кимхи, у остальных — {{GHGheb|text=אַתֶּן}}); {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}} (в некоторых рукописях {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָּה}}) встречается только четыре раза: {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=31|verse=6}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=11.20}}, {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=34|verse=17|hidebook=1}}. В {{GHGbible-ref|book=Ez|chapter=13|verse=20|hidebook=1}} форма {{GHGheb|text=אַתֶּם}} даже употреблена для женского рода перед {{GHGheb|text=מ‍}}!
&lt;/div&gt;

{{center|III. ''Третье лицо''}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
{{GHGmargin-letter|32|k}}
6. ''a'') В формах {{GHGheb|text=הוּא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} (''hû'' и ''hî'') {{GHGheb|text=א}} (соответствующий алифу удлинения в арабском языке, ср. {{GHGpar|23|i}}) мог быть добавлен лишь как орфографическое обозначение конечного долгого гласного, как в {{GHGheb|text=לוּא}}, {{GHGheb|text=נָקִיא}} и т. д. Буква {{GHGheb|text=א}}, однако, всегда пишется в самостоятельных местоимениях,&lt;ref&gt;В надписи царя Меши (см. {{GHGpar|2|d}}), строки 6 и 27, стоит {{GHGheb|text=הא}} вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, а в надписи Эшмуназара, строка 22, — вместо {{GHGheb|text=הִיא}}; но в надписях Зенджирли (см. {{GHGpar|1|m}}) наряду с {{GHGheb|text=הא}} встречается также {{GHGheb|text=הו}} (Hadad I, строка 29).&lt;/ref&gt; и только в качестве безударного местоименного суффикса ({{GHGpar|33|a}}) {{GHGheb|text=הוּא}} пишется как {{GHGheb|text=הוּ}}, тогда как {{GHGheb|text=הִיא}} переходит в {{GHGheb|text=הָ}}.

В арабском, как и в сирийском, эти формы пишутся هُوَ ({{GHGheb|text=הו}}) и هِيَ ({{GHGheb|text=הי}}), но произносятся ''húwă'' и ''hı́jă'', а в разговорном арабском даже ''húwwa'' и ''hı́jja''. Такое арабское произношение, конечно, само по себе не может служить решающим аргументом, поскольку добавочные гласные могли возникнуть вследствие согласного произношения {{GHGheb|text=ו}} и {{GHGheb|text=י}}. Однако эфиоп. ''weʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tû'' (''=huʾa-tû'') вместо {{GHGheb|text=הוּא}}, ''jeʾ&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;tî'' (''=hiʾa-tî'') вместо {{GHGheb|text=הִיא}} (ср. также ассир. ''ja-u-a'' вместо {{GHGheb|text=יֵהוּא}}) указывают на то, что {{GHGheb|text=א}} был исконным и обозначал первоначальное гласное окончание этих двух слов. Согласно Philippi ({{GHGcite|title={{abbr|ZDMG.|Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, Lpz. 1846 ff., since 1903 ed. by A. Fischer.}}}} Bd. 28, S. 179 и 29, S. 371 ff.), {{GHGheb|text=הוּא}} восходит к протосемитскому ''ha-va'', а {{GHGheb|text=הִיא}} — к ''ha-ja''.

{{GHGmargin-letter|32|l}}
''b'') Форма {{GHGheb|text=הוּא}} употребляется в согласном тексте (кетив) Пятикнижия&lt;ref&gt;Также в двенадцати местах в Вавилонском кодексе 916 г. н. э. (Пророки!); см. Baer, {{GHGcite|title=Ezechiel}}, p. 108 f.; Buhl, {{GHGcite|title=Canon u. Text des A. T.}} (Lpz. 1891), S. 243.&lt;/ref&gt; — за исключением одиннадцати мест — также для ж. р. вместо {{GHGheb|text=הִיא}}. Во всех таких случаях Масора посредством огласовки {{GHGheb|text=הִוא}} указывает на кере {{GHGheb|text=הִיא}} ({{GHGterm|Q&lt;sup&gt;e&lt;/sup&gt;rê}} perpetuum, см. {{GHGpar|17}}). Старое, долгое время господствовавшее объяснение усматривало в этом явлении архаизм, который масореты будто бы ошибочно устранили. Однако такое предположение, очевидно, несостоятельно, если учесть, что: 1) во всех остальных семитских языках род самостоятельного местоимения 3-го лица последовательно различается; 2) это различие проводится в Пятикнижии одиннадцать раз, причем в {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=20|verse=5}}, {{GHGbible-ref|book=Gn|chapter=38|verse=25|hidebook=1}}, {{GHGbible-ref|book=Nu|chapter=5|verse=13.14}} {{GHGheb|text=הִוא}} и {{GHGheb|text=הִיא}} встречаются рядом; 3) вне Пятикнижия это различие последовательно проводится уже в древнейших текстах, так что {{GHGheb|text=הִיא}} нельзя считать поздним заимствованием из арамейского; 4) те части книги Иисуса Навина, которые, несомненно, принадлежали к исходным источникам Пятикнижия, не знают эпиценного употребления {{GHGheb|text=הוּא}}.

Таким образом, остается только предположить, что написание {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} основано на орфографической особенности, которая в какой-то редакции текста Пятикнижия — но только этого текста, поскольку в {{GHGbible-ref|book=1 K|chapter=17|verse=15}}, {{GHGbible-ref|book=Is|chapter=30|verse=33}}, {{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=31|verse=11}} Масора столь же неоправданно требует {{GHGheb|text=היא}} вместо {{GHGheb|text=הוא}}, как в {{GHGbible-ref|book=Ps|chapter=73|verse=16}}, {{GHGbible-ref|book=Ec|chapter=5|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=1 Ch|chapter=29|verse=16}} — {{GHGheb|text=הוא}} вместо {{GHGheb|text=היא}} — была проведена почти последовательно, но впоследствии справедливо устранена масоретами. Самаритянская редакция Пятикнижия уже в кетиве всюду имеет правильную форму.

Эту странную практику масоретов, очевидно, следует объяснять вместе с Levy тем, что первоначально {{GHGheb|text=הא}} писалось для обеих форм (см. {{GHGpar|32|k|nonumber=1}}, примечание), а затем почти всюду, независимо от рода, было дополнено до {{GHGheb|text=הוא}}. Всю эту проблему см. у Driver, {{GHGcite|title=Leviticus}} (в Библии П. Гаупта), p. 25 f. В тексте Драйвер всюду ставит {{GHGheb|text=הא}}.

{{GHGmargin-letter|32|m}}
7. Происхождение форм множественного числа {{GHGheb|text=(הֵ֫מָּה) הֵם}} и {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}} (после префиксов {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=הֶן}}) неясно; вероятно, однако, что {{GHGheb|text=הֵם}}, {{GHGheb|text=הֵמָּה}} были уподоблены {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}, восходящему к форме ''hı́nnā''.

В западноарамейском {{GHGheb|text=הִמּוֹן}}, {{GHGheb|text=הִמּוֹ}} ({{GHGheb|text=הִנּוּן}}, {{GHGheb|text=אִנּוּן}}), сир. ''henûn'' (''ʾenûn''), араб. هُمُو ''húmû'' (архаическая форма вместо ''hum'') и эфиоп. ''hômû'' присоединяется конечный элемент ''ô'' или ''û''; этот же элемент, по-видимому, представлен в иврите в поэтических формах суффикса {{GHGheb|text=־מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ָ֫ מוֹ}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫ מוֹ}} ({{GHGpar|91|l}}, 3).

{{GHGmargin-letter|32|n}}
В некоторых местах {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}} употребляется как форма женского рода ({{GHGbible-ref|book=Zc|chapter=5|verse=10}}, {{GHGbible-ref|book=Ct|chapter=6|verse=8}}, {{GHGbible-ref|book=Ru|chapter=1|verse=22}}; ср. употребление суффикса 3-го л. м. р. вместо 3-го л. ж. р., {{GHGpar|135|o}} и {{GHGpar|145|t}}). совершенно аномального {{GHGheb|text=עַד־הֵם}} в {{GHGbible-ref|book=2 K|chapter=9|verse=18}} следует читать {{GHGheb|text=עָֽדֵיהֶם}} ({{GHGbible-ref|book=Jb|chapter=32|verse=12}}).

{{GHGmargin-letter|32|o}}
8. Местоимения 3-го л. могут указывать как на предметы, так и на лица.

Об их употреблении в качестве указательных местоимений см. {{GHGpar|136}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>qipsvk9s0mvby4occlb1vdtxnjhsvfa</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)/33</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225577</id>
    <revision>
      <id>5728136</id>
      <parentid>5727477</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:38:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728136</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8264" sha1="acz0tn6u0uumvao910qf9q74c404z0d" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Местоименные суффиксы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|33|Местоименные суффиксы}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, S. 100 f.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, I. 306 ff.

J. Barth, {{GHGcite|title=Beiträge zur Suffixlehre des Nerdsemitschen}}‘ в {{GHGcite|title=Americ. Journal of Semit. Languages and Liter.}}, Juli 1901, p. 193 ff.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|a}}
'''1.''' Самостоятельные основные формы личных местоимений (''независимые местоимения''), приведенные в предыдущем параграфе, выражают исключительно номинатив.&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях см. {{GHGpar|135|d}}.&lt;/ref&gt; Аккузатив и генитив выражаются обычно более краткими формами, присоединяемыми к концу глаголов, имен и служебных слов (''местоименные суффиксы'', или просто ''суффиксы''); напр. {{GHGheb|text=הוּ}} (без ударения) и {{GHGheb|text=וֹ}} (из ''āhû'') — ''его'', {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}} (также {{GHGheb|text=קְטַלְתִּיו}}), {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}} или, с ''āhû'', стянутым в ''ô'', {{GHGheb|text=קְטַלְתּ֫וֹ|translate=ты убил его}}; {{GHGheb|text=אוֹר֫וֹ|translate=его свет}} (также {{GHGheb|text=אוֹרֵ֫הוּ}}).

Такое же построение имеется и во всех остальных семитских языках, а также в египетском, персидском, финском, турецком и других языках. В греческом, латинском и немецком мы находим лишь единичные случаи такого рода, напр. нем. ''er gab’s'' вместо ''er gab es''; греч. πατήρ μου вместо πατὴρ ἐμοῦ; лат. ''eccum, eccos'' и т. д. у Плавта и Теренция вместо ''ecce eum, ecce eos''.
&lt;!--
{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' Падеж, представляемый этими суффиксами:

''a'') при присоединении к глаголам — аккузатив (см., однако, {{GHGpar|117|x}}), напр. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}}.

{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' The case which these suffixes represent is—

(''a'') When joined to verbs, the accusative (cf., however, {{GHGpar|117|x}}), e.g. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ}} I have killed ''him''.

{{GHGmargin-letter|33|c}}
''b'') при присоединении к именам существительным — генитив (как πατήρ μου, ''pater eius, его отец''). Таким образом, они выполняют роль указательных местоимений, напр. {{GHGheb|text=אָבִי|translate=мой отец}} (''ʾābh-î''), {{GHGheb|text=סוּסוֹ|translate=его конь}} или «свой конь».

{{GHGmargin-letter|33|c}}
(''b'') When affixed to substantives, the genitive (like πατήρ μου, ''pater eius''). They then serve as ''possessive pronouns'', e.g. {{GHGheb|text=אָבִי}} (''ʾābh-î'') ''my father'', {{GHGheb|text=סוּסוֹ|translate=his horse}}, which may be either ''equus eius'' or ''equus suus''.

{{GHGmargin-letter|33|d}}
''c'') при присоединении к служебным словам, генитив или аккузатив, в зависимости от того, выражало ли слово первоначально идею имени или глагола, напр. {{GHGheb|text=בֵּינִי|translate=между мной}}, лат. дословно ''interstitium mei'' (ср. ''mea causa''); но {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=вот я}}, лат. ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|d}}
(''c'') When joined to particles, either the genitive or accusative, according as the particles originally expressed the idea of a noun or a verb, e.g. {{GHGheb|text=בֵּינִי}}, literally ''interstitium mei'', ''between me'' (cf. ''mea causa''); but {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=behold me}}, ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|e}}
''d'') Там, где с точки зрения индогерманской падежной системы требуется датив или аблатив местоимения, суффиксы в иврите присоединяются к предлогам, выражающим эти падежи ({{GHGheb|text=לְ}} знак датива, {{GHGheb|text=בְּ|translate=в}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=из}}, {{GHGpar|102}}),напр. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=к нему}} и «к себе», {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=в нем}}, {{GHGheb|text=מִנִּי|translate=от меня}} (обычно {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}).

{{GHGmargin-letter|33|e}}
(''d'') Where, according to the Indo-Germanic case-system, the dative or ablative of the pronoun is required, the suffixes in Hebrew are joined to prepositions expressing those cases ({{GHGheb|text=לְ}} sign of the dative, {{GHGheb|text=בְּ|translate=in}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=from}}, § 102), e.g. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=to him}} (''e''i) and ''to himself'' (''sibi''), {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=in him}}, {{GHGheb|text=מִנִּי}} (usually {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}) ''from me''.

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' Все суффиксы 2-го л. ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, и т. д.) имеют звук ''k'', в отличие от самостоятельных местоимений 2-го л., имеющих звук ''t''.

Так обстоит дело во всех семитских языках, в эфиопском даже в глагольной форме (''qatalka'' «ты убил» = ивр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' The suffixes of the 2nd person ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, &amp;c.) are all formed with a ''k''-sound, not, like the ''separate'' pronouns of the 2nd person, with a ''t''-sound.

So in all the Semitic languages, in Ethiopic even in the verbal form (''qatalka'', ''thou hast killed''=Hebr. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' Глагольный суффикс (аккузативный) и именной суффикс (генитивный) в большинстве форм совпадают, но иногда различаются, напр. {{GHGheb|text=־נִי|translate=меня}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=мой}}.

Парадигма A в конце грамматики дает таблицу форм независимых местоимений и местоименных суффиксов; более подробное рассмотрение глагольных суффиксов и вариантах их присоединения к глаголу приводится в {{GHGpar|58|ff}}, именных суффиксов — в {{GHGpar|91}}, предлогов с суффиксами — в {{GHGpar|103}}, наречий с суффиксами — в {{GHGpar|100|o}}.

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' The ''suffix of the verb'' (the accusative) and the ''suffix of the noun'' (the genitive) coincide in most forms, but some differ, e.g. {{GHGheb|text=־נִי|translate=me}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=my}}.

Paradigm A at the end of the Grammar gives a table of all the forms of the ''separate pronoun'' and the ''suffixes''; a fuller treatment of the {{GHGterm|verbal suffix}} and the mode of attaching it to the verb will be found in {{GHGpar|58|ff}}., of the ''noun-suffix'' in {{GHGpar|91}}, of the prepositions with suffixes in {{GHGpar|103}}, of adverbs with suffixes {{GHGpar|100|o}}.
--&gt;
{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>acz0tn6u0uumvao910qf9q74c404z0d</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728142</id>
      <parentid>5728136</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T17:45:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728142</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7745" sha1="mr2nyj1e8tt42vyxxh3kn0stmecodn6" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Местоименные суффиксы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|33|Местоименные суффиксы}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, S. 100 f.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, I. 306 ff.

J. Barth, {{GHGcite|title=Beiträge zur Suffixlehre des Nerdsemitschen}}‘ в {{GHGcite|title=Americ. Journal of Semit. Languages and Liter.}}, Juli 1901, p. 193 ff.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|a}}
'''1.''' Самостоятельные основные формы личных местоимений (''независимые местоимения''), приведенные в предыдущем параграфе, выражают исключительно номинатив.&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях см. {{GHGpar|135|d}}.&lt;/ref&gt; Аккузатив и генитив выражаются обычно более краткими формами, присоединяемыми к концу глаголов, имен и служебных слов (''местоименные суффиксы'', или просто ''суффиксы''); напр. {{GHGheb|text=הוּ}} (без ударения) и {{GHGheb|text=וֹ}} (из ''āhû'') — ''его'', {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}} (также {{GHGheb|text=קְטַלְתִּיו}}), {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}} или, с ''āhû'', стянутым в ''ô'', {{GHGheb|text=קְטַלְתּ֫וֹ|translate=ты убил его}}; {{GHGheb|text=אוֹר֫וֹ|translate=его свет}} (также {{GHGheb|text=אוֹרֵ֫הוּ}}).

Такое же построение имеется и во всех остальных семитских языках, а также в египетском, персидском, финском, турецком и других языках. В греческом, латинском и немецком мы находим лишь единичные случаи такого рода, напр. нем. ''er gab’s'' вместо ''er gab es''; греч. πατήρ μου вместо πατὴρ ἐμοῦ; лат. ''eccum, eccos'' и т. д. у Плавта и Теренция вместо ''ecce eum, ecce eos''.

{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' Падеж, выражаемый этими суффиксами:

''a'') при присоединении к глаголам — аккузатив (см., однако, {{GHGpar|117|x}}), напр. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}}.

{{GHGmargin-letter|33|c}}
''b'') при присоединении к именам существительным — генитив (как πατήρ μου, ''pater eius'', «его отец»). В таком случае они выполняют функцию притяжательных местоимений, напр. {{GHGheb|text=אָבִי|translate=мой отец}} (''ʾābh-î''), {{GHGheb|text=סוּסוֹ}}, что может означать как «его конь», так и «свой конь».
&lt;!--
{{GHGmargin-letter|33|d}}
''c'') при присоединении к служебным словам, генитив или аккузатив, в зависимости от того, выражало ли слово первоначально идею имени или глагола, напр. {{GHGheb|text=בֵּינִי|translate=между мной}}, лат. дословно ''interstitium mei'' (ср. ''mea causa''); но {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=вот я}}, лат. ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|d}}
(''c'') When joined to particles, either the genitive or accusative, according as the particles originally expressed the idea of a noun or a verb, e.g. {{GHGheb|text=בֵּינִי}}, literally ''interstitium mei'', ''between me'' (cf. ''mea causa''); but {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=behold me}}, ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|e}}
''d'') Там, где с точки зрения индогерманской падежной системы требуется датив или аблатив местоимения, суффиксы в иврите присоединяются к предлогам, выражающим эти падежи ({{GHGheb|text=לְ}} знак датива, {{GHGheb|text=בְּ|translate=в}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=из}}, {{GHGpar|102}}),напр. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=к нему}} и «к себе», {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=в нем}}, {{GHGheb|text=מִנִּי|translate=от меня}} (обычно {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}).

{{GHGmargin-letter|33|e}}
(''d'') Where, according to the Indo-Germanic case-system, the dative or ablative of the pronoun is required, the suffixes in Hebrew are joined to prepositions expressing those cases ({{GHGheb|text=לְ}} sign of the dative, {{GHGheb|text=בְּ|translate=in}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=from}}, § 102), e.g. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=to him}} (''e''i) and ''to himself'' (''sibi''), {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=in him}}, {{GHGheb|text=מִנִּי}} (usually {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}) ''from me''.

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' Все суффиксы 2-го л. ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, и т. д.) имеют звук ''k'', в отличие от самостоятельных местоимений 2-го л., имеющих звук ''t''.

Так обстоит дело во всех семитских языках, в эфиопском даже в глагольной форме (''qatalka'' «ты убил» = ивр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' The suffixes of the 2nd person ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, &amp;c.) are all formed with a ''k''-sound, not, like the ''separate'' pronouns of the 2nd person, with a ''t''-sound.

So in all the Semitic languages, in Ethiopic even in the verbal form (''qatalka'', ''thou hast killed''=Hebr. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' Глагольный суффикс (аккузативный) и именной суффикс (генитивный) в большинстве форм совпадают, но иногда различаются, напр. {{GHGheb|text=־נִי|translate=меня}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=мой}}.

Парадигма A в конце грамматики дает таблицу форм независимых местоимений и местоименных суффиксов; более подробное рассмотрение глагольных суффиксов и вариантах их присоединения к глаголу приводится в {{GHGpar|58|ff}}, именных суффиксов — в {{GHGpar|91}}, предлогов с суффиксами — в {{GHGpar|103}}, наречий с суффиксами — в {{GHGpar|100|o}}.

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' The ''suffix of the verb'' (the accusative) and the ''suffix of the noun'' (the genitive) coincide in most forms, but some differ, e.g. {{GHGheb|text=־נִי|translate=me}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=my}}.

Paradigm A at the end of the Grammar gives a table of all the forms of the ''separate pronoun'' and the ''suffixes''; a fuller treatment of the {{GHGterm|verbal suffix}} and the mode of attaching it to the verb will be found in {{GHGpar|58|ff}}., of the ''noun-suffix'' in {{GHGpar|91}}, of the prepositions with suffixes in {{GHGpar|103}}, of adverbs with suffixes {{GHGpar|100|o}}.
--&gt;
{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>mr2nyj1e8tt42vyxxh3kn0stmecodn6</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728144</id>
      <parentid>5728142</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:03:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728144</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7486" sha1="7z9owokkn27wtm04hw0oo3yzrl8glmq" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Местоименные суффиксы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|33|Местоименные суффиксы}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, S. 100 f.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, I. 306 ff.

J. Barth, {{GHGcite|title=Beiträge zur Suffixlehre des Nerdsemitschen}}‘ в {{GHGcite|title=Americ. Journal of Semit. Languages and Liter.}}, Juli 1901, p. 193 ff.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|a}}
'''1.''' Самостоятельные основные формы личных местоимений (''независимые местоимения''), приведенные в предыдущем параграфе, выражают исключительно номинатив.&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях см. {{GHGpar|135|d}}.&lt;/ref&gt; Аккузатив и генитив выражаются обычно более краткими формами, присоединяемыми к концу глаголов, имен и служебных слов (''местоименные суффиксы'', или просто ''суффиксы''); напр. {{GHGheb|text=הוּ}} (без ударения) и {{GHGheb|text=וֹ}} (из ''āhû'') — ''его'', {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}} (также {{GHGheb|text=קְטַלְתִּיו}}), {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}} или, с ''āhû'', стянутым в ''ô'', {{GHGheb|text=קְטַלְתּ֫וֹ|translate=ты убил его}}; {{GHGheb|text=אוֹר֫וֹ|translate=его свет}} (также {{GHGheb|text=אוֹרֵ֫הוּ}}).

Такое же построение имеется и во всех остальных семитских языках, а также в египетском, персидском, финском, турецком и других языках. В греческом, латинском и немецком мы находим лишь единичные случаи такого рода, напр. нем. ''er gab’s'' вместо ''er gab es''; греч. πατήρ μου вместо πατὴρ ἐμοῦ; лат. ''eccum, eccos'' и т. д. у Плавта и Теренция вместо ''ecce eum, ecce eos''.

{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' Падеж, выражаемый этими суффиксами:

''a'') при присоединении к глаголам — аккузатив (см., однако, {{GHGpar|117|x}}), напр. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}}.

{{GHGmargin-letter|33|c}}
''b'') при присоединении к именам существительным — генитив (как πατήρ μου, ''pater eius'', «его отец»). В таком случае они выполняют функцию притяжательных местоимений, напр. {{GHGheb|text=אָבִי|translate=мой отец}} (''ʾābh-î''), {{GHGheb|text=סוּסוֹ}}, что может означать как «его конь», так и «свой конь».

{{GHGmargin-letter|33|d}}
''c'') при присоединении к служебным словам — генитив или аккузатив, в зависимости от того, выражало ли это слово первоначально идею имени или глагола;&lt;ref&gt;Названия падежей здесь употребляются условно: они приблизительно характеризуют функцию еврейского суффикса, а не падеж, которым соответствующее отношение передается в русском переводе. Так, русские соответствия могут требовать иных падежей или предложных конструкций; ср. ниже упоминание датива и аблатива.&lt;/ref&gt; напр. {{GHGheb|text=בֵּינִי|translate=между мной}}, букв. лат. ''interstitium mei'' (ср. ''mea causa''), но {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=вот я}}, лат. ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|e}}
''d'') Там, где с точки зрения индогерманской падежной системы ожидался бы датив или аблатив местоимения, в иврите суффиксы присоединяются к предлогам, передающим соответствующие падежные значения: {{GHGheb|text=לְ}} — датив, {{GHGheb|text=בְּ|translate=в}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=из}} — аблатив ({{GHGpar|102}}); напр. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=к нему}} и «к себе», {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=в нем}}, {{GHGheb|text=מִנִּי|translate=от меня}} (обычно {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}).
&lt;!--
{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' Все суффиксы 2-го л. ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, и т. д.) имеют звук ''k'', в отличие от самостоятельных местоимений 2-го л., имеющих звук ''t''.

Так обстоит дело во всех семитских языках, в эфиопском даже в глагольной форме (''qatalka'' «ты убил» = ивр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' The suffixes of the 2nd person ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, &amp;c.) are all formed with a ''k''-sound, not, like the ''separate'' pronouns of the 2nd person, with a ''t''-sound.

So in all the Semitic languages, in Ethiopic even in the verbal form (''qatalka'', ''thou hast killed''=Hebr. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' Глагольный суффикс (аккузативный) и именной суффикс (генитивный) в большинстве форм совпадают, но иногда различаются, напр. {{GHGheb|text=־נִי|translate=меня}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=мой}}.

Парадигма A в конце грамматики дает таблицу форм независимых местоимений и местоименных суффиксов; более подробное рассмотрение глагольных суффиксов и вариантах их присоединения к глаголу приводится в {{GHGpar|58|ff}}, именных суффиксов — в {{GHGpar|91}}, предлогов с суффиксами — в {{GHGpar|103}}, наречий с суффиксами — в {{GHGpar|100|o}}.

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' The ''suffix of the verb'' (the accusative) and the ''suffix of the noun'' (the genitive) coincide in most forms, but some differ, e.g. {{GHGheb|text=־נִי|translate=me}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=my}}.

Paradigm A at the end of the Grammar gives a table of all the forms of the ''separate pronoun'' and the ''suffixes''; a fuller treatment of the {{GHGterm|verbal suffix}} and the mode of attaching it to the verb will be found in {{GHGpar|58|ff}}., of the ''noun-suffix'' in {{GHGpar|91}}, of the prepositions with suffixes in {{GHGpar|103}}, of adverbs with suffixes {{GHGpar|100|o}}.
--&gt;
{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>7z9owokkn27wtm04hw0oo3yzrl8glmq</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728146</id>
      <parentid>5728144</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:13:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728146</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6563" sha1="36v7a0c834d2m0cqhq6narrot50cnoh" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Местоименные суффиксы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|33|Местоименные суффиксы}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, S. 100 f.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, I. 306 ff.

J. Barth, {{GHGcite|title=Beiträge zur Suffixlehre des Nerdsemitschen}}‘ в {{GHGcite|title=Americ. Journal of Semit. Languages and Liter.}}, Juli 1901, p. 193 ff.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|a}}
'''1.''' Самостоятельные основные формы личных местоимений (''независимые местоимения''), приведенные в предыдущем параграфе, выражают исключительно номинатив.&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях см. {{GHGpar|135|d}}.&lt;/ref&gt; Аккузатив и генитив выражаются обычно более краткими формами, присоединяемыми к концу глаголов, имен и служебных слов (''местоименные суффиксы'', или просто ''суффиксы''); напр. {{GHGheb|text=הוּ}} (без ударения) и {{GHGheb|text=וֹ}} (из ''āhû'') — ''его'', {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}} (также {{GHGheb|text=קְטַלְתִּיו}}), {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}} или, с ''āhû'', стянутым в ''ô'', {{GHGheb|text=קְטַלְתּ֫וֹ|translate=ты убил его}}; {{GHGheb|text=אוֹר֫וֹ|translate=его свет}} (также {{GHGheb|text=אוֹרֵ֫הוּ}}).

Такое же построение имеется и во всех остальных семитских языках, а также в египетском, персидском, финском, турецком и других языках. В греческом, латинском и немецком мы находим лишь единичные случаи такого рода, напр. нем. ''er gab’s'' вместо ''er gab es''; греч. πατήρ μου вместо πατὴρ ἐμοῦ; лат. ''eccum, eccos'' и т. д. у Плавта и Теренция вместо ''ecce eum, ecce eos''.

{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' Падеж, выражаемый этими суффиксами:

''a'') при присоединении к глаголам — аккузатив (см., однако, {{GHGpar|117|x}}), напр. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}}.

{{GHGmargin-letter|33|c}}
''b'') при присоединении к именам существительным — генитив (как πατήρ μου, ''pater eius'', «его отец»). В таком случае они выполняют функцию притяжательных местоимений, напр. {{GHGheb|text=אָבִי|translate=мой отец}} (''ʾābh-î''), {{GHGheb|text=סוּסוֹ}}, что может означать как «его конь», так и «свой конь».

{{GHGmargin-letter|33|d}}
''c'') при присоединении к служебным словам — генитив или аккузатив, в зависимости от того, выражало ли это слово первоначально идею имени или глагола;&lt;ref&gt;Названия падежей здесь употребляются условно: они приблизительно характеризуют функцию еврейского суффикса, а не падеж, которым соответствующее отношение передается в русском переводе. Так, русские соответствия могут требовать иных падежей или предложных конструкций; ср. ниже упоминание датива и аблатива. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; напр. {{GHGheb|text=בֵּינִי|translate=между мной}}, букв. лат. ''interstitium mei'' (ср. ''mea causa''), но {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=вот я}}, лат. ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|e}}
''d'') Там, где с точки зрения индогерманской падежной системы ожидался бы датив или аблатив местоимения, в иврите суффиксы присоединяются к предлогам, передающим соответствующие падежные значения: {{GHGheb|text=לְ}} — датив, {{GHGheb|text=בְּ|translate=в}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=из}} — аблатив ({{GHGpar|102}}); напр. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=к нему}} и «к себе», {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=в нем}}, {{GHGheb|text=מִנִּי|translate=от меня}} (обычно {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}).

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' Суффиксы 2-го л. ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, и т. д.) имеют звук ''k'', в отличие от самостоятельных местоимений 2-го л., имеющих звук ''t''.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Так обстоит дело во всех семитских языках, в эфиопском даже в глагольной форме (''qatalka'' «ты убил» = ивр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' Глагольный суффикс (аккузативный) и именной суффикс (генитивный) в большинстве форм совпадают, но иногда различаются, напр. {{GHGheb|text=־נִי|translate=меня}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=мой}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
[[Парадигма A]] в конце грамматики дает таблицу форм независимых местоимений и местоименных суффиксов; более подробное рассмотрение глагольных суффиксов и их присоединения к глаголу приводится в {{GHGpar|58|ff}}, именных суффиксов — в {{GHGpar|91}}, предлогов с суффиксами — в {{GHGpar|103}}, наречий с суффиксами — в {{GHGpar|100|o}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>36v7a0c834d2m0cqhq6narrot50cnoh</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728193</id>
      <parentid>5728146</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>ButkoBot</username>
        <id>2630</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* top */ sort</comment>
      <origin>5728193</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6666" sha1="62bpligmy7s26d1ai7kxiwcswueytyj" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Местоименные суффиксы
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{GHGpar-heading|33|Местоименные суффиксы}}

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Brockelmann, {{GHGcite|title=Semit. Sprachwiss.}}, S. 100 f.; {{GHGcite|title=Grundriss}}, I. 306 ff.

J. Barth, {{GHGcite|title=Beiträge zur Suffixlehre des Nerdsemitschen}}‘ в {{GHGcite|title=Americ. Journal of Semit. Languages and Liter.}}, Juli 1901, p. 193 ff.
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|a}}
'''1.''' Самостоятельные основные формы личных местоимений (''независимые местоимения''), приведенные в предыдущем параграфе, выражают исключительно номинатив.&lt;ref&gt;О кажущихся исключениях см. {{GHGpar|135|d}}.&lt;/ref&gt; Аккузатив и генитив выражаются обычно более краткими формами, присоединяемыми к концу глаголов, имен и служебных слов (''местоименные суффиксы'', или просто ''суффиксы''); напр. {{GHGheb|text=הוּ}} (без ударения) и {{GHGheb|text=וֹ}} (из ''āhû'') — ''его'', {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}} (также {{GHGheb|text=קְטַלְתִּיו}}), {{GHGheb|text=קְטַלְתָּ֫הוּ}} или, с ''āhû'', стянутым в ''ô'', {{GHGheb|text=קְטַלְתּ֫וֹ|translate=ты убил его}}; {{GHGheb|text=אוֹר֫וֹ|translate=его свет}} (также {{GHGheb|text=אוֹרֵ֫הוּ}}).

Такое же построение имеется и во всех остальных семитских языках, а также в египетском, персидском, финском, турецком и других языках. В греческом, латинском и немецком мы находим лишь единичные случаи такого рода, напр. нем. ''er gab’s'' вместо ''er gab es''; греч. πατήρ μου вместо πατὴρ ἐμοῦ; лат. ''eccum, eccos'' и т. д. у Плавта и Теренция вместо ''ecce eum, ecce eos''.

{{GHGmargin-letter|33|b}}
'''2.''' Падеж, выражаемый этими суффиксами:

''a'') при присоединении к глаголам — аккузатив (см., однако, {{GHGpar|117|x}}), напр. {{GHGheb|text=קְטַלְתִּ֫יהוּ|translate=я убил его}}.

{{GHGmargin-letter|33|c}}
''b'') при присоединении к именам существительным — генитив (как πατήρ μου, ''pater eius'', «его отец»). В таком случае они выполняют функцию притяжательных местоимений, напр. {{GHGheb|text=אָבִי|translate=мой отец}} (''ʾābh-î''), {{GHGheb|text=סוּסוֹ}}, что может означать как «его конь», так и «свой конь».

{{GHGmargin-letter|33|d}}
''c'') при присоединении к служебным словам — генитив или аккузатив, в зависимости от того, выражало ли это слово первоначально идею имени или глагола;&lt;ref&gt;Названия падежей здесь употребляются условно: они приблизительно характеризуют функцию еврейского суффикса, а не падеж, которым соответствующее отношение передается в русском переводе. Так, русские соответствия могут требовать иных падежей или предложных конструкций; ср. ниже упоминание датива и аблатива. ''Прим. перев.''&lt;/ref&gt; напр. {{GHGheb|text=בֵּינִי|translate=между мной}}, букв. лат. ''interstitium mei'' (ср. ''mea causa''), но {{GHGheb|text=הִנְנִי|translate=вот я}}, лат. ''ecce me''.

{{GHGmargin-letter|33|e}}
''d'') Там, где с точки зрения индогерманской падежной системы ожидался бы датив или аблатив местоимения, в иврите суффиксы присоединяются к предлогам, передающим соответствующие падежные значения: {{GHGheb|text=לְ}} — датив, {{GHGheb|text=בְּ|translate=в}}, {{GHGheb|text=מִן|translate=из}} — аблатив ({{GHGpar|102}}); напр. {{GHGheb|text=לוֹ|translate=к нему}} и «к себе», {{GHGheb|text=בּוֹ|translate=в нем}}, {{GHGheb|text=מִנִּי|translate=от меня}} (обычно {{GHGheb|text=מִמֶּ֫נִּי}}).

{{GHGmargin-letter|33|f}}
'''3.''' Суффиксы 2-го л. ({{GHGheb|text=־ְךָ}}, и т. д.) имеют звук ''k'', в отличие от самостоятельных местоимений 2-го л., имеющих звук ''t''.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
Так обстоит дело во всех семитских языках, в эфиопском даже в глагольной форме (''qatalka'' «ты убил» = ивр. {{GHGheb|text=קָטַ֫לְתָּ}}).
&lt;/div&gt;

{{GHGmargin-letter|33|g}}
'''4.''' Глагольный суффикс (аккузативный) и именной суффикс (генитивный) в большинстве форм совпадают, но иногда различаются, напр. {{GHGheb|text=־נִי|translate=меня}}, {{GHGheb|text=־ִי|translate=мой}}.

&lt;div style=&quot;font-size: 90%&quot;&gt;
[[Парадигма A]] в конце грамматики дает таблицу форм независимых местоимений и местоименных суффиксов; более подробное рассмотрение глагольных суффиксов и их присоединения к глаголу приводится в {{GHGpar|58|ff}}, именных суффиксов — в {{GHGpar|91}}, предлогов с суффиксами — в {{GHGpar|103}}, наречий с суффиксами — в {{GHGpar|100|o}}.
&lt;/div&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)]]</text>
      <sha1>62bpligmy7s26d1ai7kxiwcswueytyj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Кольцо маркизы, или ночь в хлопотах (Некрасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225594</id>
    <revision>
      <id>5728145</id>
      <parentid>5727503</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:09:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Egor</username>
        <id>8124</id>
      </contributor>
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728145</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="81833" sha1="0p1aqexmi1uf8o2jmq9qegpzpvf643c" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Некрасов
| НАЗВАНИЕ              = Кольцо маркизы, или Ночь в хлопотах
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Водевиль в одном действии, переведённый с французского Н. Перепельским
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1842
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{ПСС Некрасова (1981—2000)|том=6|страницы=351—378}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 1
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
{{h2|Кольцо маркизы, или Ночь в хлопотах}}
{{h4|Водевиль в одном действии, переведенный с французского Н. Перепельским}}

{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2| Маркиз де Люси}}.
|-
| {{razr2| Маркиза Гортензия}}, его жена.
|-
| {{razr2|Мариетта}}, горничная маркизы.
|-
| {{razr2|Виконт Альфред}}, кавалерийский офицер.
|-
| {{razr2|Руже}}, садовник.
|-
| {{razr2|Пикар}}, слуга.
|}

{{rem|Действие происходит в Фонтенбло, на даче маркиза.}}

{{rem|Театр представляет зал времен Людовика XV. Налево комната маркизы, направо комнаты маркиза и дверь в комнату Мариетты. Открытое окно, выходящее в сад; в окно видна верхняя часть приставленной к нему лестницы.}}


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 1&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Пикар}}, потом {{razr|Мариетта}}.}}

{{rem|При поднятии занавеса на сцене пусто и темно. Пикар приносит два подсвечника с восковыми свечами и ставит их на столик под зеркалом.}}

{{razr|Мариетта}} ''(в комнате налево).'' Это ты, Пикар?

{{реплика|Пикар}} Да, я принес огня.

{{реплика|Мариетта}} Барыня еще в саду?

{{razr|Пикар}} ''(подходя к окну).'' Да… она прогуливается со своим кузеном.

{{реплика|Мариетта}} А!

{{razr|Пикар}} ''(смотря за окно).'' Ба! что ты там делаешь? разве можно подрезывать деревья в девять часов, при свете луны?

{{razr|Руже}} ''(из сада).'' Делаю, что нужно… и не прошу мне указывать.

{{реплика|Пикар}} По крайней мере, отодвинь лестницу. Что ты прислонил ее к самому окошку?

{{реплика|Руже}} Отодвину, когда будет нужно.

{{реплика|Пикар}} Какой сердитый человек!

{{razr|Мариетта}} ''(входя).'' Кто? Руже?.. не правда ли?.. О, переменится, когда будет моим мужем!

{{реплика|Пикар}} Едва ли!.. Вы ничего мне не прикажете?

{{реплика|Мариетта}} Нет… я сама жду приказаний барыни.

{{реплика|Пикар}} Она еще и не думает одеваться. А уж пора! В Фонтенбло беспрестанно приезжают кареты с знатными господами, все они разодеты так пышно… там сегодня придворный бал.

{{реплика|Мариетта}} Маркиза не поедет туда; ей не с кем ехать, маркиз в Париже.

{{реплика|Пикар}} Я думал, что она поедет с виконтом.

{{реплика|Мариетта}} О! Маркиза не ездит на балы ни с кем, кроме мужа!

{{реплика|Пикар}} Стало быть, во мне надобности не будет?

{{реплика|Мариетта}} Да.

{{реплика|Пикар}} Поужинаю и лягу спать! Добрый вечер!

{{реплика|Мариетта}} Прощай!

{{rem|Пикар уходит.}}


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 2&lt;/center&gt;

{{razr|Мариетта}} ''(одна рассматривает свою работу).'' Надеюсь, что Руже будет доволен… галстух прелестный… и я сама его шила!.. ''(Вздыхая.)'' Мой жених не так хорош собой… но в муже, говорят, недостаток красоты ничего не значит… Притом маркиза хочет, чтоб я вышла замуж, и обещала устроить нашу будущность… она так добра ко мне… Да кончится ли у них сегодня эта прогулка? ''(Она подходит к окну.)'' Опять вместе!.. гм!.. Эти продолжительные прогулки, томные взоры, полуслова… О, я понимаю, что они значат… нехотя понимаю… такие вещи девушки чрезвычайно хорошо понимают… хоть никто их не учит. ''(Отходит от окна.)''
{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
Не долго нас незнанье мучит;
Чуть закипит огонь в крови,
Сейчас же сердце нас научит
Всем тайнам языка любви.
Не верьте, если уверяем,
Что не понять нам слов иных,
А сами взоры потупляем,
Краснеем при намеках злых.
Притворство явно и безбожно!
Зачем бы взоры потуплять?
Того стыдиться невозможно,
Что невозможно понимать!
Нам всё понятно чрезвычайно,
И существует под луной
В шестнадцать лет одна лишь тайна…
А иногда — и ни одной!..}}
&lt;/poem&gt;
{{^|2ex}}
{{noindent}}Ах! зачем Руже не так хорош, как виконт Альфред?.. или зачем я не маркиза? Тогда, может быть, я вышла бы за хорошенького офицерика.


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 3&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Руже и Мариетта}}.}}

{{razr|Руже}} ''(на лестнице).'' Славно!.. очень хорошо!.. братец с сестрицей не расстаются!.. Я чрезвычайно доволен… А! Господин маркиз, вы говорите, что я дурен собой, рыж, как старая крыса… Вы говорите, что, когда я женюсь, то буду иметь неприятности, как внутренние, так и внешние… Тем лучше, участь моя будет одинакова с вашею,— а ведь вы маркиз, богач, брюнет!.. У вас волосы как у вороной лошади! всё пойдет как по маслу!

{{razr|Мариетта}} ''(услыша последние слова).'' Что такое, Руже?.. что пойдет но маслу?.. а? да отвечай же!..

{{реплика|Руже}} Ничего… ничего… дело касается собственно до меня.

{{реплика|Мариетта}} Верно, еще какие-нибудь проказы? Правду ли говорят, что ты зол, как…

{{razr|Руже}} ''(прыгает через окно в комнату).'' Ну, ну!.. зол, как… скажи… я не рассержусь… О! никакое твое слово, никакое ругательство не рассердит меня! Назови меня свиньей, кротом, бараном, каким хочешь скотом назови, ''я'' всё снесу от тебя, моя невеста, моя жена! Да, жена! завтра наша свадьба! ''(С жаром.)'' Мариетта… завтра наша свадьба! и…

{{реплика|Мариетта}} Завтра?.. боже мой!.. зачем так спешить?

{{реплика|Руже}} Зачем спешить?.. Она еще спрашивает! прошу покорно! Я спешу по двум причинам… во-первых, потому…

{{razr|Мариетта}} ''(с живостью).'' Руже… ''(Опускает глазки.)''

{{реплика|Руже}} Краснеть и опускать глазки тут не для чего… я не скажу ничего неприятного… Притом в наших обстоятельствах можно позволить себе…

{{razr|Мариетта}} ''(ударяя его по рукам).'' Ничего нельзя позволить!

{{реплика|Руже}} Во-вторых… Маркиз уж два месяца как уехал и, вероятно, скоро воротится, а мне хочется сыграть нашу свадьбу до его приезда.

{{реплика|Мариетта}} Почему?

{{реплика|Руже}} Он, пожалуй, расстроит нашу свадьбу… из сострадания ко мне… ха! ха! ха! В глазах его будет такой печальный пример… ''(Он подходит к окну.)'' Какая умилительная картина… я в восхищении!.. Чем предсказывать другим подобные вещи, вам, господин маркиз, лучше было бы подумать о себе… А вы понадеялись на свои черные волосы… Ха! ха! ха! Вот вам, черные волосы!..

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Что он говорит? Неужели он во мне сомневается?

{{razr|Руже}} ''(отходя от окна).'' Ах да! я забыл самое главное. ''(Шарит в кармане.)''

{{реплика|Мариетта}} Что такое?

{{реплика|Руже}} Вот первое звено наших супружеских уз… кольцо… в подарок моей милой невесте, моей Мариетте.

{{razr|Мариетта}} ''(рассматривая кольцо).'' Руже… Мариетта…

{{реплика|Руже}} И два пылающие сердца…

{{реплика|Мариетта}} Прелесть!

{{реплика|Руже}} Кто? я прелесть?

{{реплика|Мариетта}} Нет, кольцо.

{{реплика|Руже}} Кольцо!.. Я думаю! его не стыдно носить хоть какой знатной госпоже; такое точно есть у маркизы.

{{razr|Мариетта}} ''(надевая кольцо на палец).'' Ах! как чудесно!.. ''(Взяв и показывая галстух.)'' Я тоже готовлю тебе подарок.

{{реплика|Руже}} Мне?.. ты?.. галстух! О, я задохнусь от восхищения!

{{реплика|Мариетта}} Завтра он будет готов…

{{реплика|Руже}} Тише!..

{{реплика|Мариетта}} Что такое?

{{razr|Руже}} ''(показывая на сердце).'' Приложи твое ушко сюда.

{{razr|Мариетта}} ''(наклоняясь).'' Ну что ж?

{{реплика|Руже}} Слышишь? сердце бьется, как подстреленный воробей… ''(Он обнимает ее.)'' Вот какое восхитительное биение произвела ты во мне, Мариетта… А мне предсказывал маркиз, что ты меня бить будешь!.. неужли это правда?..

{{razr|Мариетта}} ''(с живостью).'' Тише!.. Маркиза! ''(Она переходит сцену.)''


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 4&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Те же, Гортензия и Альфред}}.}}

{{реплика|Гортензия}}. Нет, Альфред, вы напрасно тратите ваши убеждения.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Он, кажется, об чем-то просит ее!

{{реплика|Гортензия}} То, чего вы требуете от меня,— невозможно!

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' О! если только невозможно!

{{razr|Гортензия}} ''(увидя Мариетту).'' А! Мариетта… ты здесь… нет ли писем из Парижа?

{{реплика|Мариетта}} Нет, сударыня.

{{razr|Гортензия}} ''(печально).'' Ах! ''(Мариетте.)'' Оставь нас.

{{rem|Мариетта уходит и за нею уходит Руже.}}


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 5&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Гортензия и Альфред}}.}}

{{реплика|Гортензия}} В восемь дней не написать ни одной строчки!

{{реплика|Альфред}} Такая невнимательность непростительна, но она не удивляет меня… Маркиз — человек неблагодарный.

{{реплика|Гортензия}} Я не могу… не хочу этому верить.

{{реплика|Альфред}} Право, милая кузина, я не понимаю вас… как можно отказаться от такого невинного удовольствия!

{{реплика|Гортензия}} Я отказываюсь!

{{реплика|Альфред}} Бал будет блестящий.

{{реплика|Гортензия}} Знаю.

{{реплика|Альфред}} При дворе давно не было такого бала.

{{реплика|Гортензия}} Не раздражайте моего любопытства! Я не могу быть сегодня на бале, каков бы он ни был!

{{реплика|Альфред}} Отчего? Я не вижу никакой причины!.. Позовите вашу горничную и велите подать одеться… я покуда схожу домой и через четверть часа буду ожидать вас у двери парка со своей каретой.

{{реплика|Гортензия}} Нет… нет и нет!

{{реплика|Альфред}} Вы меня убиваете!

{{реплика|Гортензия}} А мой муж… Что он скажет? Он такой ревнивец! что он скажет, если узнает, что в его отсутствие, без его позволения…

{{реплика|Альфред}} Он сам виноват: обещал быть с вами на сегодняшнем бале… зачем же не сдержал слова? за это стоит его наказать.

{{реплика|Гортензия}} Да, конечно… Но я уверена, что маркиз замешкался в Париже по делам своего полка, иначе он был бы теперь непременно здесь.

{{реплика|Альфред}} Вы так думаете?

{{реплика|Гортензия}} Нет никакого повода сомневаться.
{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
Нам узы брачные не скучны,
Маркиз внимателен и мил.
Когда мы были неразлучны,
Всё о любви мне говорил.
Теперь, с тех пор как мы не вместе,
Он то же в письмах говорит.
И — я ручаюсь — по приезде
На дело то же подтвердит!}}
&lt;/poem&gt;
{{^|2ex}}
{{реплика|Альфред}} Счастливая уверенность! Мечта обманчивая, но утешительная!

{{razr|Гортензия}} ''(с беспокойством).'' Мечта? Что вы хотите сказать?

{{реплика|Альфред}} О! ничего… Вы мне не поверите.

{{реплика|Гортензия}} Вы мучаете меня своими намеками… Разве нельзя сказать прямо?.. Ну! говорите, что вы знаете?

{{реплика|Альфред}} Я получил письмо…

{{реплика|Гортензия}} Письмо?

{{реплика|Альфред}} От Октавия, моего приятеля, офицера, живущего в Париже.

{{реплика|Гортензия}} Что ж он пишет вам?

{{реплика|Альфред}} Глупости!

{{реплика|Гортензия}} Говорите же!

{{реплика|Альфред}} Он пишет, что дела полковника не так важны, как он говорил… и что в то время, как вы умираете со скуки в Фонтенбло, ваш любезный маркиз…

{{razr|Гортензия}} ''(в сторону).'' Он меня обманывает? О… Так вам очень хочется, чтоб я была на бале?.. Ну что ж! а вы покажете мне письмо?

{{реплика|Альфред}} А вы поедете?

{{реплика|Гортензия}} Может быть!

{{реплика|Альфред}} Но…

{{реплика|Гортензия}} Письмо, сударь, письмо…

{{реплика|Альфред}} Вот оно… вы видите? из Парижа!

{{razr|Гортензия}} ''(задумчиво).'' Из Парижа!

{{razr|Альфред}} ''(в сторону).'' Мой камердинер третьего дня подал его на почту!

{{реплика|Гортензия}} Боже мой!.. я вся дрожу!..

{{реплика|Альфред}} Бросьте, милая кузина, не читайте!

{{реплика|Гортензия}} О! неизвестность теперь для меня гораздо мучительнее. ''(Читая.)'' «Мой любезный Альфред»…

{{реплика|Альфред}} Подальше… внизу страницы…

{{razr|Гортензия}} ''(читая).'' «Восемь дней назад я писал тебе, что твой почтенный кузен, полковник де Люси…» А, так ваш друг писал вам и прежде?..

{{реплика|Альфред}} Несколько раз. Но я не говорил вам…

{{razr|Гортензия}} ''(продолжая читать)'', «…де Люси, наконец покорился победоносным взорам прелестной баронессы… Она, гордая своей победой, везде является со своим пленником, прикованным к ее торжественной колеснице… Вчера еще на бале, в опере…» ''(Движение ревности.)'' А!..

{{razr|Альфред}} ''(взявши от нее письмо).'' Довольно… довольно, кузина.

{{razr|Гортензия}} ''(сама с собой).'' Так вот в чем заключается множество дел, которыми он занят! Так вот за какой работой он просиживает целые ночи! И я ему верила!.. ''(Звонит.)''

{{razr|Альфред}} ''(в сторону.)'' Я торжествую!

{{реплика|Гортензия}}
{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
Он жизнь ведет в пирах, неблагодарный!
А я одна здесь плачу и грущу!
Но дорог вам поступок ваш коварный,
Его, маркиз, вовек я не прощу!
В такую он придется вам монету,
Какой ничем потом не искупить.}}
&lt;/poem&gt;
{{^|2ex}}
{{razr|Альфред}} ''(в сторону).''
{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
О, боже мой! я отдал бы полсвета,
Чтоб эту мне монету получить!..}}
&lt;/poem&gt;
{{^|2ex}}
{{rem|Она звонит довольно долго, с нетерпением.}}


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 6&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Те же, Мариетта}}, потом {{razr|Руже}}.}}

{{razr|Мариетта}} ''(вбегая).'' Что вам угодно, сударыня?

{{реплика|Гортензия}} Скорей, Мариетта, приготовь мне домино и приходи в мою комнату одеть меня.

{{реплика|Мариетта}} Вы изволите ехать на бал?

{{реплика|Гортензия}} Да.

{{реплика|Мариетта}} С маркизом?

{{реплика|Гортензия}} Да иди же.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' На бал… с Альфредом! ''(Она уходит налево).''

{{razr|Гортензия}} ''(Альфреду).'' Ваша тетушка и сестрица поедут с нами?

{{реплика|Альфред}} Без сомнения!.. Теперь вы восхитительны!.. ''(Он целует ее руку.)''

{{razr|Руже}} ''(появляясь наверху лестницы).'' А!..

{{реплика|Альфред}} Что?

{{реплика|Руже}} Маркиза звонить изволила?

{{razr|Альфред}} ''(оборачиваясь).'' Что такое?

{{реплика|Гортензия}} Ты зачем?.. Что ты там делаешь?

{{реплика|Руже}} Я хотел отставить лестницу и вдруг услышал колокольчик… деринь-динь-динь-деринь… Звонили так шибко… я думал, что-нибудь очень нужно… вот и пришел поскорее.

{{реплика|Гортензия}} Хорошо… ступай, ты мне не нужен. ''(Альфреду.)'' Не заставьте ждать себя.

{{реплика|Альфред}} Я явлюсь сюда через десять минут.

{{razr|Руже}} ''(хочет сойти).'' А! свидание!

{{реплика|Гортензия}}

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;clear:left; background-color:white; border:hidden;&quot;
|-
|rowspan=&quot;9&quot;style=&quot;border-right:hidden;&quot;|{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
Не замешкайтесь напрасно,
Возвратитесь в пять минут! 
Маскарад и бал прекрасный 
При дворе нас нынче ждут. 

{{indent|-7}}{{реплика|Альфред}}

Не замешкаюсь напрасно, 
Возвращуся в пять минут! 
Маскарад и бал прекрасный
При дворе нас нынче ждут!}}
&lt;/poem&gt;
|rowspan=&quot;9&quot; style=&quot;border-right:hidden;&quot;| {{rbrace|9}}
|rowspan=&quot;9&quot;|  ''Вместе''
|-
|}

{{rem|Гортензия уходит в свои комнаты налево.}}

{{razr|Альфред}} ''(сам с собою).'' Победа!.. она моя!.. А! мой милый кузен… вы воспользовались моим пребыванием в армии и похитили у меня ту, которую я любил!.. теперь моя очередь воспользоваться вашим отсутствием. ''(Уходит.)''


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 7&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Руже}} (один, вскакивает через окно в комнату).}}

{{реплика|Руже}} Через десять минут… они спешат по-курьерски!.. А! господин маркиз, как-то вы будете теперь посмеиваться надо мной! как-то будете говорить: «Не женись, рыжий дурак! ты дурен собой; жена тебе приставит рога!» Ха! ха! ха! Маркиза через десять минут назначила свидание… каково, господин умный маркиз с черными волосами?..

{{rem|В комнате Гортензии слышен колокольчик.}}


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 8&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Руже, Мариетта}} (несет домино и маленький ящичек с брильянтами).}}

{{razr|Руже}} ''(останавливая Мариетту).'' Это что такое?

{{razr|Мариетта}} ''(тихо, с таинственностью).'' Маркиза едет на бал.

{{реплика|Руже}} На бал!

{{реплика|Мариетта}} Да, с Альфредом.

{{реплика|Руже}} Славно, славно!.. и свидание через десять минут… Браво!

{{реплика|Мариетта}} Не задерживай меня… я тороплюсь…

{{реплика|Руже}} Ах! подожди!.. право, как я увижу тебя, забываю всё на свете.

{{реплика|Мариетта}} А что у тебя в руках?

{{реплика|Руже}} Письмо к маркизе.

{{реплика|Мариетта}} От маркиза?

{{реплика|Руже}} Сегодня получено… Но не нужно теперь отдавать. Не то она, пожалуй, прочтет и не поедет на бал.

{{реплика|Мариетта}} Тем лучше… Она идет!


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 9&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Те же и Гортензия}}.}}

{{реплика|Гортензия}} Иди же, Мариетта, что ты там делаешь?

{{реплика|Мариетта}} Письмо… из Парижа, сударыня.

{{razr|Гортензия}} ''(с живостью).'' От маркиза!.. где оно?

{{razr|Мариетта}} ''(Руже).'' Подай!

{{razr|Руже}} ''(подавая письмо).'' Извольте, сударыня. ''(В сторону.)'' Жаль, раненько я проговорился.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Если б письмо переменило ее намерение… ''(Она кладет домино и ящичек на кресла.)''

{{razr|Гортензия}} ''(читает).'' «Наконец, мой друг, дела мои кончены; я надеюсь сегодня выехать из Парижа и скоро буду подле моей Гортензии… разлука с тобой измучила меня!»

{{razr|Руже}} ''(тихо Мариетте).'' Мне хотелось бы знать, что там написано.

{{razr|Мариетта}} ''(Руже).'' Молчи!

{{razr|Гортензия}} ''(размышляя).'' «Разлука с тобой измучила меня!..» А то, что сказал мне Альфред… письмо, которое он показал мне…

{{реплика|Руже}} Эге! Она не слишком обрадовалась.

{{razr|Мариетта}} ''(зажимая ему рот рукою).'' Да замолчишь ли ты?

{{реплика|Гортензия}} В самом деле! он, может быть, раскаялся… что оставил здесь меня одну… О! боже мой! чему верить?.. что делать?.. Отправлюсь на бал!
{{^|-2ex}}
&lt;poem&gt;
{{поле слева|5em|
Нет, нет! мне лучше погодить:
Для мести срок еще так длинен!..
Что, как начну теперь же мстить,
А муж окажется невинен?
Чем назовут поступок мой?
Я от стыда сгорю в минуту.
Тогда не муж передо мной,
Я перед ним преступна буду!}}
&lt;/poem&gt;
{{^|2ex}}
{{noindent}}''(Громко.)'' Мариетта!

{{razr|Мариетта}} ''(подходя).'' Что вам угодно, сударыня?

{{реплика|Гортензия}} Я не буду одеваться.

{{реплика|Мариетта}} Как? а бал?..

{{реплика|Гортензия}} Я не поеду!

{{razr|Руже}} ''(в отдалении).'' Ну так и есть, маркиз запретил ей… как она вдруг стала печальна!.. если б… Альфред пришел утешить ее…

{{реплика|Гортензия}} Руже!

{{razr|Руже}} ''(подходя).'' Что угодно, сударыня?

{{реплика|Гортензия}} Дождись Альфреда у ворот парка… и, когда он придет, скажи ему… что я нездорова… что у меня мигрень… словом, скажи, что я не могу его видеть.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Не могу, не могу!.. Зачем так значительно сказала она: не могу! Что-то двусмысленно!

{{реплика|Гортензия}} Ступай, Руже, ступай, мой друг!

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Друг?.. Я ей друг! Она мне льстит, ласкает меня, чтоб получше надуть! напрасный труд! она не может с ним видеться!.. Гм!.. как не поверить… Ах! бедненький маркиз!.. бедный маркиз! ''(Проходя мимо Мариетты.)'' Спокойной ночи. ''(Уходя.)'' Подумай обо мне! Мариетта… чудесные сны увидишь!


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 10&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Мариетта, Гортензия}}.}}

{{razr|Гортензия}} ''(перечитывая письмо).'' Как долго тянется ночь!.. ''(Мариетте.)'' Который час?

{{реплика|Мариетта}} Скоро одиннадцать, сударыня.

{{реплика|Гортензия}} Как рано! ''(Она идет и, увидя домино, останавливается.)'' Этот наряд… я не надела его… я раздумала… А он, в то время как я обрекла себя на скуку одиночества, может быть, веселится в Париже… Но зачем я тревожу себя такими печальными мыслями?.. Чтоб отогнать от себя невольные подозрения, пойду перечитывать его письмо. ''(Она отворяет свою дверь.)''

{{реплика|Мариетта}} Вам не нужно меня, сударыня?

{{реплика|Гортензия}} Нет. Мариетта… спи спокойно, дитя мое… Я хочу быть одна. ''(Она уходит.)''


&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 11&lt;/center&gt;

{{rem|{{razr|Мариетта}} (одна).}}

{{razr|Мариетта}} ''(одна).'' Письмо маркиза переменило ее намерения; тем лучше!.. Альфреду откажут — еще лучше!.. ''(Прислушиваясь.)'' А! Руже запирает решетку… он уж, верно, объяснился с Альфредом!.. Воображаю, как будет досадно обманутому волоките… Я уверена, со злости он убежит на бал, па который ему не удалось заманить маркизу. Прекрасно! Я очень рада!.. Однако пора всё эти убрать… ''(Она рассматривает ящик с брильянтами.)'' Какие прекрасные брильянты!.. Завтра будут подписывать наш брачный контракт! если б я могла в них нарядиться!.. ''(Она идет посмотреть налево.)'' Маркиза в своих комнатах… я одна… никто не увидит… ''(Надевает ожерелье.)'' О! как мило!.. Сразу придает вид знатной дамы!.. ''(Берет серьги.)'' Во всё время, как я здесь… мне только приходится смотреть на эти прекрасные вещи… смотреть и только! ''(Вдевает серьги и смотрит.)'' Боже мой! как я теперь хороша! Жаль, что я не могу ехать на бал вместо маркизы… Я бы очаровала всех!.. Ах! наша участь печальна! для нас не существует никаких удовольствий! мы бедны! ''(Надевает домино, которое в продолжение предыдущих слов рассматривала.)'' Как будто оно для меня сделано! ''(Закрывается капюшоном.)'' Удивительно хорошо!..

Когда б Руже мой милый

Был, как маркиз, богат,

Я вечно б так ходила…

Пленительный наряд!

Под маской только трудно,

Я думаю, дышать!

''(Надевает маску, смотрится в зеркало, в испуге отскакивает, снимает маску и оглядывается вокруг себя.)''

Ах, что за призрак чудный,

Куда мне убежать! ''(Смеясь.)''

Вот смех! я испугалась

Ошибки препустой:

Маркизой показалась

Я вдруг себе самой!

Скажите, неужели

Я так мила, стройна,

Что с модной в самом деле

Маркизою сходна?

Ах! как я бы веселилась на сегодняшнем бале!.. я бы кокетничала с Альфредом… ''(Снова надевает маску.)'' Здравствуй, beau masque!..&lt;ref&gt;прекрасная маска ''(франц.).''&lt;/ref&gt; Нехорошо, очень нехорошо: пользуясь отсутствием маркиза, вы строите куры его жене… Нет… он бы узнал меня!.. А может быть… не узнал бы… как знать… ''(Повторение последних четырех стихов куплета. Она останавливается и слушает.)'' Под окном кто-то шевелится… должно быть, Руже… Верно, свет в этой комнате показался ему подозрительным… Он так любопытен… Всё хочет видеть, всё знать… хорошо же, я прекрасно обману его.

{{rem|Ночь.}}

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 12&lt;/center&gt;

{{rem|Мариетта, Альфред.}}

{{реплика|Альфред}} Это она!

{{rem|Мариетта гасит свечу.}}

Она погасила свечу!

{{реплика|Мариетта}} Что? кто там?..

{{razr|Альфред}} ''(влезая в окно).'' Она хочет уйти от меня.

{{реплика|Мариетта}} Это Альфред!

{{реплика|Альфред}} Гортензия… милая Гортензия!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Он принимает меня за маркизу… Проберусь поскорее в свою комнату. ''(Сталкивается с Альфредом.)'' Ну, теперь я попалась!

{{реплика|Альфред}} Зачем бежать от меня?

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Что мне сказать?

{{реплика|Альфред}} Ваш нечаянный отказ… мигрень… насмешливый вид Руже — всё это показалось мне странным; в я, вопреки вашему приказанию, пробрался в сад…

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Как он дерзок!

{{реплика|Альфред}} Я подошел к окну и увидел тень, которую тотчас узнало мое сердце…

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Узнало, да не совсем!

{{реплика|Альфред}} И теперь я пришел спросить о причине вашего отказа. Скажите, ради бога, что заставило вас переменить ваше намерение?

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Как бы мне убежать от него!

{{razr|Альфред}} ''(в сторону).'' Ее голос дрожит… она в испуге… нужно пользоваться такими обстоятельствами!.. ''(Громко.)'' Милая кузина!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону, со страхом).'' Ах! боже мой!

{{реплика|Альфред}} Я не могу долее скрывать от вас моих; чувств… Я люблю вас, люблю всеми силами души моей.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' А! так он не говорил еще этого маркизе!

{{реплика|Альфред}} Я надеялся, что ваше сердце сочувствует моим страданиям, я думал, что вы сжалитесь надо мной…

{{razr|Мариетта}} ''(немного отходя).'' У него голос гораздо лучше, чем у Руже!

{{razr|Альфред}} ''(приближаясь).'' Я не многого прошу от вас…

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Чего ж он просит?

{{реплика|Альфред}} Поедемте на бал!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Вот что!

{{реплика|Альфред}} Чего вы боитесь?.. под маскою все женщины похожи одна на другую, не думаю, чтоб кто-нибудь мог узнать вас.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону, улыбаясь).'' Даже и сам он не узнает!

{{реплика|Альфред}} Среди толпы я буду только вас видеть, об вас только думать… О, какое блаженство! Я прижму к своему сердцу вашу обольстительную ручку, я обхвачу рукой вашу чудную талию.

{{razr|Мариетта}} ''(еще отодвигаясь).'' Я думаю, и самой маркизе было бы приятно слышать такие нежности!

{{реплика|Альфред}}

Согласитесь! там отрадно

Будет сердцу и душе!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).''

Быть на бале мне приятно,

Но что скажет мой Руже?

Вместе.

Бал хорош неимоверно!

Что ж не ехать вам/нам на бал? мне

Всякий быть на нем, наверно,

За блаженство бы считал!

{{razr|Альфред}} ''(приближаясь к ней).''

Если б смел я до отъезда…

{{razr|Мариетта}} ''(отскакивая в сторону).''

Что он хочет — ой! ой! ой!

Я ведь, кажется, невеста,

И не он жених ведь мой!

''(Говорит.)'' Альфред!

{{razr|Альфред}} ''(обнимает ее, несмотря на сопротивление).''

Ах! обнять вас так отрадно,

Сладко сердцу и душе!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).''

Это мне самой приятно,

Но приятно ли Руже?

''(Повторение общего куплета.)''

{{razr|Руже}} ''(за кулисами).'' Извольте держаться за перила, господин маркиз, на лестнице темновато.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Боже!

{{реплика|Альфред}} Ах! черт возьми!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Голос Руже!

{{razr|Альфред}} ''(сам с собой).'' Руже говорит с маркизом… Вот вовремя черт их принес!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Что-то будет! Я дрожу от страха!

{{razr|Альфред}} ''(подходит к окну).'' Лестница отнята… бежать невозможно!.. А!.. вот дверь!.. ''(Уходя к Мариетте и таща ее за руку.)'' Идите в свои комнаты, Гортензия; но на память дайте мне кольцо с вашей божественной ручки, оно будет напоминать мне о лучшей минуте моей жизни ''(Обнимает ее.)''

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Он меня обнимает! Ах! кольцо!.. ''(Громко.)'' Но, Альфред…

{{реплика|Альфред}} Прости!.. прости!.. ''(Бросается в комнату направо и затворяет дверь.)''

{{реплика|Мариетта}} Как! он ушел в комнаты маркиза!.. Ах! мне нужно спасаться самой. ''(Уходит в свою комнату.)''

{{razr|Альфред}} ''(снова являясь).'' Я забыл шляпу. ''(Верей свою шляпу, потом уходит, в то время является Руже и видит, как Альфред затворяет дверь.)''

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 13&lt;/center&gt;

{{rem|Маркиз, Руже.}}

{{razr|Руже}} ''(сам с собою).'' А! он там!

{{razr|Маркиз}} ''(входя).'' Что ты говоришь?

{{razr|Руже}} ''(потирая ногу).'' Ничего! Я говорю: ой! ой! ой! ушиб ногу!

Mapкиз. Не кричи, болван, разбудишь маркизу!

{{razr|Руже}} ''(с насмешкой).'' О! я уверен, что маркиза ещг&lt;sub&gt;;&lt;/sub&gt; не спит!

{{реплика|Маркиз}} Ну вот, рассказывай тут! уж двенадцать, часов.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Все двери заперты на крючок… Я в пору отнял лестницу!.. он не уйдет! :

{{razr|Маркиз}} ''(снимая плащ).'' Вот я и дома… А ты отчего до сих пор не лег спать?

{{реплика|Руже}} Я исполнял свою должность: стерег сад.

{{реплика|Маркиз}} Стерег сад! Ты бы поберег свои способности; но этой части на будущее время: тебе надоест еще стеречь: жену, когда ты женишься!

{{реплика|Руже}} О, не опасайтесь, сударь!.. Я мастер своего дела. ''(С злобным видом посматривая вправо.)'' Я всё вижу, что здесь делается.

{{реплика|Маркиз}} Впрочем, едва ли ты найдешь себе невесту… С твоей наружностью…

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Вот уж опять начал подтрунивать! ''(Громко.)'' Однако ж дело о моей свадьбе завтра кончится, господин маркиз.

{{реплика|Маркиз}} Как? ты женишься?

{{реплика|Руже}} На Мариетте!..

{{реплика|Маркиз}} Она наконец согласилась?.. Ах, бедный Руже! ты женишься! для чего?.. ха! ха! ха!..

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Да, да… смейтесь себе, смейтесь!..

{{razr|Маркиз}} ''(приближаясь).'' Почему ж мне не смеяться?

{{реплика|Руже}} Что вам угодно?

{{реплика|Маркиз}} Что ты сказал?

{{razr|Руже}} ''(со страхом).'' Я?.. А! да… я сказал, что то довольно подозрительный человек, кто приходит в полночь…

{{реплика|Маркиз}} Ты не ожидал меня… а?

{{реплика|Руже}} Правда, что… вас не ждали!

{{реплика|Маркиз}} Я хотел поскорее удивить маркизу.

{{реплика|Руже}} Прекрасная мысль!

{{реплика|Маркиз}} Измучил лошадей, чтобы поспеть вовремя.

{{реплика|Руже}} Да, в добрый час и поспели…

{{реплика|Маркиз}} Но, к несчастью, опоздал!

{{реплика|Руже}} Да, немножко… ''(Отворачивается и смеется.)''

{{реплика|Маркиз}} Бедная Гортензия!.. я обещал ехать с ней сегодня на бал… и если б не сломалась карета в четырех лье отсюда…

{{реплика|Руже}} О! с мужьями всегда случаются такие обстоятельства!

{{реплика|Маркиз}} Я больше часа прождал, пока ее починили… устал и умираю от голода.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Все удовольствия зараз. ''(Громко.)'' Не угодно ли вам лечь спать, маркиз?

{{реплика|Маркиз}} Ты с ума сошел, я хочу есть.

{{реплика|Руже}} Прикажете подать ужин на вашу половину?

{{реплика|Маркиз}} Мне и здесь хорошо… Принеси чего-нибудь…

{{реплика|Руже}} Слушаюсь… сейчас принесу на вашу половину, сударь.

{{реплика|Маркиз}} Да иди скорей!

{{реплика|Руже}} Вам было бы спокойней на вашей половине.

{{razr|Маркиз}} ''(сам с собою).'' В самом деле, почему ж я не ужинаю на своей половине?

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 14&lt;/center&gt;

{{rem|Те же, Мариетта.}}

{{реплика|Мариетта}} Что там такое, Руже?.. Не звонила ли маркиза?

{{реплика|Руже}} Нет; маркиз приехал.

{{razr|Мариетта}} ''(притворяясь удивленной).'' Господин маркиз воротился!.. какое счастье!..

{{реплика|Маркиз}} Здравствуй, Мариетта.

{{реплика|Мариетта}} Как маркиза будет вам рада, сударь!.. я думаю, вы не останетесь в этой зале?

{{razr|Маркиз}} ''(удивленный).'' Что! как? и она тоже?..

{{реплика|Руже}} Вам, сударь, там будет гораздо спокойнее.

{{реплика|Мариетта}} Вы пойдете к барыне.

{{реплика|Руже}} У маркизы мигрень… ей нужно спокойствие!

{{реплика|Мариетта}} Совсем нет; маркиза здорова, она будет бранить меня, если я не скажу о вашем приезде.

{{реплика|Руже}} Не слушайте ее, сударь… идите в свои комнаты.

{{реплика|Мариетта}} Не обращайте внимания на его слова… идите к маркизе.

{{razr|Маркиз}} ''(в сторону).'' Странно!.. один хочет, чтоб я шел направо, а другая посылает меня налево; тут кроется какая-нибудь тайна. ''(Громко, наблюдая за Руже и Мариеттой.)'' Да, я пойду справиться о здоровье маркизы.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Ну, слава богу!

{{реплика|Маркиз}} А потом пойду на свою половину.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Чудесно!.. молодчик-то не уйдет.

{{razr|Маркиз}} ''(в сторону).'' Так и есть… у них какая-то тайна… ''(Громко.)'' Ну, Руже, ужин!..

{{реплика|Руже}} Сейчас, сударь.

{{rem|Руже уходит. Мариетта также хочет уйти, маркиз останавливает ее.}}

{{реплика|Мариетта}} Я пойду уведомить барыню.

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 15&lt;/center&gt;

{{rem|Мариетта, маркиз, потом Руже.}}

{{razr|Маркиз}} ''(строго).'' Останься; я тебе приказываю.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Ах, боже мой!

{{реплика|Маркиз}} Ты знаешь, что я люблю откровенность, скажи мне, что здесь происходило без меня.

{{razr|Мариетта}} ''(в ужасе).'' Но, господин маркиз… здесь ничего не было, я ничего не знаю. ''(В сторону.)'' О, боже мой!

{{реплика|Маркиз}} Меня не легко обмануть; всё прочел на ваших лицах… Ты и Руже…

{{razr|Мариетта}} ''(забываясь).'' Руже? так и он тоже старается скрыть?

{{реплика|Маркиз}} Прекрасно! ты еще не привыкла лгать; правда с первым словом сорвалась у тебя с языка… Но бойся, говори смело… что вы стараетесь скрыть?

{{razr|Мариетта}} ''(в ужасе).'' О! нет! клянусь вам, господин маркиз, я не виновата… хоть все признаки говорят против меня… Сам виконт может сказать вам…

{{razr|Маркиз}} ''(содрогаясь).'' Виконт?.. Кузен Гортензии!.. так он…

{{реплика|Мариетта}} Тише!.. он там. ''(Показывает направо.)''

{{razr|Маркиз}} ''(приходя в себя).'' Он!.. ''(В сторону.)'' О, какая тайна открывается передо мною!

{{razr|Руже}} ''(входя с подносом в руках).'' Ужин готов, сударь. ''(Ставит поднос на стол.)''

{{реплика|Маркиз}} Убирайся к черту со своим ужином!

{{razr|Руже}} ''(с удивлением).'' Вам не угодно ужинать?

{{реплика|Маркиз}} Нет, я говорю тебе… ступай вон… я задыхаюсь… ''(Ходит по сцене.)'' Как бы разъяснить дело? неужели маркиза?.. гром и молния!

{{razr|Руже}} ''(тихо Мариетте).'' Что такое?

{{реплика|Мариетта}} Не знаю!

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Аппетит отбило! видно, начал догадываться!

{{razr|Маркиз}} ''(сам с собою).'' Нет… нет… снерва нужно всё узнать. ''(Руже.)'' Ты здесь еще!

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Как расходился! Задаст же он Альфреду!

{{razr|Маркиз}} ''(в сторону).''

Ужель она мне изменила! |

Я на ногах едва стою! |

Ужель другому подарила |

Любовь жена моя свою! |

|

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' |

|

Ему маркиза изменила! |

Теперь я будто б как в раю! |

Она мне случай подарила |

Смеяться в очередь свою. } ''Вместе.''

|

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' |

|

Ах! это я всё накутила, |

Я на ногах едва стою! |

Пришлось за то, что пошутила, |

Мне плакать в очередь свою! |

{{rem|Руже хочет уйти, но переменяет намерение и скрывается в комнате направо.}}

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 16&lt;/center&gt;

{{rem|Маркиз, Мариетта.}}

{{razr|Маркиз}} ''(с гневом).'' Мариетта! Я требую, чтоб ты сказала мне всю правду!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Что мне делать? Если я солгу — беда маркизе! если я скажу правду — беда мне! Меня, пожалуй, выгонят!

{{razr|Маркиз}} ''(подходя к ней).'' Что ж, скажешь ли ты? Каким образом виконт попал сюда… в мои комнаты… в полночь?

{{реплика|Мариетта}} Умоляю вас, сударь, не сердитесь!..

{{razr|Маркиз}} ''(возвышая голос).'' К кому он пришел?

{{реплика|Мариетта}} Тише, ради бога, тише! если кто-нибудь услышит…

{{реплика|Маркиз}} Какая мне нужда!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' А! какая мысль! Прекрасно!

{{реплика|Маркиз}} Ну что ж? долго ли мне ждать?

{{razr|Мариетта}} ''(с замешательством).'' Вы так благородны… так добры… вы не захотите погубить бедную девушку!

{{razr|Маркиз}} ''(удивленный).'' Что?.. что ты говоришь?.. погубить тебя!..

{{реплика|Мариетта}} Да, сударь, да!.. Потому что, если услышит Руже…

{{реплика|Маркиз}} Руже?

{{реплика|Мариетта}} Завтра подписывают наш свадебный контракт…

{{реплика|Маркиз}} Но какое отношение может иметь виконт…

{{реплика|Мариетта}} Очень большое. Вот уж пятнадцать дней, как он меня везде преследует… Я сначала не слушала его… но он так упрям, начал грозить мне… я боялась за Руже… и, чтоб не раздражить виконта… сегодня вечером… когда барыня пошла на свою половину перечитывать ваши письма и думать об вас…

{{реплика|Маркиз}} Она невинна!

{{реплика|Мариетта}} О! да, сударь. ''(В сторону.)'' Он верит, слава богу! ''(Громко.)'' Я начала мечтать о завтрашней церемонии, как вдруг… окно отворяется… и передо мной…

{{реплика|Маркиз}} Кто?.. Руже?..

{{razr|Мариетта}} ''(опуская глаза).'' Ах! нет… Другой!

{{razr|Маркиз}} ''(улыбаясь).'' А! да…

{{реплика|Мариетта}} Я так испугалась!

{{реплика|Маркиз}} Ты бы позвала кого-нибудь, чтоб его вывела силой.

{{реплика|Мариетта}} Я так испугалась, что не могла сказать ни одного слова. Притом я боялась разбудить маркизу, боялась, чтоб не пришел Руже… Он, пожалуй, подумал бы что-нибудь и раздумал жениться на мне… Такой ревнивец! Я стала умолять виконта, чтоб он скорее ушел, и вдруг услышала голос Руже и ваш… Виконт едва успел спрятаться на вашей половине… А я убежала в свою комнату. ''(В сторону.)'' Уф!..

{{razr|Маркиз}} ''(улыбаясь).'' Так Альфред к тебе приходил?

{{реплика|Мариетта}} Да, господин маркиз.

{{реплика|Маркиз}} Путешествие через окно в полночь — оно было совершено для тебя?

{{реплика|Мариетта}} Да, господин маркиз.

{{razr|Маркиз}} ''(хохоча).'' Ха! ха! ха! бедный Руже! А он сейчас называл себя мастером своего дела… вечером стерег сад, чтобы не забрались воры… ха! ха! ха! Я давно ему предсказывал такую участь! ха! ха! ха! Бедный Руже!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Чем-то всё это кончится?

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 17&lt;/center&gt;

{{rem|Те же и Гортензия.}}

{{реплика|Гортензия}} Друг мой!

{{реплика|Маркиз}} Милая Гортензия! ''(Обнимает.)'' Ты ждала меня?

{{реплика|Гортензия}} Я думала, что ты приедешь утром, для сокращения времени я стала перечитывать твои письма; как вдруг услышала твой голос… побежала… Но чему ты так смеялся?

{{реплика|Маркиз}} О! так, ничему… маленький анекдот, правда, очень забавный!

{{реплика|Гортензия}} Расскажи ж мне его.

{{реплика|Маркиз}} Сейчас… но я едва держусь на ногах от усталости, и как ты еще не спишь, так я без церемонии прошу тебя ужинать со мной… но не иначе как на твоей половине, если ты позволишь…

{{реплика|Гортензия}} О да, конечно… у тебя, верно, есть много кой-чего рассказать!..

{{реплика|Маркиз}} А ты мне что-нибудь расскажешь?

{{реплика|Гортензия}} Мне почти нечего рассказывать… кроме того, что я чуть не умерла со скуки без тебя и хотела уж ехать к тебе в Париж.

{{razr|Маркиз}} ''(целуя ее руку).'' Милая! ''(В сторону).'' И я мог подумать, что она меня не любит!

{{razr|Гортензия}} ''(в сторону).'' И я смела сомневаться в любви его!

{{razr|Маркиз}} ''(показывая на поднос).'' Мариетта, снеси его на половину маркизы.

{{реплика|Мариетта}} Слушаю, сударь. ''(Тихо маркизу.)'' Вы ничего не скажете?

{{razr|Маркиз}} ''(тихо).'' Будь спокойна… я выдумаю что-нибудь другое.

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Так же, как я.

{{razr|Маркиз}} ''(Гортензии).'' Кстати… что твой кузен?

{{реплика|Гортензия}} Альфред?.. Я часто с ним виделась.

{{razr|Маркиз}} ''(улыбаясь).'' А! он часто ходил сюда?

{{реплика|Гортензия}} Почти всякий день, с тетушкой, или с сестрой… в твое отсутствие я не принимала никого, кроме их.

{{rem|Гортензия уходит.}}

{{razr|Маркиз}} ''(Мариетте).'' Где ключ от двери в парк?

{{реплика|Мариетта}} В комнате маркизы па камине. Маркиз. Я принесу тебе его; а ты выпусти Альфреда. ''(Уходит.)''

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 18&lt;/center&gt;

{{rem|Мариетта, Руже (выходя справа, задыхается от смеха).}}

{{razr|Мариетта}} ''(не видя Руже).'' Слава богу! и я, и маркиза вышли из воды сухи! ''(Увидя Руже.)'' Руже!

{{реплика|Руже}} Ха! ха! ха! Как она добра… Только женщины могут быть так изобретательны.

{{реплика|Мариетта}} Где ты был?

{{реплика|Руже}} Я слышал всё… жертвовать собою для своей покровительницы… Это великодушно.

{{реплика|Мариетта}} Да замолчи!.. ''(В сторону.)'' Он всё знает.

Маркиз является и останавливается слушать.

{{реплика|Руже}} А! так для тебя господин виконт совершил путешествие через окно, для тебя он оставил этот букет! Ха! ха! ха!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Какая неосторожность!

{{реплика|Руже}} Так ты хотела с ним ехать сегодня в маскарад?.. так для тебя приготовлено домино? ты хотела надеть маску?.. ха! ха! ха!

{{razr|Мариетта}} ''(в сторону).'' Да, я всё надевала.

{{реплика|Руже}} Хитра, голубушка! всё свернула на себя!.. с больной головы да на здоровую… Нечего сказать, славно надула маркиза! уф!.. ''(Падает в кресла.)'' Право, я лопну от смеха… ха! ха! ха!

{{rem|Маркиз производит шум за кулисами.}}

{{razr|Мариетта}} ''(испугавшись).'' Тише! замолчи!

{{rem|Руже очень серьезно встает при виде маркиза.}}

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 19&lt;/center&gt;

{{rem|Те же и маркиз.}}

{{реплика|Маркиз}} Можете уйти… вы здесь не нужны.

{{razr|Мариетта}} ''(тихо маркизу).'' А Альфред?

{{реплика|Маркиз}} Я сам его выпровожу. Ну что ж? слышите или нет?.. Вон, я вам говорю!

{{razr|Мариетта}} ''(уходя).'' Боже, новая беда!

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 20&lt;/center&gt;

{{rem|Маркиз, потом Гортензия.}}

{{razr|Маркиз}} ''(вне себя).'' Меня обмануть!.. О! Гортензия! ты дорого поплатишься за свой коварный обман… Но сперва нужно разделаться с виконтом. ''(Хочет идти направо.)''

{{реплика|Гортензия}} Что же, мой друг, ты оставил меня?

{{razr|Маркиз}} ''(в сторону, держась за ручку двери).'' Сколько спокойствия и хладнокровия… Как ужасно она меня обманывает!

{{razr|Гортензия}} ''(подходя к нему).'' Но ты не слышишь меня… что с тобой?..

{{реплика|Маркиз}} Вы еще смеете спрашивать!

{{реплика|Гортензия}} Ах! боже мой!.. ты меня пугаешь!

{{реплика|Маркиз}} Да! вам есть чего бояться, сударыня!.. Я убью его!.. он бесчестный человек… а что касается до вас…

{{реплика|Гортензия}} Но, друг мой… что с тобой?.. зачем эти угрозы?.. отвечай!..

{{реплика|Маркиз}} Вы должны мне отвечать, а не я вам, сударыня!.. Где вы хотели провести эту ночь?

{{razr|Гортензия}} ''(смешавшись).'' Эту ночь?..

{{реплика|Маркиз}} Да, пожалуйста, не придумывайте обмана… он будет бесполезен.

{{razr|Гортензия}} ''(с живостью).'' Обман!.. вы не знаете меня, сударь… Я не умею обманывать! Вы меня спрашиваете, где я хотела провести эту ночь?

{{реплика|Маркиз}} Да, сударыня, где и с кем?

{{реплика|Гортензия}} На бале, с кузеном.

{{реплика|Маркиз}} А! Вы сознаетесь!

{{реплика|Гортензия}} Зачем же мне запираться?.. Его тетка и сестра хотели со мной ехать… и если я раздумала, так именно потому, что получила ваше письмо. В ваших глазах это преступление?

{{реплика|Маркиз}} Но зачем же Альфред спрятался, услышав мой голос?

{{реплика|Гортензия}} Альфред!.. спрятался!.. он ушел от меня в половине одиннадцатого…

{{реплика|Маркиз}} Да, а потом возвратился через окно.

{{реплика|Гортензия}} Ах! боже мой!

{{реплика|Маркиз}} Кажется, этого довольно, сударыня?

{{реплика|Гортензия}} Здесь есть какая-то тайна, которой я решительно не понимаю. Во всяком случае сомнения ваши неуместны.

Я вам клялась быть верной до могилы,

Вас горячо и пламенно любить,

И у меня, поверьте, станет силы

Святой обет мой свято сохранить!

Стыдитесь!.. как? такие подозренья!

Не изолью из сердца моего

На них, маркиз, я даже и презренья,

Они смешны — и больше ничего.

{{реплика|Маркиз}} Однако ж он там… в моих комнатах.

{{реплика|Гортензия}} Там?.. пускай выйдет оттуда!.. пускай явится сюда… и я в вашем присутствии потребую от него объяснения… или нет… вы этому не поверите, я хочу оправдания, которое бы не оставило в вас никакого сомнения.

{{razr|Маркиз}} ''(с удивлением).'' Сколько уверенности!

{{razr|Гортензия}} ''(показывая налево).'' Идите туда, сударь; там никто не заметит вас, и он, полагая, что вы ушли, скажет мне всё откровенно… Замечайте наши взоры, наши жесты…

{{реплика|Маркиз}} Но…

{{реплика|Гортензия}} Я требую от вас этого!.. наше спокойствие, счастие всей жизни зависит, может быть, от этого объяснения. ''(Она ведет его к двери.)''

{{реплика|Маркиз}} Вы непременно хотите… хорошо, я согласен. ''(Он входит налево и оставляет дверь полузатворенною.)'' Что-то я узнаю?

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 21&lt;/center&gt;

{{rem|Маркиз (скрытый), Гортензия, потом Альфред.}}

{{razr|Гортензия}} ''(подходит к двери направо и отворяет ее).'' Подите сюда!.. ''(Слушает; маркиз смотрит.)'' Я была в этом уверена… Это одна ошибка… ''(Маркиз хочет выйти на сцену, Гортензия останавливает его рукою и делает знак, чтоб он ушел.)'' Тише!.. я слышу шаги!.. ''(Она опять слушает. Альфред показывается.)'' Он! ''(Она невольно отступает.)''

Альфред ''(тихим голосом, осматривается вокруг себя).'' Одна… наконец вы удалили его!

{{razr|Гортензия}} ''(удивленная).'' Удалила?.. я!..

{{реплика|Альфред}} Я ушел в его комнаты, но дрожал за вас; сколько упреков посыпалось бы на вас, если б он узнал, что я там!

{{реплика|Гортензия}} Уверяю вас, что я была очень спокойна.

{{реплика|Альфред}} Счастье ваше, что, когда я входил сюда, вы загасили свечу.

{{razr|Гортензия}} ''(в сторону).'' Я загасила свечу?

{{реплика|Альфред}} Иначе проклятый огонь сгубил бы нас.

{{razr|Гортензия}} ''(в сторону).'' Что он говорит? неужели всё это было!.. ''(Громко.)'' Но, сударь…

{{реплика|Альфред}} О, успокойтесь, я сейчас уйду… я счастлив, что наконец сказал вам тайну моего сердца… я чувствовал, как ваша рука дрожала в моей…

{{реплика|Гортензия}} Замолчите, сударь… вы хорошо знаете, что этого ничего не было! боже мой! вам это приснилось! Альфред, скажите, ведь это шутка?

{{rem|Движение удивленного Альфреда.}}

Ради бога, не шутите так ужасно!..

{{реплика|Альфред}} О! божественная кузина!.. вы хотите отнять у меня даже воспоминание об этой сладкой минуте!.. Но пусть будет по-вашему… я замолчу… и сейчас уйду… но, по крайней мере, унесу с собой этот драгоценный залог…

{{реплика|Гортензия}} Что вы хотите сказать еще?..

{{реплика|Альфред}} Это кольцо, которое вы подарили мне… оно будет услаждать разлуку с вами.

{{razr|Маркиз}} ''(выходя).'' Нет! черт возьми! это уж слишком.

{{реплика|Альфред}} Маркиз!

{{реплика|Маркиз}} |

|

Трепещу я от волненья! |

Честь моя посрамлена! |

Не снесу я оскорбленья, |

Кровь омыть его должна! |

|

{{реплика|Альфред}} } ''Вместе''

|

Успокойтесь от волненья, |

Литься кровь здесь не должна! |

Ваша честь — без оскорбленья, |

Ваше имя — без пятна. |

|

{{реплика|Гортензия}} |

|

Сердце бьется от волненья, |

Грудь тоскою стеснена, |

Из пустого подозренья |

Кровь пролиться здесь должна! |

&lt;center&gt;{{razr|Явление}} 22&lt;/center&gt;

{{rem|Те же, Руже, потом Мариетта.}}

{{razr|Руже}} ''(вошел во время пения и, стоя у двери, потирает руки'', — ''в сторону).'' Гром разразился!.. славно… славно…

{{razr|Маркиз}} ''(Альфреду, с гневом).'' Вы понимаете, милостивый государь, что не можете долго носить кольцо маркизы… отдайте мне его… сейчас… сию минуту…

{{razr|Альфред}} ''(скидая кольцо и показывая ему).'' Вот оно!..

{{razr|Гортензия}} ''(показывая свое).'' Вы ошибаетесь, сударь, вот оно!

Маркиз и Альфред. Что это значит?

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Как, у обеих одинаковые кольца?

{{реплика|Альфред}} Но от кого ж я получил?

{{razr|Мариетта}} ''(выходя из своей комнаты с маскою и домино маркизы).'' От меня, господии виконт! Все оборачиваются.

{{razr|Руже}} ''(в сторону).'' Вот тебе раз, — что за история!

{{реплика|Мариетта}} Когда барыня не думала с вами ехать на бал, я шутя примеряла на себя ее наряд…

Альфред ''(в сторону).'' Какой я болван!

{{razr|Руже}} ''(в сторону, смеясь).'' Ба! она опять надуть его хочет! Что за плутовка моя невеста!

{{razr|Маркиз}} ''(нерешительно).'' Не знаю, что и думать!.. чему верить?..

{{реплика|Мариетта}} Если господин маркиз потрудится рассмотреть мое кольцо, то сейчас увидит, что я говорю правду.

{{razr|Руже}} ''(пораженный).'' Как?.. что?..

{{razr|Мариетта}} ''(показывая кольцо).'' Видите — вычеканено: Руже, Мариетта.

{{razr|Маркиз}} ''(взявши кольцо).'' И два пылающие сердца!

{{реплика|Руже}} Ай! ай! ай! это мое кольцо! я узнал его!

{{razr|Маркиз}} ''(смеясь).'' Ха! Ха!.. так это была Мариетта!.. бедный Руже!

{{razr|Гортензия}} ''(смотря на Альфреда).'' Моя горничная!

{{razr|Альфред}} ''(в сторону).'' О! как я смешон!

{{razr|Руже}} ''(падая на кресло).'' Опять смеется! О, я готов с ума сойти.

{{razr|Маркиз}} ''(тихо Альфреду).'' А всё-таки ведь вы не для Мариетты пришли сюда… ха! ха! ха!

{{реплика|Альфред}} Но, мой кузен… я…

{{реплика|Маркиз}} О! я буду великодушен… вы и так довольно наказаны.

{{razr|Альфред}} ''(в сторону).'' Гм!.. если б я знал, что это Мариетта!..

{{razr|Руже}} ''(встает и подходит к Мариетте).'' Недостойная!.. обманщица! фи! мамзель, фи!

{{реплика|Мариетта}} Ты знаешь всю правду, Руже!

{{razr|Руже}} ''(опуская голову).'' Всю правду!.. легко сказать — приятная правда! Это платье… кольцо… право, господин маркиз, уж не правду ли вы говорили, что мне не надо жениться?.. Что, если… ей-богу, не знаю, на что решиться…

{{реплика|Гортензия}} Если б я была на твоем месте…

{{реплика|Руже}} Что бы вы сделали, госпожа маркиза… что бы вы сделали?

{{реплика|Гортензия}} Спроси у маркиза… он тебе скажет…

{{razr|Маркиз}} ''(взявши руку Гортензии).'' Я бы махнул рукой и с уверенностью закрыл глаза; для счастья это необходимо!..

{{razr|Руже}} ''(закрывая глаза).'' Ну и я закрою глаза. ''(Берет за руку Мариетту.)''

{{реплика|Маркиз}} И прекрасно! Руже, посвети господину виконту!

{{razr|Руже}} ''(взявши подсвечник).'' С удовольствием, господин маркиз, с большим удовольствием… ''(Тихо маркизу.)'' И если прикажете, так, пожалуй, сломлю ему и шею.

{{реплика|Маркиз}} Тише!

{{rem|Виконт кланяется и уходит к средней двери, бросает последний взгляд на Мариетту и грозит пальцем Руже.}}

Хор.

Конец сомненьям и бедам,

Исчезли наши все печали.

{{razr|Маркиза}} ''(к публике).''

Но веселей бы было нам,

Когда б вдобавок вы сказали,

Что, нашим критикам назло,

«Кольцо» на сцене обжилося:

У нас изрядно с рук сошло

И всем вам на руку пришлося!


{{примечания|title=}}

[[Категория:Пьесы]]
[[Категория:Николай Алексеевич Некрасов]]
[[Категория:Литература 1842 года]]</text>
      <sha1>0p1aqexmi1uf8o2jmq9qegpzpvf643c</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/377</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225751</id>
    <revision>
      <id>5728161</id>
      <parentid>5727868</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:24:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728161</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4668" sha1="fc6fayl7cwj5yog0fiu0x9v53c2e4k2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;р{{ё}}в должен быть слышен на всей эскадре. А затем начинается отборная ругань» (стр. 211).
{{абзац}}
Мнение инженера-механика П. С. Федюшина, плававшего на «Суворове»: «Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров, и за самые ничтожные поступки. Его зовут здесь… (нехорошо)» (стр. 198).
{{абзац}}
Самые любопытные сведения о Рожественском встречаются в частной переписке моряков со своими родственниками. Здесь авторы не стесняются говорить всю правду.
{{абзац}}
Вот как отзывается о н{{ё}}м лейтенант П. П. Шмидт в письме к жене своей от 17 октября 1904 года:
{{абзац}}
«Случай с Рожественским („гулльский инцидент“) внушает большие опасения и подозрения. Я лично мало верю в то, что были миноносцы. Рожественский уш{{ё}}л отсюда со всеми признаками буйного помешательства и полной неистовой ненормальности, и, может быть, его выходка с рыбаками и была припадком его неистового бешенства. Ведь он на Ревельском рейде стрелял из револьвера в своего судового доктора, крича часовому „целься в башку“, за то, что доктор не громко кричал пароль, хотя отлично видел, что это его жд{{ё}}т доктор; нечто в этом роде могло быть и с рыбаками».
{{абзац}}
Лейтенант барон Косинский (старший флаг-офицер штаба адмирала Ф{{ё}}лькерзама на «Ослябе») в письме на имя своей жены от 17 марта 1905 года говорит: «Ничего… Погрузка угля отменена утром. „Суворов“ не делает никаких сигналов, ни телеграммы, ни выговоров, ни брани… Что такое случилось с Рожественским? Он не болен, так как его видели сегодня сидящим на юте в кресле. Может быть, нездоровится и поэтому эскадра ид{{ё}}т… без брани».
{{абзац}}
Это казалось ему удивительным потому, что пятью днями раньше — 12 марта, проходя Индийским океаном, лейтенант барон Косинский писал жене совсем о другом: «…невидимое для нас бешенство Рожественского делается ощутительным, ибо и день и ночь работают телеграф и семафоры беспрерывно. Редко мачты „Суворова“, хотя на несколько минут, остаются без сигналов флагами — и почти исключительно выговоры и угрозы, выговоры и угрозы».
{{абзац}}
Ещ{{ё}} более резко отзывается о Рожественском младший минный офицер броненосца «Князь Суворов», лейтенант Вырубов, в письмах к отцу:
{{абзац}}
«На других кораблях адмирал не бывал с ухода из России… Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками.
{{абзац}}
Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. Мы все давно уже разочаровались в н{{ё}}м и путного ничего от него не жд{{ё}}м. Это продукт современного режима, да ещ{{ё}} сильно&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;376&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fc6fayl7cwj5yog0fiu0x9v53c2e4k2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/356</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225754</id>
    <revision>
      <id>5728160</id>
      <parentid>5727872</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:23:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <origin>5728160</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13174" sha1="6e5hv3vu0g9l7gscfoqmsbbnj4xn6kc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
— Это что же такое? Вы учить меня вздумали? Не хотите исполнять моих приказаний? Принять четыреста тонн воды! Без разговоров!

Он наговорил ещ{{ё}} много слов, не передаваемых в печати, и барону Фитингофу ничего не оставалось другого, как только ответить:

— Есть, ваше превосходительство.

Некоторых командиров адмирал громогласно позорил в присутствии офицеров и матросов:

— Вам не корабл{{ё}}м командовать, а только бы служить в портовых складах и отпускать на суда швабры.

Невольно приходилось задумываться над тем, как могли эти почтенные и заслуженные господа терпеть над собою все издевательства командующего эскадрой? Для чего же нужно было иметь чины, носить мундиры и ордена, если вс{{ё}} это не спасало людей от самых унизительных оскорблений?

Часто Рожественский кричал на командиров военных кораблей, как фельдфебель на новобранцев&lt;ref&gt;В книге «Путь к Цусиме» профессора П. К. Худякова приведены письма нестроевых офицеров. Беру из них выдержки. Вот мнение инженера-механика А. Н. Михайлова, плававшего на броненосце «Наварин»: «Озлобление Рожественского было неописуемо. Когда это с ним бывает, он выскакивает на палубу, и сперва из груди его, как у зверя, вырываются дикие звуки: „у‑у‑у‑у…“ или „о‑о‑о‑о“. Присутствующим кажется, что этот р{{ё}}в должен быть слышен на всей эскадре. А затем начинается отборная ругань» (стр. 211).
{{абзац}}
Мнение инженера-механика П. С. Федюшина, плававшего на «Суворове»: «Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров, и за самые ничтожные поступки. Его зовут здесь… (нехорошо)» (стр. 198).
{{абзац}}
Самые любопытные сведения о Рожественском встречаются в частной переписке моряков со своими родственниками. Здесь авторы не стесняются говорить всю правду.
{{абзац}}
Вот как отзывается о н{{ё}}м лейтенант П. П. Шмидт в письме к жене своей от 17 октября 1904 года:
{{абзац}}
«Случай с Рожественским („гулльский инцидент“) внушает большие опасения и подозрения. Я лично мало верю в то, что были миноносцы. Рожественский уш{{ё}}л отсюда со всеми признаками буйного помешательства и полной неистовой ненормальности, и, может быть, его выходка с рыбаками и была припадком его неистового бешенства. Ведь он на Ревельском рейде стрелял из револьвера в своего судового доктора, крича часовому „целься в башку“, за то, что доктор не громко кричал пароль, хотя отлично видел, что это его жд{{ё}}т доктор; нечто в этом роде могло быть и с рыбаками».
{{абзац}}
Лейтенант барон Косинский (старший флаг-офицер штаба адмирала Ф{{ё}}лькерзама на «Ослябе») в письме на имя своей жены от 17 марта 1905 года говорит: «Ничего… Погрузка угля отменена утром. „Суворов“ не делает никаких сигналов, ни телеграммы, ни выговоров, ни брани… Что такое случилось с Рожественским? Он не болен, так как его видели сегодня сидящим на юте в кресле. Может быть, нездоровится и поэтому эскадра ид{{ё}}т… без брани».
{{абзац}}
Это казалось ему удивительным потому, что пятью днями раньше — 12 марта, проходя Индийским океаном, лейтенант барон Косинский писал жене совсем о другом: «…невидимое для нас бешенство Рожественского делается ощутительным, ибо и день и ночь работают телеграф и семафоры беспрерывно. Редко мачты „Суворова“, хотя на несколько минут, остаются без сигналов флагами — и почти исключительно выговоры и угрозы, выговоры и угрозы».
{{абзац}}
Ещ{{ё}} более резко отзывается о Рожественском младший минный офицер броненосца «Князь Суворов», лейтенант Вырубов, в письмах к отцу:
{{абзац}}
«На других кораблях адмирал не бывал с ухода из России… Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками.
{{абзац}}
Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. Мы все давно уже разочаровались в н{{ё}}м и путного ничего от него не жд{{ё}}м. Это продукт современного режима, да ещ{{ё}} сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводец — грош ему цена». (Архив войны, шкаф № 4, дело № 305.)
{{абзац}}
Старший артиллерист флагманского броненосца «Князь Суворов», лейтенант П. Е. Владимирский, в письмах к своей жене, Софии Петровне, пишет:
{{абзац}}
От 3 ноября 1904 года. — «Рожественский продолжает разделывать всех под орех…»
{{абзац}}
От 20 сентября. — «Наш адмирал, видимо, никуда не собирается уезжать (я думал, что он снова уедет в Петербург), кричит вовсю и очертовел всем изрядно».
{{абзац}}
От 4 октября. — «Адмирал продолжает ругаться и дов{{ё}}л своими фитилями Базиля (прозвище старшего офицера, капитана 2‑го ранга Македонского 2‑го) до того, что и тот стал бросаться на всех, как собака».
{{абзац}}
От 13 декабря. — «Вед{{ё}}т себя (адмирал) весьма неприлично и, чтобы передать что-нибудь на передний мостик командиру, ор{{ё}}т своим флаг-офицерам: „передайте в кабак то-то“ или „передайте этому дурачью на передний мостик“, и вс{{ё}} в этом роде».
{{абзац}}
От 8 января 1905 года. — «Адмирал, кажется, скоро совсем спятит: по ночам ему вс{{ё}} чудятся ракеты, т. е. что атакуют миноносцы, а в обращении с подчин{{ё}}нными дош{{ё}}л до того, что одного командира миноносца, капитана 2‑го ранга, схватил за шиворот. Вероятно, скоро начн{{ё}}т кусаться».
{{абзац}}
Для характеристики Рожественского автор этой книги должен прибавить ещ{{ё}} один штрих. На «Суворове» перед отправлением в плавание имелся большой запас биноклей и подзорных труб. Но при каждой вспышке гнева адмирал разбивал их то о матросские головы, то о палубу, а иногда просто выбрасывал за борт. А так как это происходило почти ежедневно, то ко времени стоянки у острова Мадагаскар судно осталось без биноклей и подзорных труб. Рожественский послал на имя управляющего морским министерством телеграмму от 3 февраля 1905 года № 45 с требованием:
{{абзац}}
«Прошу разрешения вашего превосходительства о высылке Главным гидрографическим управлением для надобности эскадры: труб зрительных 50, биноклей — 100». (Архив войны, шкаф № 4, дело № 10, стр. 131.)
{{абзац}}
Если бы адмирал захотел выразиться точнее, то пришлось бы написать, что эти бинокли и подзорные трубы нужны ему для личных надобностей. Это было бы вернее.&lt;/ref&gt;.

Неужели и в иностранных флотах происходит то же самое?

Первое время те, кто мало знал Рожественского, смотрели на него как на человека непреклонной воли и знатока в военно-морском деле. Только с таким командующим можно достигнуть намеченной цели. И поэтому к его самодурству относились снисходительно. Но постепенно, по мере того как эскадра подвигалась впер{{ё}}д, наступало разочарование. Все резкости командующего в приказах, сигналах, в личных объяснениях с командирами и офицерами понемногу разрушали ero авторитет. Люди убеждались в том, что за этой грубой формой обращения вовсе не скрывается глубокий и проницательный ум или организаторские способности. Только развившимся у адмирала величайшим самомнением можно было объяснить презрительное его отношение к подчин{{ё}}нным.

Рожественский не щадил и чинов своего штаба и постоянно третировал их. Только двое из них более или менее свободно общались с ним: старший флаг-офицер лейтенант Свенторжецкий и принятый на флагманский корабль в качестве бытописателя капитан 2‑го ранга В. Сем{{ё}}нов. Но и они были для него не больше чем добавочные органы — две пары глаз и две пары ушей.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;355&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6e5hv3vu0g9l7gscfoqmsbbnj4xn6kc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/151</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225787</id>
    <revision>
      <id>5728378</id>
      <parentid>5727967</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:22:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728378</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3139" sha1="780btk8sg14nencjtwqoz86zmvplkvb" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|25|{{razr2|ГЛАВА IV}}.|id=глава4}}

{{heading|3|Московскій кружокъ. — Отъѣздъ Станкевича. — Новыя изученія. — Жизнь Бѣлинскаго въ деревнѣ, 1836, — Мнѣнія Бѣлинскаго въ половинѣ 1837. — Примирительный консерватизмъ и идеальность. — Тяжелыя матеріальныя обстоятельства. — Поѣздка на Кавказъ. — Мысль о переселеніи въ Петербургъ. — Новый поворотъ во взглядахъ Бѣлинскаго. — «Дѣйствительность».|a=justify}}

{{heading|44|1836-1838.}}

{{---|3em}}

Время, когда образовывался у Бѣлинскаго примирительный и консервативный взглядъ, главнымъ образомъ внушенный гегеліянствомъ кружка{{акут}}, было временемъ крайняго разстройства его матеріальныхъ обстоятельствъ, такого разстройства, какого ему никогда уже не случалось испытывать въ подобной степени и которое приводило его въ крайнее уныніе, почти отчаяніе. Это хронологическое сопоставленіе, быть можетъ, не излишне въ его біографіи; оно можетъ показать, до какой степени его мнѣнія были независимы отъ личныхъ соображеній, и что очень ошибочно было бы опредѣлять развитіе его понятій внѣшними обстоятельствами, — какъ то дѣлали и его враги, готовые объяснять его позднѣйшій демократизмъ извѣстнымъ аргументомъ «низкаго» происхожденія и бѣдности, и самые поклонники, которымъ матеріальныя бѣдствія его жизни казались достаточнымъ мотивомъ для его отрицаній. Но, какъ ни естественно бываетъ для человѣка, въ своихъ взглядахъ на общество, брать въ разсчетъ и тѣ прямыя впечатлѣнія и опыты, какіе даются его личнымъ ненормальнымъ положеніемъ въ этомъ обществѣ, незаслуженнымъ утѣсненіемъ и т. д., — въ Бѣлинскомъ былъ иной мотивъ, опредѣлявшій развитіе его мнѣній; своимъ личнымъ отношеніямъ онъ не давалъ мѣста въ развитіи идей, которымъ хотѣлъ служить.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>780btk8sg14nencjtwqoz86zmvplkvb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf/127</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225838</id>
    <revision>
      <id>5728021</id>
      <timestamp>2026-07-07T12:07:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5728021</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13062" sha1="ejo4jeliqvd77h7yx8ez13vz0ltymlb" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
{{колонтитул|&amp;nbsp;|— 114 —|&amp;nbsp;}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Гуай&quot; /&gt;
чудесный, удивительный.
{{КафаровПопов-формат3|語丨}} ''юй гуай'' рѣчи удивительныя.
{{КафаровПопов-формат3|水丨}} ''шуй гуай'' водяной (чертъ).
{{КафаровПопов-формат3|物丨}} ''у гуай'' чертовщина.
{{КафаровПопов-формат3|珍丨}} ''чжэнь гуай'' удивительный, рѣдкостный.
{{КафаровПопов-формат3|足丨}} ''цзу гуай'' достойный изумленія.
{{КафаровПопов-формат3|心丨}} ''синь гуай'' странный, чудакъ.
{{КафаровПопов-формат3|驚丨}} ''цзинъ гуай'' испугаться чего либо удивительнаго.
{{КафаровПопов-формат3|竊丨}} ''цѣ гуай'' вѣроятно обидѣлся.
{{КафаровПопов-формат3|不丨}} ''бу гуай'' не диви; не вини; нельзя винить.
{{КафаровПопов-формат3|誌丨}} ''чжи гуай'' описаніе необыкновеннаго.
{{КафаровПопов-формат3|丨不是}} ''гуай бу ши'' выговаривать.

{{КафаровПопов-формат4|夬| ''Гуай.'' Вѣрно. Течь различными путями. Раздѣлиться. Названіе 54‑й діаграммы.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨丨}} ''гуай гуай'' свободно, беззаботно.
{{КафаровПопов-формат3|天丨}} ''тянъ гуай'' назв. діаграммы.

{{КафаровПопов-формат4|壞| ''Гуай.'' Разрушить, уничтожить.}}
&lt;section end=&quot;Гуай&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Гуан&quot; /&gt;
{{heading|4|mt=2em|{{razr2|ГУАНЪ}}.}}

{{КафаровПопов-формат4|光| ''Гуанъ.'' Свѣтъ; блескъ. Слава. Голый. Только.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨丨}} ''гуанъ гуанъ'' единственно, только. Блестящій.
{{КафаровПопов-формат3|丨景}} ''гуанъ цзинъ'' характеръ, нравъ; положеніе дѣла, обстоятельства.
{{КафаровПопов-формат3|丨况}} ''гуанъ куанъ'' id.
{{КафаровПопов-формат3|丨明}} ''гуанъ минъ'' свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|丨陰}} ''гуанъ инь'' день и ночь; время.
{{КафаровПопов-формат3|丨昌}} ''гуанъ чанъ'' блестяшій и величественный.
{{КафаровПопов-формат3|丨顧}} ''гуанъ гу'' свѣтлое воззрѣніе (Ваше на меня; благодарность за вниманіе, за визитъ). Посѣщеніе.
{{КафаровПопов-формат3|丨芒}} ''гуанъ манъ'' сверкающій.
{{КафаровПопов-формат3|丨頭}} ''гуанъ тоу'' безъ шля{{опечатка2|ц|п}}ы; съ открытою головою; бритая голова.
{{КафаровПопов-формат3|前丨}} ''цянь гуанъ'' прежній свѣтъ, т. е. предшественники Государя.
{{КафаровПопов-формат3|扶丨}} ''фу гуанъ'' солнце, на Фу-санѣ (въ Японіи), солнце на восходѣ.
{{КафаровПопов-формат3|末丨}} ''мо гуанъ'' солнце къ закату.
{{КафаровПопов-формат3|輪丨}} ''лунь гуанъ'' свѣтъ солнца и луны.
{{КафаровПопов-формат3|瑤丨}} ''яо гуанъ'' 7‑я звѣзда въ Сѣв. Медвѣдицѣ.
{{КафаровПопов-формат3|飛丨}} ''фэй гуанъ'' ночь полнолунія. Блескъ. Мерцать.
{{КафаровПопов-формат3|寒丨}} ''хань гуанъ'' холодный свѣтъ, блескъ. (снѣга).
{{КафаровПопов-формат3|夜丨}} ''ѣ гуанъ'' ночное свѣтило, т. е. луна; Свѣтящійся червь. Жемчужина, свѣтящая ночью.
{{КафаровПопов-формат3|三丨}} ''сань гуанъ'' три свѣтила: солнце, луна и звѣзды.
{{КафаровПопов-формат3|朱丨}} ''чжу гуанъ'' красный свѣтъ, (солнце).
{{КафаровПопов-формат3|墮丨}} ''до гуанъ'' зарница на западѣ.
{{КафаровПопов-формат3|葆丨}} ''бао гуанъ'' неистощимый, приснотекущій, всегда полный свѣтъ, у Даосовъ. Скрывать свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|候丨}} ''хоу гуанъ'' ждать свѣта — ч{{опечатка2|ь|ь|пропущена буква}}его либо прибытія.
{{КафаровПопов-формат3|賞丨}} ''шанъ гуанъ'' удостоить свои{{опечатка2|т|м}}ь посѣщеніемъ.
{{КафаровПопов-формат3|照丨}} ''чжао гуанъ'',
{{КафаровПопов-формат3|臨丨}} ''линь гуанъ'' визитъ отъ кого (вѣжлив.), удостоить посѣщ{{опечатка2|а|е}}ніемъ.
{{КафаровПопов-формат3|賜丨}} ''цы гуанъ'' пожаловать свѣта, т. е. осчастливить визитомъ.
{{КафаровПопов-формат3|沾丨}} ''чжань гуанъ'' воспользоваться чьимъ одолженіемъ; воспользоваться чѣмъ либо.
{{КафаровПопов-формат3|雷丨}} ''лэй гуанъ'' молнія.
{{КафаровПопов-формат3|麥丨}} ''мо гуанъ'' бумага (желтая, какъ пшеница).
{{КафаровПопов-формат3|背丨}} ''бэй гуанъ'' свѣтъ назади. Ореолъ у Будды{{опечатка2|.|.|пропущена точка}}
{{КафаровПопов-формат3|後丨}} ''хоу гуа{{опечатка2|и|н}}ъ'' id{{опечатка2|:|.}}
{{КафаровПопов-формат3|圓丨}} ''юань гуанъ'' круглый свѣтъ, или просто одно гуанъ: золотистый кругъ за головою кумира Будды, обыкновенно 7 футовъ въ продольномъ поперечникѣ; имѣетъ форму листка {{lang|la|ficus reli{{опечатка2|q|g}}iosa}}. ''Юань гуанъ:'' круглый свѣтъ, появляющійся надъ эстрадою, съ которой Государь жаловалъ кого воеводою; этотъ свѣть отражаетъ духъ воеводы. ''Юань гуанъ:'' круглое зеркало, въ которомъ черезъ мальчика гадаютъ о пропавшей вещи.
{{КафаровПопов-формат3|退丨}} ''туй гуанъ'' лакъ. Отполировать.
{{КафаровПопов-формат3|邊丨}} ''бянь гуанъ'' сшитый.
{{КафаровПопов-формат3|開丨}} ''кай гуанъ'' послѣдній штрихъ на глазахъ новаго кумира; этотъ моментъ празднуется. Омовеніе лица умершему.
{{КафаровПопов-формат3|金丨}} ''цзинь гуанъ'' золотистый свѣтъ; солнце.
{{КафаровПопов-формат3|倉丨}} ''цанъ гуанъ'' водяное животное, опрокидывающее судно.
{{КафаровПопов-формат3|慕丨}} ''му гуанъ'' ночная бабочка, превращ. въ свѣтящагося червячка.
{{КафаровПопов-формат3|英丨}} ''инъ гуанъ'' назв. яснаго рѣшенія, цзюе-минъ?
{{КафаровПопов-формат3|佛丨}} ''фо гуанъ'' ореолъ Будды.
{{КафаровПопов-формат3|銀丨}} ''инь гуанъ'' назв. бумаги.
{{КафаровПопов-формат3|國丨}} ''го гуанъ'' блескъ; слава Государства.
{{КафаровПопов-формат3|爭丨}} ''чжэнъ гуанъ'' спорить въ блескѣ.
{{КафаровПопов-формат3|容丨}} ''юнъ гуанъ'' свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|謙丨}} ''цянь гуанъ'' украшаться, блестѣть скромностію.
{{КафаровПопов-формат3|寶丨}} ''бао гуанъ'' жемчужина.
{{КафаровПопов-формат3|輝丨}} ''хуй гуанъ'' блескъ, свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|祥丨}} ''сянъ гуанъ'' благознаменительный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|榮丨}} ''юнъ гуанъ'' слава; блескъ.
{{КафаровПопов-формат3|借丨}} ''цзѣ гуанъ'' позвольте Васъ побезпокоить.
{{КафаровПопов-формат3|寵丨}} ''чунъ гуанъ'' благосклонность; милостивое вниманіе.
{{КафаровПопов-формат3|耿丨}} ''гэнъ гуанъ'' неувядаемая слава.
{{КафаровПопов-формат3|韜丨}} ''тао гуанъ'' скрывать способности и добродѣтели.
{{КафаровПопов-формат3|保丨}} ''бао гуанъ'' поддерживать въ блестя{{опечатка2|ши|ще}}мъ состояніи.
{{КафаровПопов-формат3|浮丨}} ''фу гуанъ'' непостоянный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|流丨}} ''лю гуанъ'' время.
{{КафаровПопов-формат3|螢丨}} ''инъ гуанъ'' свѣтъ отъ свѣтящагося червяка.
{{КафаровПопов-формат3|春丨}} ''чунь гуанъ'' весеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|淸丨}} ''цинъ гуанъ'' прозрачный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|風丨}} ''фынъ гуанъ'' вѣтеръ; нравы. Время.
{{КафаровПопов-формат3|韶丨}} ''шао гуанъ'' весеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|秋丨}} ''цю гуанъ'' осеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|晴丨}} ''цинъ гуанъ'' прозра{{опечатка2|з||лишняя буква}}чный воздухъ.
{{КафаровПопов-формат3|曙丨}} ''шу гуанъ'' разсвѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|晩丨}} ''вань гуанъ'' сумерки.
{{КафаровПопов-формат3|烟丨}} ''янь гуанъ'' пары, испаренія.
{{КафаровПопов-формат3|波丨}} ''бо гуанъ'' видъ волнъ.
{{КафаровПопов-формат3|水丨}} ''шуй гуанъ'' видъ воды; вода.
{{КафаровПопов-формат3|嵐丨}} ''лань гуанъ'' видъ испареній надъ горами.
{{КафаровПопов-формат3|山丨}} ''шань гуанъ'' видъ горъ; горы.
{{КафаровПопов-формат3|星丨}} ''синь гуанъ'' блескъ звѣздъ.
{{КафаровПопов-формат3|火丨}} ''хо гуанъ'' свѣтъ огн{{опечатка2|а|я}}.
{{КафаровПопов-формат3|燈丨}} ''дэнъ гуанъ'' свѣтъ лампы.
{{КафаровПопов-формат3|樞丨}} ''чу гуанъ'' луна, Стар.
{{КафаровПопов-формат3|壽丨}} ''шоу гуанъ'' зеркало.
{{КафаровПопов-формат3|宿丨}} ''су гуанъ'' луна, свѣтящ. червь.
{{КафаровПопов-формат3|步丨}} ''бу гуанъ'' назв. древняго меча блестящаго.
{{КафаровПопов-формат3|丨着身}} ''гуанъ чжо шень'' обнажить тѣло.
{{КафаровПопов-формат3|五色丨}} ''у сэ гуанъ'' разноцвѣтные лучи солнца или свѣтъ, появляющіеся тогда, когда на землѣ есть святой.
{{КафаровПопов-формат3|志未丨}} ''чжи вэй гуанъ'' стремленіе еще не осуществилось, не приняло формъ.
{{КафаровПопов-формат3|石火丨}}
&lt;section end=&quot;Гуан&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ejo4jeliqvd77h7yx8ez13vz0ltymlb</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728123</id>
      <parentid>5728021</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T16:14:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>lang</comment>
      <origin>5728123</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13069" sha1="4ktujhm7rr87xx3r254tpjee4u6jsix" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
{{колонтитул|&amp;nbsp;|— 114 —|&amp;nbsp;}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Гуай&quot; /&gt;
чудесный, удивительный.
{{КафаровПопов-формат3|語丨}} ''юй гуай'' рѣчи удивительныя.
{{КафаровПопов-формат3|水丨}} ''шуй гуай'' водяной (чертъ).
{{КафаровПопов-формат3|物丨}} ''у гуай'' чертовщина.
{{КафаровПопов-формат3|珍丨}} ''чжэнь гуай'' удивительный, рѣдкостный.
{{КафаровПопов-формат3|足丨}} ''цзу гуай'' достойный изумленія.
{{КафаровПопов-формат3|心丨}} ''синь гуай'' странный, чудакъ.
{{КафаровПопов-формат3|驚丨}} ''цзинъ гуай'' испугаться чего либо удивительнаго.
{{КафаровПопов-формат3|竊丨}} ''цѣ гуай'' вѣроятно обидѣлся.
{{КафаровПопов-формат3|不丨}} ''бу гуай'' не диви; не вини; нельзя винить.
{{КафаровПопов-формат3|誌丨}} ''чжи гуай'' описаніе необыкновеннаго.
{{КафаровПопов-формат3|丨不是}} ''гуай бу ши'' выговаривать.

{{КафаровПопов-формат4|夬| ''Гуай.'' Вѣрно. Течь различными путями. Раздѣлиться. Названіе 54‑й діаграммы.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨丨}} ''гуай гуай'' свободно, беззаботно.
{{КафаровПопов-формат3|天丨}} ''тянъ гуай'' назв. діаграммы.

{{КафаровПопов-формат4|壞| ''Гуай.'' Разрушить, уничтожить.}}
&lt;section end=&quot;Гуай&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Гуан&quot; /&gt;
{{heading|4|mt=2em|{{razr2|ГУАНЪ}}.}}

{{КафаровПопов-формат4|光| ''Гуанъ.'' Свѣтъ; блескъ. Слава. Голый. Только.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨丨}} ''гуанъ гуанъ'' единственно, только. Блестящій.
{{КафаровПопов-формат3|丨景}} ''гуанъ цзинъ'' характеръ, нравъ; положеніе дѣла, обстоятельства.
{{КафаровПопов-формат3|丨况}} ''гуанъ куанъ'' id.
{{КафаровПопов-формат3|丨明}} ''гуанъ минъ'' свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|丨陰}} ''гуанъ инь'' день и ночь; время.
{{КафаровПопов-формат3|丨昌}} ''гуанъ чанъ'' блестяшій и величественный.
{{КафаровПопов-формат3|丨顧}} ''гуанъ гу'' свѣтлое воззрѣніе (Ваше на меня; благодарность за вниманіе, за визитъ). Посѣщеніе.
{{КафаровПопов-формат3|丨芒}} ''гуанъ манъ'' сверкающій.
{{КафаровПопов-формат3|丨頭}} ''гуанъ тоу'' безъ шля{{опечатка2|ц|п}}ы; съ открытою головою; бритая голова.
{{КафаровПопов-формат3|前丨}} ''цянь гуанъ'' прежній свѣтъ, т. е. предшественники Государя.
{{КафаровПопов-формат3|扶丨}} ''фу гуанъ'' солнце, на Фу-санѣ (въ Японіи), солнце на восходѣ.
{{КафаровПопов-формат3|末丨}} ''мо гуанъ'' солнце къ закату.
{{КафаровПопов-формат3|輪丨}} ''лунь гуанъ'' свѣтъ солнца и луны.
{{КафаровПопов-формат3|瑤丨}} ''яо гуанъ'' 7‑я звѣзда въ Сѣв. Медвѣдицѣ.
{{КафаровПопов-формат3|飛丨}} ''фэй гуанъ'' ночь полнолунія. Блескъ. Мерцать.
{{КафаровПопов-формат3|寒丨}} ''хань гуанъ'' холодный свѣтъ, блескъ. (снѣга).
{{КафаровПопов-формат3|夜丨}} ''ѣ гуанъ'' ночное свѣтило, т. е. луна; Свѣтящійся червь. Жемчужина, свѣтящая ночью.
{{КафаровПопов-формат3|三丨}} ''сань гуанъ'' три свѣтила: солнце, луна и звѣзды.
{{КафаровПопов-формат3|朱丨}} ''чжу гуанъ'' красный свѣтъ, (солнце).
{{КафаровПопов-формат3|墮丨}} ''до гуанъ'' зарница на западѣ.
{{КафаровПопов-формат3|葆丨}} ''бао гуанъ'' неистощимый, приснотекущій, всегда полный свѣтъ, у Даосовъ. Скрывать свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|候丨}} ''хоу гуанъ'' ждать свѣта — ч{{опечатка2|ь|ь|пропущена буква}}его либо прибытія.
{{КафаровПопов-формат3|賞丨}} ''шанъ гуанъ'' удостоить свои{{опечатка2|т|м}}ь посѣщеніемъ.
{{КафаровПопов-формат3|照丨}} ''чжао гуанъ'',
{{КафаровПопов-формат3|臨丨}} ''линь гуанъ'' визитъ отъ кого (вѣжлив.), удостоить посѣщ{{опечатка2|а|е}}ніемъ.
{{КафаровПопов-формат3|賜丨}} ''цы гуанъ'' пожаловать свѣта, т. е. осчастливить визитомъ.
{{КафаровПопов-формат3|沾丨}} ''чжань гуанъ'' воспользоваться чьимъ одолженіемъ; воспользоваться чѣмъ либо.
{{КафаровПопов-формат3|雷丨}} ''лэй гуанъ'' молнія.
{{КафаровПопов-формат3|麥丨}} ''мо гуанъ'' бумага (желтая, какъ пшеница).
{{КафаровПопов-формат3|背丨}} ''бэй гуанъ'' свѣтъ назади. Ореолъ у Будды{{опечатка2|.|.|пропущена точка}}
{{КафаровПопов-формат3|後丨}} ''хоу гуа{{опечатка2|и|н}}ъ'' id{{опечатка2|:|.}}
{{КафаровПопов-формат3|圓丨}} ''юань гуанъ'' круглый свѣтъ, или просто одно гуанъ: золотистый кругъ за головою кумира Будды, обыкновенно 7 футовъ въ продольномъ поперечникѣ; имѣетъ форму листка {{lang|la|ficus reli{{опечатка2|q|g}}iosa}}. ''Юань гуанъ:'' круглый свѣтъ, появляющійся надъ эстрадою, съ которой Государь жаловалъ кого воеводою; этотъ свѣть отражаетъ духъ воеводы. ''Юань гуанъ:'' круглое зеркало, въ которомъ черезъ мальчика гадаютъ о пропавшей вещи.
{{КафаровПопов-формат3|退丨}} ''туй гуанъ'' лакъ. Отполировать.
{{КафаровПопов-формат3|邊丨}} ''бянь гуанъ'' сшитый.
{{КафаровПопов-формат3|開丨}} ''кай гуанъ'' послѣдній штрихъ на глазахъ новаго кумира; этотъ моментъ празднуется. Омовеніе лица умершему.
{{КафаровПопов-формат3|金丨}} ''цзинь гуанъ'' золотистый свѣтъ; солнце.
{{КафаровПопов-формат3|倉丨}} ''цанъ гуанъ'' водяное животное, опрокидывающее судно.
{{КафаровПопов-формат3|慕丨}} ''му гуанъ'' ночная бабочка, превращ. въ свѣтящагося червячка.
{{КафаровПопов-формат3|英丨}} ''инъ гуанъ'' назв. яснаго рѣшенія, цзюе-минъ?
{{КафаровПопов-формат3|佛丨}} ''фо гуанъ'' ореолъ Будды.
{{КафаровПопов-формат3|銀丨}} ''инь гуанъ'' назв. бумаги.
{{КафаровПопов-формат3|國丨}} ''го гуанъ'' блескъ; слава Государства.
{{КафаровПопов-формат3|爭丨}} ''чжэнъ гуанъ'' спорить въ блескѣ.
{{КафаровПопов-формат3|容丨}} ''юнъ гуанъ'' свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|lang=3|謙丨}} ''цянь гуанъ'' украшаться, блестѣть скромностію.
{{КафаровПопов-формат3|寶丨}} ''бао гуанъ'' жемчужина.
{{КафаровПопов-формат3|輝丨}} ''хуй гуанъ'' блескъ, свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|祥丨}} ''сянъ гуанъ'' благознаменительный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|榮丨}} ''юнъ гуанъ'' слава; блескъ.
{{КафаровПопов-формат3|借丨}} ''цзѣ гуанъ'' позвольте Васъ побезпокоить.
{{КафаровПопов-формат3|寵丨}} ''чунъ гуанъ'' благосклонность; милостивое вниманіе.
{{КафаровПопов-формат3|耿丨}} ''гэнъ гуанъ'' неувядаемая слава.
{{КафаровПопов-формат3|韜丨}} ''тао гуанъ'' скрывать способности и добродѣтели.
{{КафаровПопов-формат3|保丨}} ''бао гуанъ'' поддерживать въ блестя{{опечатка2|ши|ще}}мъ состояніи.
{{КафаровПопов-формат3|浮丨}} ''фу гуанъ'' непостоянный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|流丨}} ''лю гуанъ'' время.
{{КафаровПопов-формат3|螢丨}} ''инъ гуанъ'' свѣтъ отъ свѣтящагося червяка.
{{КафаровПопов-формат3|春丨}} ''чунь гуанъ'' весеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|淸丨}} ''цинъ гуанъ'' прозрачный свѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|風丨}} ''фынъ гуанъ'' вѣтеръ; нравы. Время.
{{КафаровПопов-формат3|韶丨}} ''шао гуанъ'' весеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|秋丨}} ''цю гуанъ'' осеннее время.
{{КафаровПопов-формат3|晴丨}} ''цинъ гуанъ'' прозра{{опечатка2|з||лишняя буква}}чный воздухъ.
{{КафаровПопов-формат3|曙丨}} ''шу гуанъ'' разсвѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|晩丨}} ''вань гуанъ'' сумерки.
{{КафаровПопов-формат3|烟丨}} ''янь гуанъ'' пары, испаренія.
{{КафаровПопов-формат3|波丨}} ''бо гуанъ'' видъ волнъ.
{{КафаровПопов-формат3|水丨}} ''шуй гуанъ'' видъ воды; вода.
{{КафаровПопов-формат3|嵐丨}} ''лань гуанъ'' видъ испареній надъ горами.
{{КафаровПопов-формат3|山丨}} ''шань гуанъ'' видъ горъ; горы.
{{КафаровПопов-формат3|星丨}} ''синь гуанъ'' блескъ звѣздъ.
{{КафаровПопов-формат3|火丨}} ''хо гуанъ'' свѣтъ огн{{опечатка2|а|я}}.
{{КафаровПопов-формат3|燈丨}} ''дэнъ гуанъ'' свѣтъ лампы.
{{КафаровПопов-формат3|樞丨}} ''чу гуанъ'' луна, Стар.
{{КафаровПопов-формат3|壽丨}} ''шоу гуанъ'' зеркало.
{{КафаровПопов-формат3|宿丨}} ''су гуанъ'' луна, свѣтящ. червь.
{{КафаровПопов-формат3|步丨}} ''бу гуанъ'' назв. древняго меча блестящаго.
{{КафаровПопов-формат3|丨着身}} ''гуанъ чжо шень'' обнажить тѣло.
{{КафаровПопов-формат3|五色丨}} ''у сэ гуанъ'' разноцвѣтные лучи солнца или свѣтъ, появляющіеся тогда, когда на землѣ есть святой.
{{КафаровПопов-формат3|志未丨}} ''чжи вэй гуанъ'' стремленіе еще не осуществилось, не приняло формъ.
{{КафаровПопов-формат3|石火丨}}
&lt;section end=&quot;Гуан&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4ktujhm7rr87xx3r254tpjee4u6jsix</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/201</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225839</id>
    <revision>
      <id>5728023</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:37:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728023</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4977" sha1="kvnyzqjjbuubr9n2vbcdyctc626o6ii" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|181}}}}&lt;/noinclude&gt;ли состоится это дѣло: остается только одинъ мѣсяцъ до новаго года, а о программахъ «С. Пчелы» и «С. О.» и не слышно. Если это дѣло не состоится, тогда останется мнѣ одинъ источникъ содержанія — уроки! Горькая участь! Она грозитъ и душѣ и тѣлу, потому что то и другое тупѣетъ отъ насильственныхъ занятій»…

Но съ переѣзда Полевого въ Петербургъ, его положеніе стало выясняться. Въ дѣятельности Полевого начался тотъ прискорбный поворотъ, который уже вскорѣ совершенно отдалилъ отъ него Бѣлинскаго. Полевой покидалъ Москву съ предчувствіемъ, что первый славный періодъ его законченъ навсегда&lt;ref&gt;Восп. о Бѣл., тамъ же. «Въ Петербургѣ Бѣлинскій не видался съ нимъ, — разсказываетъ дальше Панаевъ: — Полевой избѣгалъ его потому, что, послѣ совершенной перемѣны въ своихъ убѣжденіяхъ, ему, кажется, неловко было взглянуть прямо въ глаза Бѣлинскому.
{{pb}}
« — Бѣлинскій — прекраснѣйшій, благороднѣйшій человѣкъ! — сказалъ мнѣ однажды Полевой, когда я нарочно завелъ съ нимъ рѣчь о Бѣлинскомъ: — горячая голова, энтузіастъ, но теперь намъ сходиться не для чего-съ. Я здѣсь ужъ совсѣмъ не тотъ-съ»… И онъ далъ Панаеву нѣкоторое понятіе о томъ ужасномъ положеніи, въ какомъ себя чувствовалъ этотъ нѣкогда бодрый и энергическій дѣятель нашей литературы… (Ср. «Соврем.» 1865, № 3, стр. 86, примѣчаніе).&lt;/ref&gt;.

На письма Бѣлинскаго Полевой отвѣчалъ отъ 22 декабря 1837. Его отвѣтъ уже носитъ на себѣ отпечатокъ тягостнаго положенія, въ какомъ онъ увидѣлъ себя въ Петербургѣ, среди всякихъ затрудненій, съ которыми ему нужно было бороться, чтобы получить средства къ существованію. Извѣстно, что Полевой не выдержалъ этой борьбы… Въ началѣ письма къ Бѣлинскому онъ объясняетъ, что обстоятельства до сихъ поръ мѣшали ему отвѣчать на «дружескія посланія» Бѣлинскаго. «Братъ можетъ разсказать вамъ, что встрѣтило меня въ Петербургѣ. Словно напущенье: смерти, болѣзни, скорби, мерзкая погода, непріятности и затрудненія по дѣламъ! Говорить не хотѣлось, писать не хотѣлось. Только усиленная работа спасаетъ меня, но за то отнимаетъ всю возможность думать о чемъ-нибудь другомъ и обрѣзываетъ время такъ, что свободной минуты не остается. Потому и теперь приступлю прямо къ отвѣту на ваше дружеское предложеніе. Какъ бы радъ я былъ сотруднику, такому, какъ вы, но я просилъ брата откровенно разсказать вамъ мое ''нынѣшнее''&lt;ref&gt;Курсивъ въ подлинникѣ.&lt;/ref&gt; положеніе, и вы сами увидите, что оно такъ скользко, безотчетно, связано отношеніями, что завлекать васъ надеждами, заставить переселиться сюда — значило бы взять на совѣсть, можетъ быть, и невольный обманъ. Необходимо слѣдуетъ нѣсколько погодить. Дайте мнѣ немного поустроиться, оглядѣться, утвердиться, и&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kvnyzqjjbuubr9n2vbcdyctc626o6ii</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/202</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225840</id>
    <revision>
      <id>5728024</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:38:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728024</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4887" sha1="t46jkb1v3ilphxaaluwlv3nqra5ubpy" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|182}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;тогда будетъ все отчетно и видно. Мысль моя теперь такая: еслибы вы могли послѣ Святой, весною, сюда пріѣхать, поглядѣть все сами, видѣть здѣшній людъ — это было бы всего лучше. Переѣздъ можно вознаградить тремя днями работы. Хата у меня есть, и я приму васъ съ распростертыми объятіями… Къ тому времени и мои обстоятельства будутъ уже утверждены. Да и надобно вамъ посмотрѣть на пресловутый Петербургъ, особливо если вы имѣете уже тайную мысль сюда переселиться. Вѣрьте, что все, что только въ силахъ я буду сдѣлать — сдѣлаю, и къ сердцу готовъ прижать васъ». Между тѣмъ надо было подумать, что Бѣлинскій могъ дѣлать ''пока'' въ Москвѣ; Полевой предлагаетъ Бѣлинскому посовѣтоваться съ его братомъ (жившимъ тогда въ Москвѣ)… «Главная трудность — писать въ Москвѣ, не зная ''здѣшнихъ отношеній''. По крайней мѣрѣ, пусть все это докажетъ вамъ, что я истинно васъ люблю и уважаю. Я и самъ еще теперь не знаю, какой ''принять тонъ'', какое выраженіе»: онъ думалъ только одно «положить въ основу» — не измѣнять правдѣ (онъ употребляетъ болѣе ясное и рѣзкое выраженіе) — «елико можно, а все остальное предоставить рѣшить времени. Смотрю, наблюдаю, кланяюсь скромно; что дѣлать, если хотѣть трудомъ принесть какую-нибудь пользу ближнимъ, и не думать только о своемъ карманѣ! Петербургъ — ужасный городъ въ этомъ отношеніи! Мнѣ, право, думается, что здѣсь, вмѣсто сердецъ, Богъ вложилъ въ тѣло каждаго карманъ. Въ Москвѣ есть еще какой-то безкорыстный идіотизмъ, но здѣсь умъ звенитъ разсчетомъ, и разсчетъ замѣняетъ умъ. Вотъ что хотѣлось и должно было вамъ сказать. Дайте руку и вѣрьте моему сердцу, даже болѣе моей головы»…

Дальнѣйшія свѣдѣнія о сношеніяхъ Бѣлинскаго съ Полевымъ находимъ въ письмахъ (неизданныхъ) Кольцова. Мы упоминали уже, какъ Бѣлинскій былъ заинтересованъ появленіемъ новаго перевода «Гамлета», который въ тоже время былъ поставленъ на московской сценѣ. Для Бѣлинскаго это было цѣлое событіе, литературное и драматическое; онъ тогда же задумалъ опредѣлить это событіе, и отдалъ начало своей статьи Полевому, который долженъ былъ издавать въ Петербургѣ «Сынъ Отечества»; но статья тамъ не появлялась.

Когда Кольцовъ отправлялся, въ началѣ 1838, въ Петербургъ, Бѣлинскій поручилъ ему справиться у Полевого о статьѣ. Дѣло состояло теперь въ слѣдующемъ. Получивъ начало статьи, Полевой напечаталъ его, неожиданно для Бѣлинскаго, въ «Сѣверной Пчелѣ», — не предполагая, что затѣмъ слѣдуетъ еще очень длинное продолженіе; получивъ вторую посылку, онъ увидѣлъ, что печатать статью урывками невозможно, но вмѣстѣ съ тѣмъ затруднился помѣстить ее и въ свой журналъ («Сынъ Отечества»): «Гамлетъ» былъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>t46jkb1v3ilphxaaluwlv3nqra5ubpy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/203</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225841</id>
    <revision>
      <id>5728025</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:39:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728025</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4808" sha1="7qamwnwzu279q3n8isipzlm0ig4bjy4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|183}}}}&lt;/noinclude&gt;переведенъ имъ, и въ своемъ же изданіи помѣщать его разборъ онъ считалъ неудобнымъ — подумали бы, что самъ онъ просилъ похвалъ; потомъ затруднялся длиными цитатами изъ извѣстнаго перевода, и т. п. Бѣлинскій ничего этого не зналъ; но когда Кольцовъ, по его порученію, былъ у Полевого, то оказалось еще, что задержка статьи имѣла и другія, болѣе отдаленныя, причины.

Кольцовъ такъ описываетъ свиданіе съ Полевымъ. «Онъ принялъ меня очень ласково, — пишетъ Кольцовъ отъ 21 февраля 1838 г., — даже весьма ласково и радушно, какъ будто мы съ нимъ были знакомы два года. Было часа три; сначала онъ все извинялся, что недосуги, хлопоты, устройство дѣлъ журнальныхъ, новая партія, новые люди, знакомства, распорядокъ журналовъ новый мѣшали писать къ вамъ, и все сбирался, и все завтра и завтра, и вотъ до этихъ поръ не писалъ. Я его люблю и почитаю, какъ добраго и умнаго человѣка (приводитъ Кольцовъ слова Полевого); онъ такой прекрасный, такой милый, любезный человѣкъ, — я это знаю; но вотъ — что{{гравис}}жъ будешь дѣлать — обстоятельства все воротятъ по-своему; думалъ, думалъ — покорился опять на время имъ, хотя бы это и не кстати, не въ пору, и мнѣ ужъ, старику, 42 года, я бы что-нибудь могъ написать свое… а вотъ, несмотря ни на что, я работникъ на 5 лѣтъ…, а тутъ цензура все такъ и придирается; у людей хуже сходитъ, у меня — нѣтъ: вымарываютъ да и только; безпрестанно долженъ ѣздить самъ обо всякой малости говорить, объясняться. — Какъ это Богъ васъ управляетъ, Н. А.? — Что-жъ дѣлать, крайность». Кольцовъ передалъ ему порученіе Бѣлинскаго. Полевой объяснилъ затрудненія, которыя мѣшали ему напечатать статью (какъ выше указано), и прибавлялъ: …«и съ первымъ напечатаннымъ началомъ мнѣ было много хлопотъ: такъ вотъ и смотрятъ, ни съ того, ни съ сего: то нейдетъ, то нельзя, а во всей статьѣ много есть выраженій, которыя вовсе не понравятся, и я ихъ не хотѣлъ бы передавать; а выкинуть сцены, перемѣнить слова самому безъ согласія, — ''такъ вы вѣдь знаете Бѣлинскаго'' и его самостоятельный характеръ; вотъ почему я ничего съ ней не дѣлаю». Полевой однако не желалъ отдавать статьи и хотѣлъ еще разъ списаться съ Бѣлинскимъ. Онъ опять говорилъ то, о чемъ писалъ уже Бѣлинскому въ декабрѣ 1837, — что дѣла его все еще не устроены, что всего лучше Бѣлинскому было бы самому пріѣхать послѣ Святой въ Петербургъ; что Бѣлинскій могъ бы прожить у него хоть все лѣто: онъ присмотрѣлся бы здѣсь къ людямъ, а Полевой печаталъ бы, что{{гравис}} онъ напишетъ, и былъ бы очень радъ такому сотруднику. «Мнѣ кажется, такъ сдѣлать ему лучше (слова Полевого), а мнѣ бы такой сотрудникъ необходимо нуженъ. Да все&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7qamwnwzu279q3n8isipzlm0ig4bjy4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/204</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225842</id>
    <revision>
      <id>5728026</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:39:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728026</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4581" sha1="2iuarxtrtehubem9t0u8qnw2yz2zw17" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|184}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;дѣла-то не устроены, бѣда. Богъ знаетъ за что, косятся на меня да и только; все наши старыя проказы довели до этого. Какъ тогда я былъ глупъ, что увлекался пустяками: ничего, да ничего, а это ''ничего'' и понынѣ никакъ не сотрешь; нужно поселить о себѣ невыгодное мнѣніе, такъ ужъ трудно его перемѣнить». «Вотъ какъ, — замѣчаетъ Кольцовъ, — отзывается о себѣ, о васъ и о вашей статьѣ Н. А. Полевой; я нарочно, какъ вы просили писать прямо, пишу всѣ его слова, какъ онъ говорилъ ихъ мнѣ».

Въ другомъ письмѣ отъ того же времени Кольцовъ извѣщаетъ, что Полевой затрудняется сдѣлать что-нибудь и относительно «Грамматики» Бѣлинскаго, который хотѣлъ, кажется, продать ее Смирдину, все еще думая, что она можетъ войти въ преподаваніе. Полевой затруднялся не безъ основанія: Смирдинъ вѣрилъ своимъ авторитетамъ, въ числѣ которыхъ былъ Гречъ, и притомъ грамматика Бѣлинскаго не была удобна для преподаванія. «Она, — какъ онъ говоритъ, — для дѣтей, а вовсе не дѣтская (слова Полевого): эта грамматика болѣе философская, дѣти ея не поймутъ, а взрослые немногіе читаютъ; притомъ въ ней много отвлеченностей; онъ человѣкъ странный, чудакъ большой; пишетъ то, чего у насъ еще не понимаютъ. Вотъ почему я ничѣмъ пособить не могу».

Кольцовъ также убѣждался, что Бѣлинскому, по обстоятельствамъ Полевого, нельзя было быть его (постояннымъ) сотрудникомъ, но можно было пріѣхать въ Петербургъ и помѣщать статьи въ качествѣ посторонняго человѣка…

«Обстоятельства» заключались въ новыхъ связяхъ Полевого въ Петербургѣ; новые друзья его, издатели «Пчелы» и редакторъ «Библіотеки для Чтенія», уже достаточно не терпѣли Бѣлинскаго, — Полевой не хотѣлъ этого высказать, но это было ясно. Самъ Полевой видимо упадалъ духомъ, очутившись на томъ рынкѣ, какой представляла тогда петербургская журналистика; онъ уже думаетъ, что ошибался, когда ставилъ прежде свои высокія требованія отъ литературы, начинаетъ сожалѣть о своей прежней смѣлости, какъ объ юношескомъ увлеченіи. Это мрачное и малодушное настроеніе проглядываетъ и въ слѣдующихъ замѣчаніяхъ, переданныхъ въ письмѣ Кольцова.

«Еще говоритъ Полевой, что Бѣлинскому непремѣнно надобно образовать себя болѣе, а для этого онъ лучшаго мѣста не найдетъ, кромѣ Питера. Если онъ пріѣдетъ сюда, то совершенно со мною согласится. Я самъ, живши въ Москвѣ, думалъ иначе, а здѣсь совсѣмъ другое, — куда! Мнѣ тоже ''необходимо перемѣнить себя'' во многомъ надобно. Мы совершенно отстали далеко отъ {{перенос|современ|ныхъ}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2iuarxtrtehubem9t0u8qnw2yz2zw17</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/205</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225843</id>
    <revision>
      <id>5728027</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:40:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728027</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4841" sha1="8oz62s0pbq02ap4e07lg05hl5g8fk48" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|185}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|современ|ныхъ}} новыхъ понятій (!): необыкновенно, какъ все идетъ скоро впередъ; направленіе за направленіемъ слѣдуетъ навскачь — вправду-ль это, не знаю (замѣчаетъ Кольцовъ отъ себя). Я знаю, его нельзя въ томъ увѣрить, а вотъ пріѣдетъ ко мнѣ самъ, тогда я увѣренъ, что онъ убѣдится въ этой необходимости»…

Эти резоны дѣйствительно не убѣждали Бѣлинскаго. Онъ поручилъ Кольцову взять у Полевого статью. Кольцовъ пишетъ отъ 7 марта, что Полевой отдалъ рукопись съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ и говорилъ Кольцову; «…пожалуйста, будете въ Москвѣ, вы его образумьте». Кольцовъ собирался говорить о статьѣ другимъ журналистамъ, Плетневу, Краевскому, но дѣло не уладилось и здѣсь. Кольцовъ извѣщалъ Бѣлинскаго въ февралѣ, что редакторъ «Литер. Прибавленій» относился къ нему очень сухо (по мнѣнію Кольцова оттого, что этотъ редакторъ предполагалъ сперва, что Бѣлинскій будетъ работать у Полевого, т.-е. въ другой партіи). Въ мартѣ извѣстія были лучше: Бѣлинскому предлагали присылать свои статьи, но редакторъ «Прибавленій» дѣлалъ оговорку, что будетъ печатать его библіографическія статьи «съ перемѣною» въ томъ, что{{акут}} будетъ «противъ его связей», по выраженію Кольцова. Переговоры еще разъ прекратились.

Кольцовъ сообщалъ, какіе отзывы случалось ему слышать о Бѣлинскомъ въ петербургскомъ литературномъ кругу: люди старой школы порядочно его ненавидѣли (такъ, на вечерѣ у Плетнева онъ слышалъ отзывы Воейкова), но въ молодомъ кругу Кольцовъ встрѣчалъ людей, высоко цѣнившихъ Бѣлинскаго. Кольцовъ думалъ, что понялъ, наконецъ, и отзывы Полевого. «Скажу вамъ еще, — пишетъ онъ Бѣлинскому отъ 14 марта, — что Н. А. принимаетъ на самого себя очень много небывалаго, и что его сомнѣнія, не только объ васъ, но и о себѣ, совсѣмъ несправедливы, и онъ сперва пугнетъ самого себя, потомъ напугалъ меня, — а я ужъ напугалъ васъ. Я ему повѣрилъ на слово, безусловно; въ этомъ состояла вся ошибка. Его, какъ и васъ, не любитъ одна бездарность за одинъ умъ и ни за что другое». Кольцовъ думалъ, что, можетъ быть, даже Полевой не хотѣлъ сказать правды и ему, и Бѣлинскому; но его слова все-таки отчасти справедливы. «О разборѣ «Гамлета» онъ мнѣ просто навралъ, это ужъ я вижу, какъ настоящій день. Говоритъ, въ немъ и то, и то есть; а въ немъ ровно того-то и того-то нѣтъ. Его же не терпятъ нѣкоторые еще и за то, что онъ знакомъ съ Булгаринымъ и Гречемъ; съ ними многіе не хотятъ и встрѣчаться». Въ догадкахъ Кольцова было много вѣрнаго: Полевой, конечно, много себѣ повредилъ связью съ названными сейчасъ людьми; съ другой стороны, онъ былъ, къ сожалѣнію, слишкомъ напуганъ и {{перенос|преуве|личивалъ}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8oz62s0pbq02ap4e07lg05hl5g8fk48</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/206</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225844</id>
    <revision>
      <id>5728028</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:41:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728028</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4791" sha1="t6rlk5v4ef7d4yz4lf7rg8dsbiza5bl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|186}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|преуве|личивалъ}} свою осторожность, полагая необходимымъ и то, что вовсе не было необходимо, и старался увѣрить себя въ неизбѣжности выбранной имъ дороги. Кольцовъ, возвратившись въ Москву, конечно, сообщилъ Бѣлинскому и много другихъ подробностей, и для Бѣлинскаго стало ясно, что съ Полевымъ онъ уже не можетъ дѣлать общаго дѣла; ихъ отношенія прервались окончательно, и когда Полевой совершенно вошелъ въ союзъ съ людьми, презираемыми Бѣлинскимъ, мѣсто прежняго уваженія заступило въ отношеніяхъ Бѣлинскаго къ Полевому озлобленное раздраженіе, съ которымъ мы еще встрѣтимся.

Бѣлинскій приходилъ въ совершенное отчаяніе отъ гнетущей нужды, отъ которой не имѣлъ средствъ избавиться. «Знаешь ли ты, — пишетъ онъ къ Бакунину 1-го ноября 1837 года, — что иногда, принимаясь съ жаромъ за какое-нибудь хорошее дѣло… я бросаю его съ отчаяніемъ, когда мнѣ говорятъ о пришедшемъ кредиторѣ, или о томъ, что хлѣба нѣтъ, и бѣгу куда-нибудь, какъ будто бы надѣясь убѣжать отъ самого себя? Знаешь-ли ты, что пиша къ тебѣ эти строки, я безпрестанно бросаю перо, чтобы у печки отогрѣвать мои закоченѣвшія руки, потому что въ комнатѣ хоть волковъ морозь, а въ карманѣ хоть выспись».

Подъ вліяніемъ внутреннихъ тревогъ, производимыхъ броженіемъ неудовлетвореннаго чувства и невозможными крайностями идеализма, — и подъ вліяніемъ бѣдственныхъ матеріальныхъ обстоятельствъ, у Бѣлинскаго сталъ составляться планъ переселенія въ Петербургъ. Мысль объ этомъ появилась у него впервые, кажется, весной 1837 года. Въ началѣ года онъ искалъ себѣ литературной работы въ Петербургѣ; теперь онъ сталъ думать о совершенномъ переселеніи въ Петербургъ. Этотъ планъ однако мало его радовалъ. Въ письмѣ изъ Пятигорска, отъ 21 іюня, онъ говоритъ о своихъ дѣлахъ: «Въ будущемъ еще есть надежда, но настоящее ужъ слишкомъ гадко. Если же и будущее обманетъ (въ московскихъ дѣлахъ), тогда прощайте — ѣду въ Питеръ. Въ Москвѣ нечего дѣлать, кромѣ какъ умирать съ голоду или идти по міру. Но я все еще надѣюсь поправиться, мимо Петербурга, который такъ же люблю, какъ Камчатку». Въ письмѣ къ Бакунину 16 августа 1837, описывая свое нравственное разстройство по возвращеніи въ Москву изъ деревни Бакуниныхъ, Бѣлинскій говоритъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Наконецъ, я рѣшился ѣхать въ Петербургъ: это было лучшее время моей жизни. Я ощутилъ въ себѣ тройную силу, я возымѣлъ какую-то благородную рѣшимость похоронить въ сердцѣ всѣ надежды, жить жизнію страданія, оторваться отъ друзей, отъ всего, что мило, и строгою жизнію, тяжкимъ трудомъ, выкупить {{перенос|прошед|шія}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>t6rlk5v4ef7d4yz4lf7rg8dsbiza5bl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/207</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225845</id>
    <revision>
      <id>5728029</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:42:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728029</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4722" sha1="kb5aqshcmvw5qvlyslvpfhf7mxmyn9o" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|187}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|прошед|шія}} заблужденія и помириться съ жизнію… Я сталъ свободенъ, гордъ, несчастенъ, и въ первый разъ узналъ счастіе, потому что моя рѣшимость родила во мнѣ довѣренность и уваженіе къ самому себѣ. Словомъ, я страдалъ, — но былъ счастливъ. Но вскорѣ увидѣлъ, что отъ меня требуютъ невозможнаго&lt;ref&gt;Это должно относиться къ переговорамъ съ редакторомъ «Литер. Прибавленій».&lt;/ref&gt; и что, поэтому, поѣздка должна не состояться».
&lt;/blockquote&gt;

Въ сентябрѣ 1837 года Бѣлинскій думалъ найти работу въ Москвѣ, когда Кс. Полевой разсчитывалъ пріобрѣсти «Московскаго Наблюдателя»: «тогда бы уже меня не стала мучить мысль о необходимости переѣхать въ Петербургъ», — замѣчаетъ онъ. Когда и это не состоялось, онъ снова думаетъ о переселеніи.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я хочу существовать и матеріально, и нравственно, — пишетъ Бѣлинскій къ Бакунину отъ 15 ноября, 1837, — и почему-то, не знаю самъ, думаю, что только въ Петербургѣ могу жить тѣмъ и другимъ образомъ. Въ мысли о Петербургѣ для меня есть что-то горькое, сжимающее грудь тоскою, но вмѣстѣ съ тѣмъ и что-то, дающее силу, возбуждающее дѣятельность и гордость духа. Сверхъ того, я нуждаюсь, для поддержанія моей дѣятельности, во внѣшнихъ возбужденіяхъ».
&lt;/blockquote&gt;

Онъ думаетъ, что и до тѣхъ поръ всѣ его статьи «не были бы написаны безъ понуканій типографскихъ наборщиковъ и разныхъ внѣшнихъ принужденій». Но рядомъ съ этимъ онъ говоритъ: «я знаю себя: мнѣ не надо спать, а московская жизнь, даря меня прекрасными минутами, усыпляетъ на остальное время. Мнѣ надоѣло это». Петербургъ долженъ измѣнить его жизнь. «Петербургъ раздѣлитъ мою жизнь на двѣ половины, и если вторая не будетъ лучше первой, если она останется такимъ же призракомъ, то лучше… молча истаять и исчезнуть, подобно призраку». «Въ Петербургъ, въ Петербургъ — тамъ мое спасеніе», восклицаетъ онъ въ другомъ письмѣ того же времени.

Въ Петербургѣ Бѣлинскій надѣялся найти и работу и исцѣленіе отъ нравственныхъ тревогъ. Онъ не ошибся въ своихъ предположеніяхъ — хотя не предвидѣлъ тогда, какимъ путемъ совершится его исцѣленіе, да не совсѣмъ избавился и отъ нужды. Неясное предчувствіе заставляло его видѣть въ переселеніи въ Петербургъ тягостный переломъ; петербургская жизнь его пугала и въ то же время тянула къ себѣ, и въ самомъ дѣлѣ, въ Москвѣ уже не предвидѣлось удобныхъ условій для его работы; Петербургъ несравненно болѣе могъ удовлетворить той жаждѣ дѣятельности, которая начинаетъ все больше и больше имъ овладѣвать, и съ другой стороны,&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kb5aqshcmvw5qvlyslvpfhf7mxmyn9o</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/208</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225846</id>
    <revision>
      <id>5728030</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:43:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728030</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4465" sha1="8rh5gvahwz19bq49nimaa4fkrsjdmwq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|188}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;могъ извлечь его изъ исключительной атмосферы кpyжка{{гравис}}, избавить его реальными свойствами своего быта отъ туманнаго идеализма и, въ концѣ-концовъ, сообщить болѣе свободный и широкій взглядъ на дѣйствительность и на русскую жизнь. Но этотъ-то ожидаемый поворотъ и пугалъ Бѣлинскаго, потому что грозилъ настоящему тяжелымъ разрывомъ, неизбѣжнымъ и неизвѣстнымъ испытаніемъ…

{{---|5em}}

Но еще въ московскій періодъ жизни Бѣлинскаго, въ его мнѣніяхъ сталъ совершаться поворотъ, — правда еще очень далекій отъ тѣхъ позднѣйшихъ взглядовъ, которые можно считать его нормальными, окончательными взглядами, но во всякомъ случаѣ представлявшій какой-нибудь выходъ изъ прежней отвлеченности.

Дѣлая попытку обозначить эти новые переходы его мнѣній, опять считаемъ необходимой оговорку о трудности сдѣлать это съ какой-нибудь полнотой. Не говоря о томъ, что составъ нашего матеріала — вообще болѣе или менѣе случайный, не все въ этомъ развитіи взглядовъ Бѣлинскаго перешло въ его письма. Послѣдніе годы его пребыванія въ Москвѣ, 1838—1839 гг., были не менѣе прежнихъ отмѣчены постоянной работой его мысли, которая рѣдко останавливалась на долго на томъ или другомъ воззрѣніи, а напротивъ, была въ постоянномъ безпокойномъ броженіи. Случалось, что, начавъ письмо, онъ самъ торопился его кончить, чтобы досказать свою мысль, которая послѣ могла или явиться у него уже въ иномъ видѣ, или быть совсѣмъ покинута. «Чудное дѣло письмо, — говоритъ однажды Бѣлинскій, принимаясь за продолженіе письма, начатаго наканунѣ: — его надо или кончить за одинъ разъ, или совсѣмъ за него не приниматься. Теперь надо мнѣ продолжать начало, а начало-то и не годится»… Въ другой разъ, онъ пишетъ къ пріятелю, съ которымъ временно разошелся: «неужели ты повѣрилъ мнѣ, моимъ письмамъ, когда я себѣ ни въ чемъ не вѣрю, когда я безпрестанно перехожу изъ одного состоянія въ другое»… «Это мое письмо», пишетъ онъ въ третій разъ, «есть окончаніе предшествовавшаго, въ которомъ я далеко не все высказалъ, что хотѣлъ высказать. Постараюсь это сдѣлать какъ можно полнѣе… Тѣмъ болѣе почитаю это нужнымъ сдѣлать, что не увѣренъ — буду ли, по полученіи отъ тебя отвѣта, писать къ тебѣ въ этомъ духѣ»&lt;ref&gt;Письма къ Бакунину 20 іюня, 13 авг., 10 сент. 1838.&lt;/ref&gt;. И дѣло шло здѣсь не о какихъ-нибудь случайныхъ настроеніяхъ, а даже о предметахъ, составлявшихъ его насущный душевный интересъ.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8rh5gvahwz19bq49nimaa4fkrsjdmwq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/209</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225847</id>
    <revision>
      <id>5728031</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:44:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728031</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4919" sha1="gv0mlopobf9mttibrlq005dptrh29ld" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|189}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Причиной этого тревожнаго волнованія мысли были не внѣшнія заботы, — какъ иногда Бѣлинскій думалъ (хотя они и были очень трудны); безсознательно для самого Бѣлинскаго, главной причиной его волненій было то, что его мысль и чувство не находили удовлетворенія въ тогдашнемъ содержаніи кружка{{акут}}. Этимъ содержаніемъ съ 1836 года былъ «фихтіянскій» и «гегеліянскій» идеализмъ, одной изъ особенностей котораго было страстное стремленіе къ мнимо-«абсолютной» жизни, — освященной «благодатью», исполненной одними высшими духовными интересами знанія, искусства, возвышенной любви, и сколько возможно удаленной отъ всякаго общенія съ съ житейской «пошлостью». Смѣнивши прежнія настроенія, не лишенныя либеральной окраски и считавшіяся теперь мелкой ограниченностью, этотъ идеализмъ сталъ для Бѣлинскаго высшимъ кодексомъ истины, и надолго, до самаго переселенія въ Петербургъ, овладѣлъ его мыслями, какъ высшая цѣль для человѣчныхъ стремленій: въ немъ была заключена возможность нравственнаго совершенствованія и достиженія истиннаго человѣческаго развитія и достоинства. Чисто личный интересъ воспитанія въ себѣ «абсолютной» человѣческой личности здѣсь господствовалъ, и отношенія человѣка къ обществу стояли на второмъ планѣ: общество и государство были особый міръ, исполнявшій свои раціональные законы, — какъ-будто не нуждаясь въ личности, или же опредѣляя ея внѣшнія условія съ такой фаталистической необходимостью, которая исключала самую возможность вмѣшательства личности въ устройство этихъ внѣшнихъ условій. Отсюда возникало указанное выше чисто-консервативное отношеніе къ общественнымъ предметамъ, похожее на совершенный индифферентизмъ, или на безсознательное бѣгство отъ общества, отъ котораго не предвидѣлось ни малѣйшаго отвѣта и сочувствія высшимъ стремленіямъ личности. Человѣку, осѣненному «благодатью», нѣтъ дѣла до внѣшнихъ интересовъ общества — они устроены наилучшимъ образомъ, какъ имъ слѣдуетъ быть устроеннными по всѣмъ обстоятельствамъ дѣла; этотъ человѣкъ есть, конечно, гражданинъ общества, и долженъ ему служить, — но для послѣдняго ему достаточно заботиться о своемъ личномъ совершенствованіи, а остальное произойдетъ само собою.

Но какъ ни высоко ставилъ Бѣлинскій свой новый философскій символъ, этотъ символъ уже съ самаго начала представлялъ неразрѣшимыя задачи. Въ самомъ дѣлѣ, Бѣлинскій, твердо и пламенно увѣровавшій въ необходимость «абсолютной жизни» и съ удивительнымъ простодушіемъ, свойственнымъ искреннимъ и серьёзнымъ натурамъ, вѣрившій, что эта абсолютная жизнь достигнута его философскимъ другомъ, — Бѣлинскій сокрушался, что абсолютная&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>gv0mlopobf9mttibrlq005dptrh29ld</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/210</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225848</id>
    <revision>
      <id>5728032</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:45:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728032</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4826" sha1="adthogjrdh9sryb217t886cnu6u0b3v" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|190}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;жизнь никакъ не дается ему самому, что онъ возвышается до нея только въ отдѣльные моменты, за которыми слѣдуютъ ненавистные ему «интервалы» апатіи. Мы указывали примѣры подобныхъ смущеній Бѣлинскаго; еще одинъ подобный эпизодъ находимъ въ письмѣ къ Бакунину 21 ноября 1837:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Когда-жъ я одѣнусь въ одежду свѣтлую и нетлѣнную?… (спрашиваетъ онъ). Право, мнѣ въ иныя апатическія минуты бываетъ досадно на природу, что она дала мнѣ такія превосходныя начала, что я уже не могу удовлетвориться грязью жизни, въ которой валяюсь; а не дала столько силы воли, чтобъ я могъ вырваться изъ нея. Иногда приходитъ мнѣ мысль, очень подлая, если она есть глухой голосъ моего эгоизма, мысль, что такъ какъ развитіе человѣка во времени и обстоятельствахъ общественныхъ, то ужъ не должно ли мнѣ быть именно такою дрянью, каковъ я есть, чтобы жить не даромъ для общества, среди котораго я рожденъ? Вѣдь все, что ни есть, есть вслѣдствіе законовъ необходимости и должно быть такъ, какъ есть? Но для чего же я знаю настоящую истину? Развѣ она не должна-бъ была освободить меня? Чортъ знаетъ, что такое! Вотъ ужъ именно такое, что только поплевать на него, да и бросить»&lt;ref&gt;Гоголевская фраза.&lt;/ref&gt;…
&lt;/blockquote&gt;

Въ другой разъ, Бѣлинскій, разсуждая о внутренней борьбѣ и неурядицѣ, въ немъ происходившей, приходитъ къ убѣжденію, что онъ «ненавидитъ мысль» (письмо 20 іюня, 1838).

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Да, я ненавижу ее, какъ отвлеченіе. Но развѣ можетъ она пріобрѣтаться, не будучи отвлеченною, развѣ мыслить должно всегда только въ минуту откровенія, а въ остальное время ни о чемъ не мыслить? Я понимаю всю нелѣпость подобнаго предположенія, но моя природа враждебна мышленію».
&lt;/blockquote&gt;

По словамъ Бѣлинскаго, только его другъ, учившій его философіи, могъ какъ-то овладѣть имъ и заставить его о многомъ подумать: это было для него необходимо и благодѣтельно; многое онъ понималъ теперь глубоко, и именно черезъ этого друга, — въ чемъ и состояло его вліяніе… Очевидно, что «вражда къ мышленію», открытая въ себѣ Бѣлинскимъ, обозначала именно противодѣйствіе его натуры той крайней отвлеченности, которую налагала теорія «абсолютной жизни». Бѣлинскій былъ еще подъ ея вліяніемъ, но уже смутно чувствовалъ необходимость какого-то исправленія теоріи, какого-то новаго содержанія, котораго онъ еще не можетъ опредѣлить: среди «абсолютныхъ» мечтаній онъ ощущаетъ потребность труда, необходимость подумать о внѣшней жизни, предчувствуетъ скорую перемѣну въ своей жизни. Впослѣдствіи онъ говоритъ, что къ концу 1837 года онъ «утомился отвлеченностью» и «жаждалъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>adthogjrdh9sryb217t886cnu6u0b3v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/211</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225849</id>
    <revision>
      <id>5728033</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:45:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728033</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4703" sha1="101yer4uxn3p53l6bzewxxzdxxqvwy9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iv.}}|{{sc|191}}}}&lt;/noinclude&gt;сближенія съ дѣйствительностью». На первый разъ этой жаждѣ удовлетворилъ сначала М. Бакунинъ Гегелемъ и своими истолкованіями его, потомъ Катковъ — тѣмъ же Гегелемъ.

Сближеніе съ «дѣйствительностью», совершаемое подъ вліяніемъ Гегеля, — какъ и оно ни было отвлеченно, было уже шагомъ впередъ, въ сравненіи съ прежними уклоненіями отъ всякаго подобнаго сближенія. Новый взглядъ былъ принятъ Бѣлинскимъ тѣмъ охотнѣе, что онъ, собственными усиліями, приходилъ къ необходимости признать дѣйствительность и дать мѣсто ея требованіямъ въ личной жизни.

Въ этомъ отыскиваніи правъ дѣйствительной жизни было, если угодно, нѣсколько наивнаго; вопросъ былъ бы просто страненъ во всякомъ другомъ случаѣ и былъ возможенъ только въ послѣднемъ идеалистическомъ самообольщеніи… Живя въ Пятигорскѣ, Бѣлинскій, подавленный своими бѣдственными обстоятельствами, старается розыскать ихъ причины, и наконецъ находитъ (какъ выше упомянуто) — въ безпорядкѣ своей внѣшней жизни, въ недостаткѣ вниманія къ ней; съ отысканіемъ причины «болѣзни», нашлось и лекарство — вниманіе къ внѣшнимъ дѣламъ и «аккуратность». Среди самоосужденій и обличеній прежней безпорядочности, Бѣлинскій извѣщаетъ своего пріятеля о найденной имъ панацеѣ, которую рекомендовалъ и ему (по мнѣнію Бѣлинскаго, онъ тоже въ ней нуждался). Между друзьями завязывается горячій споръ. Пріятель, горячій адептъ абсолютности, обвинилъ Бѣлинскаго въ «измѣнѣ идеальности», что равнялось «измѣнѣ Богу»; — но Бѣлинскій стоялъ на своемъ, принималъ благія рѣшенія относительно будущаго устройства своей внѣшней жизни, и когда, несмотря на старанія, внѣшняя жизнь все-таки не устроивалась, а во внутренней продолжались тѣже тревоги, — онъ впадалъ въ отчаяніе о самомъ себѣ… Но съ тѣхъ поръ въ немъ осталась мысль о необходимомъ дополненіи абсолютной жизни вниманіемъ къ реальнымъ интересамъ «внѣшности».

Между тѣмъ самое ученіе кружка{{акут}} дополнилось новыми теоріями изъ Гегеля. Къ первому изученію, начатому еще Станкевичемъ, прибавилось теперь знакомство съ философіей религіи, философіей права и наконецъ съ эстетикой&lt;ref&gt;Станкевичъ, въ письмѣ изъ Берлина, спрашиваетъ Боткина объ его занятіяхъ, — рекомендуетъ читать именно «Эстетику» Гегеля: «ради Бога, не берись за Логику. У Гегеля ея никто не понималъ — а теперь чрезъ новое преподаваніе идетъ все хорошо; я возьмусь за большую порядкомъ только по выслушаніи курса, а теперь исподволь читаю ее. Пріѣду и разскажу вамъ все, чему учился».&lt;/ref&gt;. Хронологію этихъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>101yer4uxn3p53l6bzewxxzdxxqvwy9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/212</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225850</id>
    <revision>
      <id>5728034</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:47:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728034</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5054" sha1="3bckczv952s9bxnviuba7dcj8nor1qm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{КОЛОНТИТУЛ|{{SC|192}}|{{SC|В. Г. БѢЛИНСКЙ}}|}}&lt;/noinclude&gt;изученій трудно опредѣлить — по отсутствію въ нашемъ матеріалѣ нѣкоторыхъ писемъ и по совершенному перерыву въ перепискѣ друзей съ ноября 1837 до половины 1838&lt;ref&gt;Это время, если не ошибаемся, Бакунинъ прожилъ въ Москвѣ, вмѣстѣ съ Бѣлинскимъ.&lt;/ref&gt;. Но объ эффектѣ новаго знакомства съ Гегелемъ можно судить по собственному свидѣтельству Бѣлинскаго въ его нѣсколько позднѣйшемъ письмѣ къ Станкевичу (сентября, 1839). Разсказывая различные переходы своихъ мнѣній, Бѣлинскій вспоминаетъ 1837 годъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Пріѣзжаю въ Москву съ Кавказа, пріѣзжаетъ Бакунинъ — мы живемъ вмѣстѣ. Лѣтомъ просмотрѣлъ онъ философію религіи и права Гегеля. Новый міръ намъ открылся. Сила есть право и право есть сила: — нѣтъ, не могу описать тебѣ, съ какимъ чувствомъ услышалъ эти слова — это было освобожденіе. Я понялъ идею паденія царствъ, законность завоевателей; я понялъ, что нѣтъ дикой матеріальной силы, нѣтъ владычества штыка и меча, нѣтъ произвола, нѣтъ случайности — и кончилась моя опека надъ родомъ человѣческимъ, и значеніе моего отечества предстало мнѣ въ новомъ видѣ. Я раскланялся съ французами. Передъ этимъ еще К-въ передалъ мнѣ, какъ умѣлъ, а я принялъ въ себя, какъ могъ, нѣсколько результатовъ Эстетики — Боже мой! какой новый, свѣтлый, безконечный міръ! Я вспомнилъ тогда твое недовольство собою, твои хлопоты о побіеніи фантазі{{опечатка2|й|й,}} твою тоску о нормальности. Слово «дѣйствительность» сдѣлалось для меня равнозначительно слову «Богъ». И ты напрасно совѣтуешь мнѣ чаще смотрѣть на синее небо — образъ безконечнаго, чтобы не впасть въ кухонную дѣйствительность: другъ, блаженъ, кто можетъ видѣть въ образѣ неба символъ безконечнаго, но вѣдь небо часто застилается сѣрыми тучами, потому тотъ блаженнѣе, кто и кухню умѣетъ просвѣтлить мыслію безконечнаго».
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій еще болѣе утвердился въ той примирительной точкѣ зрѣнія, которая высказывалась у него весьма положительно и ранѣе. Слово «дѣйствительность» стало господствующей его темой. «Примиреніе» начинаетъ сказываться во взглядахъ Бѣлинскаго въ разныхъ отношеніяхъ; онъ уже не выдѣляетъ, напр., людей, одаренныхъ «благодатью», въ привилегированную касту, и не надѣляетъ презрѣніемъ всю неодаренную массу и общество, какъ прежде. Онъ попрежнему убѣжденъ, что человѣкъ долженъ стремиться къ освобожденію отъ субъективности, къ абсолютной истинѣ, — но мирится съ тѣми, у кого нѣтъ этого стремленія.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Теперь, — говоритъ онъ (въ письмѣ къ Бакунину авг. 14, 1838), — когда я нахожусь въ созерцаніи безконечнаго, теперь я глубоко понимаю, что всякій правъ, и никто не виноватъ: что нѣтъ ложныхъ, ошибочныхъ мнѣній, а есть моменты духа. Кто {{перенос|разви|вается}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3bckczv952s9bxnviuba7dcj8nor1qm</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728035</id>
      <parentid>5728034</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T13:47:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728035</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5056" sha1="mtuqo2c8xwl6m34v6dxdwuzd53xfgnw" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|192}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;изученій трудно опредѣлить — по отсутствію въ нашемъ матеріалѣ нѣкоторыхъ писемъ и по совершенному перерыву въ перепискѣ друзей съ ноября 1837 до половины 1838&lt;ref&gt;Это время, если не ошибаемся, Бакунинъ прожилъ въ Москвѣ, вмѣстѣ съ Бѣлинскимъ.&lt;/ref&gt;. Но объ эффектѣ новаго знакомства съ Гегелемъ можно судить по собственному свидѣтельству Бѣлинскаго въ его нѣсколько позднѣйшемъ письмѣ къ Станкевичу (сентября, 1839). Разсказывая различные переходы своихъ мнѣній, Бѣлинскій вспоминаетъ 1837 годъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Пріѣзжаю въ Москву съ Кавказа, пріѣзжаетъ Бакунинъ — мы живемъ вмѣстѣ. Лѣтомъ просмотрѣлъ онъ философію религіи и права Гегеля. Новый міръ намъ открылся. Сила есть право и право есть сила: — нѣтъ, не могу описать тебѣ, съ какимъ чувствомъ услышалъ эти слова — это было освобожденіе. Я понялъ идею паденія царствъ, законность завоевателей; я понялъ, что нѣтъ дикой матеріальной силы, нѣтъ владычества штыка и меча, нѣтъ произвола, нѣтъ случайности — и кончилась моя опека надъ родомъ человѣческимъ, и значеніе моего отечества предстало мнѣ въ новомъ видѣ. Я раскланялся съ французами. Передъ этимъ еще К-въ передалъ мнѣ, какъ умѣлъ, а я принялъ въ себя, какъ могъ, нѣсколько результатовъ Эстетики — Боже мой! какой новый, свѣтлый, безконечный міръ! Я вспомнилъ тогда твое недовольство собою, твои хлопоты о побіеніи фантазі{{опечатка2|й|й,}} твою тоску о нормальности. Слово «дѣйствительность» сдѣлалось для меня равнозначительно слову «Богъ». И ты напрасно совѣтуешь мнѣ чаще смотрѣть на синее небо — образъ безконечнаго, чтобы не впасть въ кухонную дѣйствительность: другъ, блаженъ, кто можетъ видѣть въ образѣ неба символъ безконечнаго, но вѣдь небо часто застилается сѣрыми тучами, потому тотъ блаженнѣе, кто и кухню умѣетъ просвѣтлить мыслію безконечнаго».
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій еще болѣе утвердился въ той примирительной точкѣ зрѣнія, которая высказывалась у него весьма положительно и ранѣе. Слово «дѣйствительность» стало господствующей его темой. «Примиреніе» начинаетъ сказываться во взглядахъ Бѣлинскаго въ разныхъ отношеніяхъ; онъ уже не выдѣляетъ, напр., людей, одаренныхъ «благодатью», въ привилегированную касту, и не надѣляетъ презрѣніемъ всю неодаренную массу и общество, какъ прежде. Онъ попрежнему убѣжденъ, что человѣкъ долженъ стремиться къ освобожденію отъ субъективности, къ абсолютной истинѣ, — но мирится съ тѣми, у кого нѣтъ этого стремленія.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Теперь, — говоритъ онъ (въ письмѣ къ Бакунину авг. 14, 1838), — когда я нахожусь въ созерцаніи безконечнаго, теперь я глубоко понимаю, что всякій правъ, и никто не виноватъ: что нѣтъ ложныхъ, ошибочныхъ мнѣній, а есть моменты духа. Кто {{перенос|разви|вается}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mtuqo2c8xwl6m34v6dxdwuzd53xfgnw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/213</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225851</id>
    <revision>
      <id>5728036</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:48:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728036</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5295" sha1="ggtje4cen587yhyxci6641bfe4u9lr9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іv.}}|{{sc|193}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|разви|вается}}, тотъ интересенъ каждую минуту, даже во всѣхъ своихъ уклоненіяхъ отъ истины. Пошлы только тѣ, которыхъ мнѣнія и мысли не есть цвѣтки, плоды ихъ жизни, а грибы, наростающіе на деревахъ. Но и эти люди мнѣ теперь не пошлы, даже не жалки, въ презрительномъ смыслѣ этого слова. Имъ не дано жить въ духѣ: и не скажу, чтобы ихъ должно было жалѣть, но смѣло скажу, что ихъ не должно ни ненавидѣть, ни презирать. Когда въ душѣ любовь, то и ихъ любишь объективно, какъ необходимыя явленія жизни».
&lt;/blockquote&gt;

Уже изъ этого отрывка можно видѣть, какъ далеко шла прежняя точка зрѣнія, если теперь надо было рѣшать, что не слѣдуетъ «ненавидѣть» людей, живущихъ «внѣ духа». Прежняя вражда къ «пошлой внѣшности», уже сдѣлавшая уступку по личнымъ размышленіямъ Бѣлинскаго, теперь окончательно смѣняется примиреніемъ съ дѣйствительностью, смыслъ которой Бѣлинскій считалъ найденнымъ.

Въ письмѣ 10 сент. 1838, онъ признаетъ, что сдѣлалъ великое движеніе въ сферѣ мысли, всего болѣе благодаря Михаилу Бакунину, который нѣкогда первый уничтожилъ въ его понятіи цѣну опыта и дѣйствительности, втянувъ въ фихтіянскую отвлеченность; теперь Бѣлинскій узналъ отъ него значеніе (гегеліянской) дѣйствительности. Мысли, услышанныя отъ него, цѣной борьбы и усилій переработались въ Бѣлинскомъ въ убѣжденіе. Въ слѣдующихъ словахъ онъ высказываетъ его очень наглядно.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Такова моя натура, — продолжаетъ Бѣлинскій: — съ напряженіемъ, ''горестно и трудно'', принимаетъ мой духъ въ себя и любовь, и вражду, и знаніе, и всякую мысль, всякое чувство; но, принявъ, весь проникается ими, до сокровенныхъ и глубокихъ изгибовъ своихъ. Такъ въ горнилѣ моего духа выработалось самобытно значеніе великаго слова ''дѣйствительность''. Я бы сказалъ ложь и глупость, сказавъ, что я дѣйствителенъ и постигъ дѣйствительность; но я скажу правду, сказавъ, что сдѣлалъ новый великій шагъ въ томъ и другомъ… Я гляжу на дѣйствительность, столь презираемую прежде мною, и трепещу таинственнымъ восторгомъ, сознавая ея разумность, видя, что изъ нея ничего нельзя выкинуть, и въ ней ничего нельзя похулить и отвергнуть. Я думаю ''точно также'' о жизни, о бракѣ, о службѣ, словомъ — о всѣхъ человѣческихъ и общественныхъ отношеніяхъ, какъ и всѣ практическіе люди, столько еще недавно презираемые и ненавидимые мною, и, въ то же время, я думаю обо всемъ этомъ ''совершенно не такъ'', какъ они. Да — такъ и не такъ! Долгъ, нравственная точка зрѣнія, самоотверженіе, пожертвованіе собою, благодать, воля, свобода въ благодати, прямота дѣйствій, политика, бракъ по любви, бракъ по разсчету, чувство въ изящномъ, вкусъ въ изящномъ, чувство, приличіе — словомъ, всѣ самыя противоположныя понятія получили для меня какой-то цѣлостный смыслъ и уже не дерутся между собою, но образуютъ цѣлое зданіе со {{перенос|мно|гими}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ggtje4cen587yhyxci6641bfe4u9lr9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/214</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225852</id>
    <revision>
      <id>5728037</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:49:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728037</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5378" sha1="e3bhplh3jjurf7jyjeq3u42e5c5bmmx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|194}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|мно|гими}} сторонами, одну общую картину изъ разныхъ красокъ, жизнь изъ безконечно разнообразныхъ элементовъ. Теперь я понимаю, что искусственное (отвлеченное) сознаніе есть просвѣтленіе естественнаго, но что результаты ихъ одни и тѣ же, потому что истинное сознаніе есть естественное, просвѣтленное искусственнымъ….

«''Дѣйствительность!'' твержу я, вставая и ложась спать, днемъ и ночью, — и дѣйствительность окружаетъ меня, я чувствую ее вездѣ и во всемъ, даже въ себѣ, въ той ''новой'' перемѣнѣ, которая становится замѣтнѣе со дня на день. Давно ли я спорилъ…, что не хочу и не обязанъ терять времени и принуждать себя съ людьми чуждаго мнѣ міра?… И что же? Я теперь каждый день сталкиваюсь съ людьми практическими, и мнѣ уже не душно въ ихъ кругу, они уже интересны для меня объективно, и я не въ тягость имъ. Захочу ли я высказать горькую правду человѣку, мнѣ чуждому, то чѣмъ я враждебнѣе ему по моей натурѣ и моей сформировкѣ, чѣмъ болѣе заслуживаетъ онъ горькой и рѣзкой правды, — тѣмъ голосъ мой тише, трепетнѣй, но отъ любви къ нему на эту минуту, тѣмъ слова мои деликатнѣе, полнѣе любви и потому дѣйствительнѣе… Это перемѣна — и большая. Дикость моей натуры со дня на день исчезаетъ: грусть смягчила и просвѣтлила ее. Я конь рьяный, горячій, но выѣзженный. Мои сношенія съ людьми только одно дѣлаетъ еще тягостными, но именно потому, что это одно есть болѣзнь, отъ которой я еще только хочу начать выздоравливать. Это то горькое, мучительное, какъ раскаленнымъ желѣзомъ прожигающее душу чувство, которое наслано на меня судьбою, какъ посылаются бури на засохшую почву, чтобы увлажилась и принесла плодъ свой сторицею. Да, я ''снова'' начинаю вѣрить, что и моя буря пройдетъ мимо, чтобы ярче засіяло солнце моего духа»…
&lt;/blockquote&gt;

Не совсѣмъ ясно, что{{гравис}} разумѣлъ Бѣлинскій въ этихъ послѣднихъ словахъ, — но повидимому и въ настоящемъ примиреніи съ дѣйствительностью его «горькое мучительное чувство» не успокоивалось на томъ, что ему хотѣлось теперь считать послѣднимъ предѣломъ своихъ стремленій, — быть можетъ, оно ждало еще иныхъ истинъ.

Въ это время (въ 1838) Бѣлинскій получилъ учительское мѣсто въ межевомъ институтѣ&lt;ref&gt;Ср. письмо Бѣлинскаго объ этомъ къ брату Константину, отъ іюня 1838, въ «Р. Старинѣ» 1876, февр., 343. Бѣлинскій получилъ это мѣсто вѣроятно черезъ кн. Козловскаго (инспектора института), который тогда сошелся съ нимъ очень дружески. Бѣлинскій, кажется, очень недолго остался на этой службѣ; но отношенія съ кн. Козловскимъ сохранились и послѣ.&lt;/ref&gt;, и онъ, еще недавно пугавшійся необходимости давать уроки, что дѣйствительно вовсе не было по его характеру, въ своемъ новомъ настроеніи совершенно доволенъ своей дѣятельностью или до того успѣлъ увѣрить себя въ этомъ довольствѣ, что даже находитъ въ своемъ учительствѣ «безконечныя слѣдствія въ постиженіи дѣйствительности».&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>e3bhplh3jjurf7jyjeq3u42e5c5bmmx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/215</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225853</id>
    <revision>
      <id>5728038</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:50:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728038</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5551" sha1="1gy389q0uer65w1fbx0qsadk0epfqej" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іv.}}|{{sc|195}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Съ ненасытимымъ любопытствомъ вглядываюсь я въ эти пружины, въ эти средства, по наружности столь грубыя, пошлыя и ''прозаическія,'' которыми созидается эта польза, не блестящая, не замѣтная, если не слѣдить за ея развитіемъ во времени, неуловимая для поверхностнаго взгляда, но великая и благодатная своими слѣдствіями для общества. Пока есть сила, я самъ рѣшаюсь на все, чтобы принести на алтарь общественнаго блага и свою лепту. Къ намъ пріѣхалъ попечитель, назначилъ у себя въ комнатахъ экзамены выпускнымъ ученикамъ; я ожидалъ своего экзамена безъ робости, безъ безпокойства, сдѣлалъ его со всѣмъ присутствіемъ духа, смѣло, хорошо; попечитель меня обласкалъ, я говорилъ съ нимъ и — не узнавалъ самого себя… Да, дѣйствительность вводитъ въ дѣйствительность. Смотря на каждаго не по ранѣе заготовленной теоріи, а по даннымъ, имъ же самимъ представленнымъ, я начинаю умѣть становиться къ нему въ настоящія отношенія, и потому мною всѣ довольны, и я всѣми доволенъ. Я начинаю находить въ разговорѣ общіе интересы съ такими людьми, съ какими никогда не думалъ имѣть чего-либо общаго. Требуя отъ каждаго именно только того, чего отъ него можно требовать, я получаю отъ него одно хорошее и ничего худого. Нѣтъ ничего идеальнѣе (т.-е. пошлѣе), какъ сосредоточеніе въ какомъ-то кругѣ, похожемъ на тайное общество, и не похожемъ ни на что остальное и враждебное всему остальному&lt;ref&gt;Такъ стала ему теперь представляться отдѣльность и исключительность ихъ собственнаго кpyжка{{гравис}}) которую въ прежнее время (и послѣ) онъ понималъ совсѣмъ иначе.&lt;/ref&gt;. Всякая форма, поражающая людей своею рѣзкостію и странностію и пробуждающая о себѣ толки и пересуды, — пошла, т.-е. идеальна. Надо во внѣшности своей походить на всѣхъ. Кто удивляетъ своею оригинальностію (разумѣется, такою, которая большинству не нравится), тотъ похожъ на человѣка, который пріѣхалъ на балъ въ платьѣ страннаго или стариннаго покроя, для показанія своего полнаго презрѣнія къ условіямъ общества и приличію. Недаромъ общество заклеймило такихъ людей именемъ ''опасныхъ'' и ''безпокойныхъ;'' впрочемъ, еслибы оно назвало ихъ ''пустыми'', то было бы правѣе (!). Теперь единственное мое стараніе, чтобы всякій, знающій меня по литературѣ и увидѣвшій въ первый и во сто-первый разъ, сказалъ: «Это-то Б—ій; да онъ ''какъ всѣ!''» Простота, и если сила и достоинство, то все-таки въ простотѣ — вотъ главное».
&lt;/blockquote&gt;

Еще далѣе идетъ разсужденіе о «дѣйствительности», которую Бѣлинскій разумѣетъ въ самомъ примирительно-консервативномъ смыслѣ. Главной цѣлью должна быть простота и согласіе съ дѣйствительностью; страсть рисоваться бываетъ свойственна даже людямъ, сильнымъ духомъ, но только въ періодъ идеальности. «Такъ Шиллеръ въ большей части своихъ произведеній фразёръ, не будучи фразёромъ». Бѣлинскій узналъ недавно вещь, которая прежде для него была тайной, именно, что «нѣтъ людей падшихъ, измѣнившихъ своему призванію», потому что это просто люди, увлекаемые за&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1gy389q0uer65w1fbx0qsadk0epfqej</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/216</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225854</id>
    <revision>
      <id>5728039</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:52:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728039</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5293" sha1="st88n1x5wpbucmhz77e8m0t3fwnwn6p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|196}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;собой или одолѣваемые дѣйствительностью. «Дѣйствительность есть чудовище, вооруженное желѣзными когтями и желѣзными челюстями: кто охотно не отдается ей, того она насильно схватываетъ и пожираетъ». Оттого бываетъ, что и прекраснѣйшіе люди опошляются. «Иной всю жизнь мечталъ о какой-то небесной женщинѣ, а женится на тряпкѣ; иной всю жизнь мечталъ о благѣ общественномъ, а потомъ преспокойно, добившись тепленькаго мѣстечка, беретъ взятки». Происходитъ это отъ коллизіи съ дѣйствительностью: эта коллизія, родъ смирительнаго дома судьбы или ея полиціи, «наказываетъ за отпаденіе отъ господствующей идеи общества». — «Чѣмъ выше были мечты человѣка, чѣмъ важнѣе былъ бунтъ человѣка противъ общества, къ которому онъ принадлежитъ, — тѣмъ ужаснѣе смиреніе и наказаніе за это. Да, вмѣсто женщины — тряпка, вмѣсто подвизанія на поприщѣ общаго блага — взяточничество. Дѣйствительность мститъ за себя насмѣшливо, ядовито, и мы безпрестанно встрѣчаемъ жертвы ея мести. Личное свободное стремленіе, не примиренное съ внѣшнею необходимостію, вытекающею изъ жизни общества, производитъ коллизіи». Кромѣ коллизіи бываетъ въ этомъ виновата идеальность. «Человѣкъ мечталъ о небесной женщинѣ, но эта женщина была идея, а не живой образъ, одностороннее отвлеченіе въ родѣ шиллеровскихъ женщинъ. Онъ мечталъ объ общемъ благѣ и личномъ своемъ участіи въ немъ; но это благо было мечтательное, а не дѣйствительное». «Изъ крайностей переходятъ въ крайности», замѣчаетъ Бѣлинскій, и припоминаетъ, какъ злѣйшіе испанскіе инквизиторы бывали съ молоду отчаянными вольнодумцами и какъ иногда отъ изувѣрства переходятъ въ невѣріе.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Идеальный человѣкъ, не встрѣчая нигдѣ своей ''идеальной'' женщины, потому что ея нигдѣ нѣтъ, приходитъ въ отчаяніе и увѣряется, что грязная и пошлая дѣйствительность есть истинная дѣйствительность. Вотъ тутъ-то судьба и ставитъ свою ловушку»… «Идеальный человѣкъ не понимаетъ, что выходомъ изъ этого положенія вовсе не должна быть противоположность; что, кромѣ разсчета пошлаго, есть разсчетъ человѣческій, что разсудокъ не есть противоположность чувству, но что они могутъ дѣйствовать вмѣстѣ и въ ладу. Если же онъ останется упрямо при своихъ мечтахъ, даже не вѣря имъ, — тогда дѣйствительность казнитъ его иначе, но только все-таки отнимая, сокрушая его силу, его достоинство. Обманутый въ своихъ стремленіяхъ, онъ скажетъ, что ''здѣсь'' юдоль плача и испытанія, но что все — ''тамъ,'' и самый лучшій его выходъ будетъ — ''мистицизмъ''… Повторяю: дѣйствительность есть чудовище, вооруженное желѣзными когтями и огромною пастью съ желѣзными челюстями. Рано или поздно, но пожретъ она всякаго, кто живетъ съ ней въ разладѣ и идетъ ей наперекоръ. Чтобы освободиться отъ нея и, вмѣсто ужаснаго чудовища, увидѣть въ ней источникъ блаженства, для этого одно средство — ''сознать'' ее».
&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>st88n1x5wpbucmhz77e8m0t3fwnwn6p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/217</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225855</id>
    <revision>
      <id>5728040</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:53:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728040</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5117" sha1="77o924pwvims7tjbgb2hfveh8gmvuyz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іv.}}|{{sc|197}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Но среди этого изложенія, Бѣлинскій признаетъ, что мысль его объ отношеніи идеальнаго представленія къ дѣйствительности еще только находится у него «въ созерцаніи» (понимается больше непосредственнымъ чувствомъ), но еще не «сознана» имъ (не опредѣлилась для него логически), хотя онъ глубоко чувствуетъ ея истинность… Бѣлинскій обсуживаетъ потомъ, съ своей новой точки зрѣнія, различные факты и отношенія своего дружескаго круга, и между прочимъ вспоминаетъ и свое прошедшее: онъ находитъ причину своихъ прежнихъ страданій и апатіи — въ своей отвлеченности, идеальности, и «пошломъ шиллеризмѣ», боязни быть «''простымъ'' добрымъ малымъ». Теперь онъ думаетъ о вещахъ и чувствуетъ себя иначе: онъ «хватился за умъ» и теперь прежде всего онъ ищетъ «ощущеній, волнованія, жизни — это главное, а тамъ можно и пофилософствовать»; теперь за «поцалуй, за улыбку» онъ охотно промѣняетъ и философію и все…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Знаніе дѣйствительности состоитъ въ какомъ-то инстинктѣ, тактѣ, вслѣдствіе которыхъ всякій шагъ человѣка вѣренъ, всякое положеніе истинно, всѣ отношенія къ людямъ безошибочны, не натянуты… Разумѣется, кто къ этому инстинктуальному проникновенію присоединитъ сознательное, черезъ мысль, тотъ вдвойнѣ овладѣетъ дѣйствительностію; но главное — знать ее, какъ бы ни знать»…
&lt;/blockquote&gt;

Возвращаясь опять къ «простотѣ», Бѣлинскій вспоминаетъ о Станкевичѣ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Кто снова не пріобрѣлъ простоты, утраченной идеальностію, тотъ не живетъ и не знаетъ жизни, и жизнь того не знаетъ. Вся его жизнь — парадъ и рисованіе; содержаніе само по себѣ, а форма сама по себѣ. Послѣ этого нашему брату не мудрено увидѣть во снѣ свою отвлеченность. Понимаю Николая&lt;ref&gt;Станкевича.&lt;/ref&gt;, понимаю эту великую, геніальную душу: онъ давно тосковалъ по этой простотѣ, онъ первый объявилъ гоненіе претензіямъ и, въ этомъ отношеніи, я безконечно обязанъ ему: при немъ я всегда былъ ''проще''. Онъ чувствовалъ себя не довольно простымъ, а жаждалъ простоты: вотъ почему онъ такъ завидуетъ людямъ, можетъ быть, не далекимъ, но дѣйствительнымъ, которые, поэтому, въ самомъ дѣлѣ лучше и выше его. Вотъ почему онъ и мнѣ отдавалъ преимущество передъ собою. Если однажды, когда я ему сказалъ, что сѣсть подлѣ любимой женщины и преклониться головою къ ея плечу есть блаженство, онъ отвѣтилъ мнѣ, что его блаженство выше, и я не въ состояніи понять его: — то какъ часто послѣ онъ говорилъ мнѣ чуть не со слезами, что я нормальнѣе, простѣе его въ понятіяхъ о любви. Онъ готовъ былъ всегда и написать и перевести статью для журнала, но не терпѣлъ, чтобъ его и въ шутку называли ''литераторомъ''. Это означаетъ глубокое чувство простоты. Я — литераторъ, потому что это мое призваніе и мое ремесло вмѣстѣ»…
&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>77o924pwvims7tjbgb2hfveh8gmvuyz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/218</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225856</id>
    <revision>
      <id>5728041</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:54:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728041</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4886" sha1="6s0xqqqifxwsr8mplbfhvt0up1turm8" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|198}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Теперь онъ будетъ преслѣдовать въ себѣ безъ милосердія всякую претензію. Онъ чувствуетъ, что съ каждымъ днемъ глубже входитъ въ дѣйствительность, и не заботится о томъ, когда достигнетъ ея совершенно, — онъ предоставитъ ей выработаться самой и не хочетъ «дѣлать изъ жизни урока къ сроку». «Но что меня всего болѣе радуетъ, — замѣчаетъ Бѣлинскій, — это какая-то самобытность, спокойная и твердая увѣренность въ себѣ, которая выражается не въ однихъ словахъ, но и въ дѣлахъ». Еще остается, по его выраженію, «много старинки, по преданію, по привычкѣ», т.-е. идеальности, но это преслѣдуется безъ пощады, за то каждый день онъ замѣчалъ въ себѣ и «что-нибудь новое и хорошее»…

Новые взгляды Бѣлинскаго, гдѣ онъ сталъ самостоятельно развивать и примѣнять положенія о дѣйствительности, встрѣтили у Бакунина возраженія, на которыя онъ отвѣчаетъ въ другомъ длинномъ посланіи къ нему, отъ 12 октября 1838. Это посланіе представляетъ еще нѣсколько любопытныхъ подробностей его мнѣній за это время, и его отношенія къ тогдашнимъ нѣмецкимъ авторитетамъ кружка.

Въ письмѣ находится эпизодическое разсужденіе о Шиллерѣ. Этотъ нѣмецкій поэтъ былъ въ особенности пробнымъ камнемъ мнѣній Бѣлинскаго. Въ первомъ періодѣ своей «идеальности», Бѣлинскій восторгался Шиллеромъ, который увлекъ его въ «абкстратный героизмъ» и «опеку надъ родомъ человѣческимъ». Во второмъ періодѣ идеальности, когда онъ убѣдился въ разумности существующаго, онъ отвергъ Шиллера, чуть не возненавидѣлъ его — за то самое, чѣмъ прежде увлекался: съ его нынѣшней эстетической точки зрѣнія, истинная поэзія отвергаетъ всякую субъективность и тенденціозность, которыя онъ увидѣлъ въ Шиллерѣ. Бѣлинскій, конечно, самымъ рѣшительнымъ образомъ высказывалъ свое нынѣшнее мнѣніе, такъ что друзья наконецъ просто упрекнули его въ непониманіи Шиллера. Бѣлинскій, указавши на возможность различныхъ мнѣній объ одномъ предметѣ, вѣритъ «уваженію» своего друга къ Шиллеру, но и смѣло заявляетъ свое «неуваженіе» къ нему, и продолжаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Можетъ быть, я и ошибаюсь (человѣку сродно ошибаться, говоритъ евангеліе — и ''то же'' говоритъ толпа, руководствуемая простымъ эмпирическимъ опытомъ); можетъ быть, я и ошибаюсь, но — право — слесарша Пошлепкина, какъ художественное созданіе, для меня выше Теклы, этого десятаго, послѣдняго, улучшеннаго, просмотрѣннаго и исправленнаго изданія одной и той же женщины Шиллера. А Орлеанка — что же мнѣ дѣлать съ самимъ собою! Орлеанка, за исключеніемъ нѣсколькихъ чисто-лирическихъ мѣстъ, имѣющихъ особное, свое собственное значеніе, для меня — пузырь бараній — не&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6s0xqqqifxwsr8mplbfhvt0up1turm8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/219</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225857</id>
    <revision>
      <id>5728042</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:55:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728042</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5453" sha1="nkbolvnm9vg56vrhfjmliojp3cg3r5d" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іv.}}|{{sc|199}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;больше! Повторяю, можетъ быть, я и ошибаюсь и, понимая Шекспира и Пушкина, еще не возвысился до пониманія Шиллера; но… когда дѣло идетъ объ искусствѣ, и особенно о его непосредственномъ пониманіи, или о томъ, что называется эстетическимъ чувствомъ, или воспріемлемостію&lt;ref&gt;Такъ говорили они тогда вмѣсто: воспріимчивость.&lt;/ref&gt; изящнаго, — я смѣлъ и дерзокъ, и моя смѣлость и дерзость, въ этомъ отношеніи, простирается до того, что и авторитетъ самого Гегеля имъ не предѣлъ. Да, пусть Гегель признаетъ Мольера художникомъ: я не хочу для него отречься отъ здраваго смысла и чувства, даннаго мнѣ Богомъ. Понимаю мистическое уваженіе ученика къ своему учителю, но не почитаю себя обязаннымъ, не будучи ученикомъ въ полномъ смыслѣ этого слова, играть роль Сеида. Глубоко уважаю Гегеля и его философію, но это мнѣ не мѣшаетъ думать (можетъ быть, ошибочно: что до этого?), что еще не всѣ приговоры во имя ея неприкосновенно-святы и непреложны. Гегель ни слова не сказалъ о личномъ безсмертіи, а ученикъ его Гёшель эту великую задачу, безъ удовлетворительнаго разрѣшенія которой еще далеко не кончено дѣло философіи, избралъ предметомъ особеннаго разрѣшенія. Рётшеръ философски, съ абсолютной точки зрѣнія, разобралъ «Лира», а Бауманъ кинулъ на это гигантское созданіе царя поэтовъ, Христа искусства, нѣсколько своихъ собственныхъ взглядовъ, уничтожившихъ взгляды Рётшера (именно на характеръ Корделіи). Слѣдовательно, промахи и непониманіе возможны и для людей абсолютныхъ, гражданъ спекулятивной области, а слѣдовательно, всему вѣрить безусловно не годится&lt;ref&gt;Эти ссылки даютъ образчикъ того, какимъ однако великимъ уваженіемъ пользовались у друзей Бѣлинскаго «граждане спекулятивной области».&lt;/ref&gt;. Глубоко уважаю и люблю Марбаха, этого философа-поэта въ области мысли, но его прекрасныя объясненія: второй части «Фауста» мнѣ кажутся логическими натяжками, мыслями, взятыми мимо непосредственнаго чувства, безъ всякаго его участія. Опять повторяю — понимаю возможность ошибки съ моей стороны и въ этомъ случаѣ; но символы и аллегоріи для меня — не поэзія, но совершенное отрицаніе поэзіи, униженіе ея… Я не одинъ такой еретикъ: Кудрявцевъ, котораго эстетическое чувство и художественный инстинктъ имѣютъ ''тоже'' свою цѣну, и котораго свѣтлая голова больше моей доступна мысли, Кудрявцевъ, недавно прочетшій Мирбаха и восхитившійся имъ, обрадовался, когда услышалъ отъ меня эту мысль, потому что и самъ думалъ тоже»…
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій такъ далеко простеръ примиреніе съ дѣйствительностію, что Бакунинъ сталъ наконецъ оспаривать и воздерживать его. Въ письмѣ онъ защищается отъ его нападеній и предостереженій. На замѣчанія друга о томъ, что Бѣлинскій считаетъ теперь уже слишкомъ легкимъ уразумѣніе дѣйствительности (мы видѣли, какъ легко отыскивалъ онъ ее въ своемъ учительствѣ), онъ отвѣчаетъ, что понималъ дѣйствительность не въ ея общемъ значеніи,&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nkbolvnm9vg56vrhfjmliojp3cg3r5d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/220</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225858</id>
    <revision>
      <id>5728043</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:56:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728043</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4659" sha1="4pbfh26elk2f193p4fc3dcii9bw5x08" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|200}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;а въ отношеніяхъ людей между собою; что всякій понимаетъ дѣйствительность, сколько можетъ, но что ко многимъ вещамъ очень примѣняется басня Крылова о ларчикѣ. «Я уважаю мысль, — замѣчаетъ онъ при этомъ, — и знаю ей цѣну, но только ''отвлеченная'' мысль въ моихъ глазахъ ниже, безполезнѣе, дряннѣе эмпирическаго опыта, а недопеченный философъ хуже добраго малаго». Выше было указано его мнѣніе объ эмпирическомъ опытѣ, и было объяснено, что «добрый малый» въ терминологіи кружка{{гравис}} равнялся бранному слову.

На обвиненіе, что, увлекаясь дѣйствительностью, онъ отложилъ мысль въ сторону, отрекся отъ нея, Бѣлинскій отвѣчаетъ, что онъ уважаетъ мысль, но мысль конкретную, и притомъ уважаетъ мысль вообще, а не именно его собственную; — «но чувство ''мое'' вполнѣ уважаю, и вотъ почему: мое созерцаніе&lt;ref&gt;Непосредственное пониманіе.&lt;/ref&gt; всегда было огромнѣе, истинныя мои предощущенія и мое непосредственное ощущеніе всегда было вѣрнѣе ''моей'' мысли». Онъ передаетъ свой взглядъ въ слѣдующемъ афоризмѣ: «человѣкъ, который живетъ чувствомъ въ дѣйствительности, выше того, кто живетъ мыслію въ призрачности (т.-е. внѣ дѣйствительности); но человѣкъ, который живетъ (конкретною) мыслію въ дѣйствительности, выше того, кто живетъ въ ней только своею непосредственностію». Въ объясненіе, онъ приводитъ такой примѣръ («безъ примѣровъ и фактовъ у меня ничего не дѣлается, потому что безъ нихъ я ровно ничего не понимаю»):

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Петръ Великій — который былъ очень плохой философъ — понималъ дѣйствительность больше и лучше, нежели Фихте. Всякій историческій дѣятель понималъ ее лучше его. По моему мнѣнію, если понимать дѣйствительность сознательно, такъ понимать ее, какъ понималъ Гегель; но много ли ''такъ'' понимаютъ ее? — пятьдесятъ человѣкъ въ цѣломъ свѣтѣ; такъ неужели же всѣ остальные — не люди?»
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій не соглашается, что его новый взглядъ есть только эмпирическій опытъ (что, по старому преданію, считалось вещью почти унизительной), но замѣчаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я мыслю (сколько въ силахъ), но уже если моя мысль не подходитъ подъ мое созерцаніе или стукается о факты — я велю ее мальчику вымести вмѣстѣ съ соромъ. Объясню это фактомъ: нѣкогда я думалъ, что поэтъ не можетъ перемѣнить ни стиха, ни слова; мнѣ говорили, что черновыя тетради Пушкина доказываютъ противное, а я отвѣчалъ: если бы самъ Пушкинъ увѣрялъ меня въ этомъ — я бы не повѣрилъ. ''Такой'' мысли я теперь не хочу и не ставлю ее ни въ грошъ».
&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4pbfh26elk2f193p4fc3dcii9bw5x08</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/221</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225859</id>
    <revision>
      <id>5728044</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:57:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728044</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4985" sha1="nh3kvj99i1sd293sg7zxwudh53uvjud" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іv.}}|{{sc|201}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Бакунинъ опасался даже, что развитіе Бѣлинскаго остановится, что онъ окажется только «добрымъ малымъ» и успокоится на своемъ внѣшнемъ пониманіи дѣйствительности. Бѣлинскій споритъ противъ всего этого самымъ рѣшительнымъ образомъ: «не бойся, — пишетъ онъ въ томъ же письмѣ — что я сдѣлаюсь Шевыревымъ или Погодинымъ… для меня это невозможно… Я не буду ни любителемъ буквы, ни книжнымъ спекулянтомъ… Не боюсь за мою будущую участь, потому что знаю, что буду тѣмъ, чѣмъ буду, а не тѣмъ, совсѣмъ не тѣмъ, чѣмъ бы ''самъ'' захотѣлъ быть». Въ силу его понятій о дѣйствительности, онъ впадаетъ какъ будто въ фатализмъ, сливающійся у него съ философской необходимостью; онъ предоставляетъ свою участь Божьей волѣ: «воля Божія есть ''предопредѣленіе'' Востока, ''fatum'' древнихъ, ''провидѣніе'' христіанства, ''необходимость'' философіи, наконецъ, ''дѣйствительность''. Я признаю личную, самостоятельную свободу, но признаю и высшую волю. ''Коллизія'' есть результатъ враждебнаго столкновенія этихъ двухъ воль. Поэтому — все бываетъ и будетъ такъ, какъ бываетъ и будетъ. Устою — хорошо; паду — дѣлать нечего»… Но, несмотря на то, Бѣлинскій и теперь сознавалъ уже пріобрѣтенное имъ значеніе и предчувствовалъ дальнѣйшую трудовую жизнь, которая еще увеличитъ это значеніе.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«У меня нѣтъ охоты смотрѣть на будущее, — говоритъ онъ: — вся забота — что-нибудь дѣлать, быть полезнымъ членомъ общества. А я дѣлаю, что могу. Я много принесъ жертвъ для этой потребности дѣлать. Для нея я хожу въ рубищѣ, терплю нужду, тогда какъ всегда въ моей возможности имѣть десять тысячъ годового дохода съ моей деревни — неутомимаго пера. Говорю это не для хвастовства, а потому что… меня задѣли за слишкомъ живую струну, не отдали мнѣ справедливости въ томъ, въ чемъ я имѣю несомнѣнное и не совсѣмъ незначительное значеніе. Я уже не кандидатъ въ члены общества, а членъ его, чувствую себя въ немъ и его въ себѣ, приросъ къ его интересамъ, впился въ его жизнь, слилъ съ нею мою жизнь и принесъ ей въ дань всего самого себя… Почетнаго имени въ гражданствѣ я не желаю, потому что не сомнѣваюсь его имѣть и даже ''теперь'' его имѣю въ извѣстной степени»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ жаждетъ скромнаго личнаго счастія, но ежели-бъ и того ему не досталось, онъ будетъ имѣть минуты блаженства.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Да, я по прежнему буду ''дѣлать'', буду жить, ''чтобъ мыслить и страдать;'' многимъ, можетъ быть, укажу на возможность блаженства, многимъ помогу дойти до него, многихъ заставлю, не зная меня лично, любить, уважать себя, и признавать ихъ обязанными мнѣ своимъ развитіемъ, минутами своего блаженства; но самъ, кромѣ минутъ, буду знать одно страданіе… Не всѣмъ одна дорога,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nh3kvj99i1sd293sg7zxwudh53uvjud</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/222</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225860</id>
    <revision>
      <id>5728045</id>
      <timestamp>2026-07-07T13:58:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728045</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4221" sha1="5jqhi7efm31kkz4xxut56sqaqg5qfaf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|202}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;не всѣмъ одна участь… У меня надежда на выходъ не въ мысли (исключительно), а въ жизни&lt;ref&gt;По идеалистической теоріи кружка{{акут}} — для всякаго есть выходъ въ мысли, и всякій можетъ достигнуть абсолютнаго блаженства посредствомъ мысли.&lt;/ref&gt;, какъ въ большемъ или меньшемъ участіи въ дѣйствительности не ''созерцательно,'' а ''дѣятельно''… Что же касается до моего развитія… оно идетъ, какъ шло, и ''также'' будетъ идти… Мои отношенія къ ''мысли'' останутся тѣми же, какими были всегда. По прежнему, меня будетъ интересовать всякое явленіе жизни — и въ исторіи, и въ искусствѣ, и въ дѣйствительности; по прежнему буду я о всемъ этомъ разсуждать, судить, спорить и хлопотать, какъ о своихъ собственныхъ дѣлахъ. Только уже ''никогда'' не буду предпочитать конечной логики своей своему безконечному созерцанію, выводовъ своей конечной логики безконечнымъ явленіямъ дѣйствительности»…
&lt;/blockquote&gt;

Наконецъ, Бакунинъ въ признакъ полнаго отчужденія его отъ глубоко-отвлеченной мысли, приписалъ ему «религію Беранже». Все французское: жизнь, поэзія, литература, философія, для московскихъ гегеліянцевъ было предметомъ величайшаго презрѣнія, за отсутствіе абсолютнаго пониманія, и, слѣдовательно, за пустоту. Бѣлинскій отвѣчаетъ, что можетъ отнести подобныя обвиненія только къ дурному расположенію духа или къ злости своего друга:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Противъ этого не почитаю за нужное и оправдываться: не только моими письмами не подалъ я повода къ подобному заключенію, но одной уже моей инстинктуальной, непосредственной и фанатической ненависти къ французамъ и всему французскому (!) достаточно для того, чтобы защитить меня отъ подобныхъ комментарій».
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій возвращается и къ опредѣленію своей личной особенности, и дѣйствительно имъ указано одно изъ существенныхъ отличій его характера: «отвлеченіе — не моя сфера, и мнѣ душно и гадко въ этой сферѣ, и въ мысли, какъ мысли собственно, я играю роль слишкомъ не блестящую, моя сфера — огненныя слова и живые образы — тутъ только мнѣ и просторно, и хорошо. Моя сила, мощь — въ моемъ непосредственномъ чувствѣ, и потому никогда не откажусь я отъ него, потому что не имѣю охоты отказаться отъ самого себя».
{{^|5em}}
{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5jqhi7efm31kkz4xxut56sqaqg5qfaf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/223</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225861</id>
    <revision>
      <id>5728046</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:00:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728046</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2875" sha1="aihfippnol89vbd3c0r3qb387u8nzyu" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|25|{{razr2|ГЛАВА V}}.|id=глава5}}
{{heading|3|«Московскій Наблюдатель» старой и новой редакціи. — Характеръ изданія при Бѣлинскомъ. — Внѣшнія затрудненія и прекращеніе журнала. — Переписка съ редакціей «Отечественныхъ Записокъ», съ Панаевымъ, Кольцовымъ. — Письма къ Станкевичу. — Положеніе кружка. — Столкновеніе съ кружкомъ Герцена. — Отъѣздъ въ Петербургъ.|a=justify}}

{{heading|44|1838-1839.}}

{{---|3em}}

Весной 1838 года дѣла Бѣлинскаго начинали какъ будто поправляться. Явилась надежда получить въ свое распоряженіе журналъ — тотъ самый «Наблюдатель», въ которомъ до тѣхъ поръ дѣйствовали его литературные враги. «Наблюдатель» прежней редакціи шелъ плохо, и въ концѣ 1837, издатель его, Андросовъ, готовъ былъ продать право изданія Ксенофонту Полевому. Дѣло однако не состоялось, такъ какъ на передачу журнала не послѣдовало разрѣшенія отъ начальства, т.-е. отъ гр. Уварова, но весной слѣдующаго года изданіе «Наблюдателя» было, наконецъ, разрѣшено московскому типографу Степанову, а редакторомъ журнала (впрочемъ не объявленнымъ) сдѣлался Бѣлинскій.

Исторія «Наблюдателя» первой редакціи имѣетъ отношеніе и къ Бѣлинскому: съ ней связано, между прочимъ, начало его враждебныхъ столкновеній съ Шевыревымъ.

«Наблюдатель» началъ издаваться съ 1835 г. подъ редакціей Андросова, ученаго статистика, человѣка собственно чуждаго литературнымъ дѣламъ, но даровитаго и умнаго&lt;ref&gt;Объ Андросовѣ (ум. 19 окт. 1841, на 39-мъ году) см. некрологи въ «Отеч. Зап.» 1841, № 12, смѣсь, стр. 96 — 98; «Москвит.» 1841, № 11, стр. 272 — 274.&lt;/ref&gt;. Литературную часть&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>aihfippnol89vbd3c0r3qb387u8nzyu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/224</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225862</id>
    <revision>
      <id>5728047</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:01:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728047</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4851" sha1="o3ycwsy93sqoxlwvxm5yton41iw83y9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|204}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;журнала взялъ въ свое завѣдываніе Шевыревъ, незадолго передъ тѣмъ вернувшійся изъ-за границы и на первое время возбудившій большія ожиданія въ университетѣ и въ литературѣ. Кружокъ Станкевича также раздѣлялъ сначала эти ожиданія, но они скоро уже оказались преувеличенными; въ университетѣ поохладѣли къ Шевыреву, литературные дебюты были, какъ сейчасъ скажемъ, не совсѣмъ удачны, или даже очень неудачны… Шевыревъ былъ человѣкъ съ извѣстной начитанностью, но его литературная дѣятельность на первыхъ же порахъ показала странный взглядъ на вещи и страсть къ высокопарному, фразистому изложенію, причемъ за реторикой отъ него часто ускользала самая мысль. Проживши нѣсколько времени въ Италіи, Шевыревъ вообразилъ себя глубокомысленнымъ истолкователемъ искусства, принялъ высокомѣрный тонъ, которому далеко не соотвѣтствовало содержаніе; яснаго понятія о поэзіи и искусствѣ у него не было; въ то время, когда новое литературное поколѣніе добивалось именно точной теоретической постановки этихъ вопросовъ, Шевыревъ говорилъ однѣми возвышенно-дутыми фразами, а въ оцѣнкѣ литературныхъ явленій обнаруживалъ часто грубое непониманіе.

На первыхъ порахъ Шевыревъ помѣщалъ нѣкоторые свои труды у Надеждина («Молва» 1833), но скоро между ними начались неудовольствія, кончившіяся настоящей враждой. Самолюбіе Шевырева было прежде всего задѣто въ полемикѣ, открывшейся тогда между нимъ и нѣкіемъ П. Щ., по поводу игры извѣстнаго трагика Каратыгина. Пріѣздъ Каратыгина и его жены въ Москву былъ тогда цѣлымъ событіемъ въ литературно-театральномъ мірѣ: при тогдашнемъ интересѣ къ театру, стало вопросомъ дня — исполненіе Каратыгинымъ извѣстныхъ классическихъ ролей и сравненіе его съ московской знаменитостью, Мочаловымъ. Образовались партіи: случилось такъ, что Шевыревъ явился партизаномъ Каратыгина, въ игрѣ котораго другая партія — въ томъ числѣ кружокъ Станкевича — видѣли не столько истинное драматическое одушевленіе, сколько большое, но холодное и разсчитанное искусство. Въ этой полемикѣ Шевыревъ не былъ побѣдителемъ, и въ глазахъ кружка{{акут}} предпочтеніе Каратыгина не говорило въ пользу его эстетическаго пониманія. Когда стали появляться «Литературныя Мечтанія» (выходившія небольшими отрывками въ «Молвѣ»), Шевыревъ одобрялъ ихъ, пока дѣло не дошло до него. Бѣлинскій очень хвалилъ его, но замѣтилъ, что въ его стихахъ «развивается мысль, а не изливается чувство». Самолюбіе Шевырева не выдержало и этого умѣреннаго замѣчанія. «Шевыревъ, говорятъ взбѣсился, — пишетъ Станкевичъ къ своему пріятелю, — и кричитъ: ''какъ смѣть такъ {{перенос|гово|рить}}''&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>o3ycwsy93sqoxlwvxm5yton41iw83y9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/225</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225863</id>
    <revision>
      <id>5728048</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:02:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728048</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4748" sha1="d8tsitzy4txwyaz4w2ykddrboc59p6j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|205}}}}&lt;/noinclude&gt;''{{перенос2|гово|рить}}''? (!!) Это тонъ Полевого, — замѣчаетъ Станкевичъ: — да развѣ онъ власть какая-нибудь, что объ немъ судить нельзя?»&lt;ref&gt;Переписка Станк., стр. 124. Письмо отъ 5 февраля, 1835. Сравнивъ отзывъ Шевырева съ тѣмъ, что сказано было Бѣлинскимъ (Сочиненія, I, стр. 94 — 95) и въ чемъ Шевыревъ увидѣлъ къ себѣ неуваженіе, читатель составитъ понятіе о степени его самолюбія. Въ словахъ Бѣлинскаго скорѣе слишкомъ много комплиментовъ.&lt;/ref&gt;.

Подобныя выходки, показывавшія безграничное высокомнѣніе, доходили до Бѣлинскаго и, конечно, мало способны были внушить ему умѣренность на будущее время. Кромѣ самолюбія, здѣсь выказалась наклонность, которая не могла не раздражить самого Бѣлинскаго, — наклонность не допустить мнѣнія, если оно нѣсколько намъ непріятно.

Когда основался «Московскій Наблюдатель», въ немъ появились новыя произведенія Шевырева: знаменитая статья «Словесность и Торговля», рядъ критическихъ статей и, наконецъ, удивительный переводъ Тассова «Освобожденнаго Іерусалима». Въ то же время вышла его «Исторія Поэзіи». Послѣдняя имѣла свои достоинства и свою пользу; но критическія статьи и поэтическія нововведенія, которыя Шевыревъ дѣлалъ въ своемъ переводѣ Тасса и которыми намѣревался произвесть переворотъ въ русской поэзіи, совсѣмъ подорвали его кредитъ и въ критикѣ, и въ поэзіи. Между «Телескопомъ» и «Наблюдателемъ» началась полемика. Надеждинъ напалъ на «Исторію Поэзіи» съ ученой критикой, можетъ быть нѣсколько придирчивой, но веденной съ знаніемъ дѣла.. Шевыревъ раздражился; но здѣсь онъ по крайней мѣрѣ имѣлъ противникомъ человѣка не менѣе патентованной учености, чѣмъ онъ самъ. Несравненно больше должны были раздражить его статьи Бѣлинскаго «О критикѣ и литературныхъ мнѣніяхъ Наблюдателя» — потому что здѣсь, съ вѣжливой, но убійственной критикой его писаній выступалъ не только человѣкъ безъ ученаго патента, но «недоучившійся студентъ», недавно только исключенный за «неспособность». Ненависть къ Бѣлинскому съ этихъ поръ овладѣла Шевыревымъ и ближайшимъ кругомъ, дѣлившимъ его интересъ. Бѣлинскій не остался въ долгу.

Достаточно просмотрѣть статьи Шевырева въ «Наблюдателѣ», чтобы убѣдиться, что дѣйствительно вся правда — безъ исключеній — была на сторонѣ Бѣлинскаго, и это было тѣмъ невыносимѣе. Шевыревъ открылъ свою литературную критику знаменитой статьей «Словесность и Торговля»… Андросову пришлось въ особой статьѣ защищать первый критическій дебютъ Шевырева: онъ довольно ловко старался замаскировать нелѣпыя крайности Шевырева, но&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>d8tsitzy4txwyaz4w2ykddrboc59p6j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/226</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225864</id>
    <revision>
      <id>5728049</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:03:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728049</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4474" sha1="6jrye2fm79vnlgvgyoqxpusmgkrmzyc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|206}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;не могъ устранить перваго впечатлѣнія статьи. Менѣе знамениты, но не менѣе удивительны были переводъ Тасса октавами, — переводъ, которымъ Шевыревъ думалъ произвести (еще при Пушкинѣ!) реформу въ русской поэзіи, оживить ее, дать ей свѣжесть и разнообразіе, — и объяснительное предисловіе къ этому переводу. Октавы Шевырева были чрезвычайно странной конструкціи; Тасса онъ передавалъ стихами, иногда дѣйствительно достойными «Тилемахиды». Увлекаясь Италіей, онъ, между прочимъ, вообразилъ, что можетъ быть русская октава совершенно такая же, какъ итальянская, что въ русскомъ стихѣ слѣдуетъ производить такія же сліянія гласныхъ (въ словѣ, кончающемся гласной, и слѣдующемъ словѣ, начинающемся съ гласной), какъ въ Итальянскомъ: нововведеніе, которое прискорбнымъ образомъ свидѣтельствовало объ его пониманіи языка — и его вкусѣ&lt;ref&gt;Вотъ, для образчика, одна изъ тѣхъ октавъ, которыми Шевыревъ намѣренъ былъ произвести реформу въ русской поэзіи:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Тамъ копіе хранилось, коимъ змѣй
Былъ прободенъ, и молнійныя стрѣлы,
Незримо язвы, тысячи смертей
Метающія на народы цѣлы:
Тамъ былъ повѣшенъ и трезубецъ, — сей
Перв''ый уг''розъ на всѣ земли предѣлы,
Когда ея основы потрясаются
Обширныя, — и грады расшатаются…&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Подчеркнутые слоги, по Шевыреву, должны сливаться въ одинъ слогъ! «М. Наблюд.» 1835, III, іюль, кн. 2, стр. 175. Слово «угрозъ» было также нововведеніе. Или пусть взглянетъ читатель другія октавы, приведенныя въ статьѣ Бѣлинскаго. См. Сочин., II, стр. 107, изъ «Наблюд.» 1835, III, іюль, кн. 1, стр. 29 и д.&lt;/ref&gt;.

Критическія статьи Шевырева не уступали его стихамъ. Въ разборахъ повѣстей Гоголя, Павлова, стихотвореній Бенедиктова и проч., критикъ какъ нарочно хвалилъ то, что слѣдовало бы осудить, и осуждалъ то, что слѣдовало похвалить. Онъ превозносилъ трескучую поэзію Бенедиктова, вычурныя повѣсти Павлова, но находилъ кое-что поправить у Гоголя… Статья Бѣлинскаго о критикѣ «Наблюдателя» была длиннымъ спискомъ критическихъ несообразностей, которыя, въ статьяхъ Шевырева, раздражали Бѣлинскаго тѣмъ больше, что провозглашались съ педантическою важностью, и исходили отъ ученаго круга, въ которомъ именно надо было бы ждать здравыхъ эстетическихъ понятій. Наконецъ, «Наблюдатель» нападалъ на нѣмецкую философію, хлопоталъ о томъ, чтобы сдѣлать литературу свѣтскою и пр., чего опять не могли вынести Бѣлинскій и его друзья.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6jrye2fm79vnlgvgyoqxpusmgkrmzyc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/227</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225865</id>
    <revision>
      <id>5728050</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:04:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728050</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4308" sha1="s3v6mwqogwin01bkp6aiwatda26bkfc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|207}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Дѣйствіе статьи Бѣлинскаго было, кажется, полное. Станкевичъ пишетъ къ Бѣлинскому, 30 мая 1836: «Братъ писалъ мнѣ, что ты послѣднею статьею о «Московскомъ Наблюдателѣ» рѣшительно убилъ С. П… и что онъ самъ отъ себя отрекается… въ часъ добрый»…&lt;ref&gt;Переписка, стр. 175.&lt;/ref&gt; Отсюда ведетъ начало ожесточенная вражда къ Бѣлинскому, отличавшая послѣ всю компанію «Москвитянина».

Любопытно, что несмотря на то, въ Бѣлинскомъ и здѣсь цѣнили тогда литературную силу, и въ перепискѣ Бѣлинскаго мы читаемъ, что когда «Наблюдатель» первой редакціи шелъ плохо и возникла первая мысль о «Москвитянинѣ», который собирались издавать Погодинъ и Шевыревъ, то при этомъ думали воспользоват{{опечатка2|ъ|ь}}ся и сотрудничествомъ Бѣлинскаго. Въ ноябрѣ 1837, Бѣлинскій пишетъ къ одному изъ друзей объ этомъ предполагавшемся журналѣ. «Можешь представить, что это такое? Мнѣ стороною предлагали сотрудничество, но, чортъ возьми этихъ… не надо мнѣ ихъ и денегъ, хоть осыпь они меня золотомъ съ головы до ногъ».

{{^|2em}}

Подъ своей новой редакціей, съ 1838 г., «Московскій Наблюдатель» получилъ иной характеръ.

По прежней нумераціи томовъ, «Наблюдатель» новой редакціи начинается съ XVI тома. Книги, изданныя Бѣлинскимъ, — около пяти томовъ, — составляютъ теперь значительную рѣдкость; полныхъ экземпляровъ, сколько мы знаемъ, не находится въ петербургскихъ библіотекахъ, Публичной и Академической. Поэтому нѣсколько библіографическихъ указаній будутъ не излишни.

Внѣшнюю форму журналъ на первое время сохранилъ прежнюю. Старый «Наблюдатель» велъ свой годъ только съ марта до декабря включительно, и въ мѣсяцъ давалъ двѣ книжки; четыре книжки составляли томъ, такъ что двадцать книжекъ, или пять томовъ, составляли годовое изданіе. Теперь «Московскій Наблюдатель, журналъ энциклопедическій» также началъ свой годъ съ марта и издавалъ за мѣсяцъ по двѣ книжки.

Первый томъ новаго изданія (по старому счету XVI), заключавшій книжки за мартъ и апрѣль, носитъ цензурныя помѣты 11 апрѣля и 22 іюня, цензоровъ Булыгина и Снегирева (653 стр.). Второй, по старому счету XVII, за май и іюнь, помѣченъ 11 іюня и 22 сентября, Снегиревымъ (566 стр.). Такимъ образомъ изданіе запаздывало; причиной этого было и то, что журналъ довольно поздно поступилъ въ руки новой редакціи, и то, что издатель {{перенос|Сте|пановъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>s3v6mwqogwin01bkp6aiwatda26bkfc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/228</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225866</id>
    <revision>
      <id>5728051</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:04:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728051</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4592" sha1="l2w143g27ljpekq848z1a2wfo3mnp8d" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|208}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|Сте|пановъ}}, онъ же и типографъ «Наблюдателя» велъ свое дѣло неаккуратно, — что впослѣдствіи заставило Бѣлинскаго совсѣмъ бросить изданіе. Въ концѣ 1838 года, журналъ тянулся кое-какъ, а между тѣмъ нужно было думать о слѣдующемъ годѣ… «Наблюдатель» за 1838 годъ и не былъ, кажется, доведенъ до конца года. Изъ XVIII тома мы знаемъ только двѣ книжки за іюль, цензурованныя Снегиревымъ 21 сентября и 16 ноября 1838, и 1-ю книжку за августъ, цензурованную 2 марта 1838 (конечно, ошибка вмѣсто 1839). Изъ XIX тома намъ извѣстна только одна книжка, за сентябрь, изданная Степановымъ въ 1840, уже безъ участія Бѣлинскаго, и наполненная одной статьей: «Вечеръ въ Симоновѣ», Иванчина-Писарева, писателя, нашедшаго потомъ мѣсто въ погодинскомъ «Москвитянинѣ».

Въ 1839 году во внѣшности изданія была сдѣлана перемѣна. На этотъ разъ предполагалось начинать уже не съ марта, а съ января, т.-е. издавать въ годъ не двадцать книжекъ (пять томовъ), а двѣнадцать большихъ книгъ, не менѣе двадцати печатныхъ листовъ каждая (шесть томовъ). Въ журналѣ предполагалось семь отдѣловъ — съ особенной нумераціей каждый, для большаго удобства и скорости печатанія. Это были отдѣлы, какіе въ то время вообще стали считаться необходимыми въ журналѣ: изящная словесность, въ двухъ отдѣлахъ — стихотвореній и прозы; далѣе — науки и искусства, критика, литературная хроника, иностранная библіографія и смѣсь.

Первый томъ 1839 года, заключавшій книжки за январь и февраль, помѣченъ цензурой 1 января и 1 марта (21¾ и 23⅞ печатныхъ листа). Второй томъ, помѣченный 1-го марта и 8 апрѣля, заключалъ книги за эти мѣсяцы (25⅛ и 21¼ печат. листа.)

«Московскій Наблюдатель», времени Бѣлинскаго, былъ безъ сомнѣнія однимъ изъ лучшихъ журналовъ по цѣльности его характера, по достоинству его литературнаго отдѣла и наконецъ по критикѣ, которая положительно была выше всего того, что представляла тогда журналистика въ этомъ отношеніи. Московскіе друзья приняли въ журналѣ болѣе или менѣе живое участіе; Бѣлинскій разсчитывалъ и на отсутствующихъ. О{{опечатка2|н|тн}}осительно «иностранной библіографіи», — цѣлью которой было ознакомленіе русской публики съ иностранными литературами, «преимущественно нѣмецкою и англійскою», — въ объявленіи журнала сказано было, что «нѣсколько молодыхъ русскихъ, находящихся въ Берлинѣ и другихъ мѣстахъ Германіи, изъявили желаніе быть корреспондентами «Московскаго Наблюдателя» преимущественно для этого отдѣленія». Здѣсь разумѣлись Станкевичъ и Грановскій.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>l2w143g27ljpekq848z1a2wfo3mnp8d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/229</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225867</id>
    <revision>
      <id>5728052</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:06:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728052</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4857" sha1="07qa4s57527trcla5a8y740og9gs2ra" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|209}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
О Грановскомъ Бѣлинскій узналъ въ первый разъ, вѣроятно, по письмамъ Станкевича, который жилъ тогда вмѣстѣ съ Грановскимъ въ Берлинѣ и сошелся съ нимъ, какъ бывало съ друзьями кружка{{акут}}.

Сотрудниковъ, постороннихъ кружку, было немного.

Боткинъ, которому въ концѣ тридцатыхъ годовъ случалось ѣздить по торговымъ дѣламъ своего дома въ Харьковъ, свелъ тамъ знакомство съ семействомъ Кронеберговъ; при этомъ онъ доставилъ и Бѣлинскому заочное знакомство съ старикомъ Кронебергомъ, профессоромъ харьковскаго университета, рѣдкимъ у насъ въ то время археологомъ, ученымъ эстетикомъ, и, вѣроятно, единственнымъ тогда серьезнымъ знатокомъ Шекспира. Бѣлинскій просилъ его сотрудничества для «Наблюдателя», и Кронебергъ отвѣчалъ полной готовностью&lt;ref&gt;Въ нашемъ матеріалѣ есть это отвѣтное письмо Кронеберга, отъ 25 мая 1838.
{{pb}}
«М. г. Не только не отказываться, но искать по возможности знакомства людей съ добрымъ сердцемъ, съ пылкою душою и съ истиннымъ стремленіемъ къ высшему — каковыхъ на свѣтѣ немного — было всегда моимъ правиломъ. Такая находка принадлежитъ къ итогу моего счастья. Принимаю съ благодарностью лестное предложеніе вашего знакомства, но вмѣстѣ съ тѣмъ нѣсколько безпокоюсь, не зная, въ состояніи ли буду поравняться съ вашими ожиданіями. Во всякомъ случаѣ отдаюсь вамъ во всей своей простотѣ, безъ прикрасъ и безъ претензій.
{{pb}}
«Въ «Наблюдателѣ» участвовать я готовъ, и посылаю съ этой же почтою въ редакцію вашу статью, подъ названіемъ «''Письма''». Если эти письма будутъ найдены годными для помѣщенія въ журналѣ, то не замедлю выслать продолженіе. Объ условіяхъ Василій Петровичъ (Боткинъ) вамъ вѣроятно уже сообщилъ».
{{pb}}
Ив. Як. Кронебергъ умеръ въ октябрѣ того же года. Некрологъ его помѣщенъ въ «Моск. Наблюдателѣ» 1839, кн. 2, смѣсь, стр. 20—27.&lt;/ref&gt;. Около того же времени Бѣлинскій познакомился въ Москвѣ и съ его сыномъ А. И. Кронебергомъ, извѣстнымъ послѣ переводчикомъ Шекспира, хотя на первое время не очень съ нимъ сошелся.

Черезъ Кольцова началось знакомство съ Панаевымъ. Кольцовъ, бывши въ Петербургѣ въ началѣ 1838 года, заинтересовалъ Панаева разсказами о московскомъ кружкѣ, и приглашалъ отъ имени Бѣлинскаго участвовать въ возобновляемомъ «Наблюдателѣ». Панаевъ былъ уже большимъ почитателемъ Бѣлинскаго; хотя по своему характеру онъ мало былъ способенъ интересоваться и понимать философскія умозрѣнія Бѣлинскаго, но инстинктъ и вѣрный вкусъ указали ему въ Бѣлинскомъ живую, многообѣщающую силу. Панаевъ былъ тогда авторомъ нѣсколькихъ повѣстей, между прочимъ обратившихъ вниманіе Бѣлинскаго — попыткой изображать&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>07qa4s57527trcla5a8y740og9gs2ra</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/230</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225868</id>
    <revision>
      <id>5728053</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:08:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728053</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4701" sha1="6ehjsf8al36rbl5ac5q3ogixvsprv3x" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|210}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;жизнь безъ романтическихъ прикрасъ, что{{акут}} было тогда еще рѣдко; одна изъ его повѣстей была напечатана въ «Телескопѣ». Между ними началась переписка, къ которой мы дальше возвратимся. Панаевъ, кажется, не успѣлъ ничего сдѣлать для «Наблюдателя»; но личныя отношенія съ Бѣлинскимъ установились.

Въ журналѣ Бѣлинскій вообще придавалъ первостепенную цѣну «направленію», т.-е. требовалъ, чтобы въ журналѣ былъ какой бы ни было, хотя ошибочный, но опредѣленный взглядъ на вещи, чтобы журналъ былъ дѣломъ сознательной мысли, а не сборомъ случайнаго матеріала&lt;ref&gt;См. его статью въ «Телескопѣ» 1836, Сочин. II, стр. 68.&lt;/ref&gt;. Нисколько не сочувствуя, напр., «Библіотекѣ для Чтенія», онъ признавалъ за ней ту заслугу, что она была вѣрна самой себѣ, вездѣ выдерживала свой характеръ, какъ будто писана была однимъ человѣкомъ. Такое единство направленія должно было быть и въ его собственномъ журналѣ, — оно и достигалось, такъ какъ журналъ почти исключительно наполнялся работами дружескаго кружка{{акут}}.

Основной задачей «Наблюдателя» было — установить здравыя, построенныя на философскихъ принципахъ, понятія объ искусствѣ, и утвердить на нихъ критику современныхъ явленій русской литературы. Общіе теоретическіе вопросы и критика были главнымъ предметомъ вниманія и заботы. Въ видѣ программы и введенія къ изданію были помѣщены «Гимназическія рѣчи» Гегеля, съ предисловіемъ русскаго переводчика&lt;ref&gt;«Моск. Наблюд.» 1838, т. XVI, въ двухъ первыхъ книжкахъ, стр. 1—38, 185—201.&lt;/ref&gt;. Въ этомъ предисловіи высказаны были общія мнѣнія кружка{{акут}} о значеніи философіи, съ какими мы познакомились въ перепискѣ Бѣлинскаго, — то признаніе «разумной дѣйствительности», къ которому друзья пришли въ то время вслѣдствіе изученія Гегеля, и которое сообщило имъ извѣстную примирительную точку зрѣнія… Выразителемъ мнѣній кружка{{акут}} былъ на этотъ разъ Бакунинъ; предисловіе явилось съ его подписью.

Затѣмъ, съ той же цѣлью объясненія философскихъ принциповъ искусства, помѣщена была&lt;ref&gt;Томъ XVII, кн. 5—7.&lt;/ref&gt; статья Рётшера, о «философской критикѣ художественнаго произведенія», также съ предисловіемъ переводчика, Каткова. Переводчикъ указывалъ на «великій подвигъ», въ недавнее время «свершенный по ту сторону непосредственнаго, эмпирическаго сознанія», т.-е. подвигъ философіи, занявшей свое абсолютное мѣсто, не враждующей съ дѣйствительностью, но постигающей ее. Философскія начала должны были стать основаніемъ эстетической критики, образчикомъ чего и служило сочиненіе Рётшера.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6ehjsf8al36rbl5ac5q3ogixvsprv3x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/231</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225869</id>
    <revision>
      <id>5728054</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:10:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728054</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4375" sha1="pi955ydxotwf91y5utm89owkvu298e1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|211}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Гофманъ, какъ истолкователь искусства, не былъ, конечно, забытъ. Въ «Наблюдателѣ» много переводили Гофмана и для эстетическихъ цѣлей въ особенности служили разсказы: «Донъ-Жуанъ», «Золотой Горшокъ», «Крейслеръ».

Стихотворный отдѣлъ журнала составлялся очень внимательно, и въ немъ положительно не было дурного стихотворенія. Друзья кружка дѣятельно наполняли его своими произведеніями: въ книжкахъ «Наблюдателя» постоянно являлись имена Кольцова, Красова, К. Аксакова, —ѳ— (И. П. Клюшникова), Каткова, и постороннія имена Струговщикова, Полежаева. «Наблюдатель» старался давать читателямъ переводы тѣхъ поэтическихъ произведеній иностранной литературы, которыя представляли особенный интересъ эстетическій и философскій. Въ первой же книжкѣ во главѣ стихотворнаго отдѣла поставленъ былъ переводъ знаменитаго стихотворенія Гёте, Gott und Bajadere, подъ процензурованнымъ названіемъ: «Магадэва и Баядера». Переводъ, сдѣланный П. Я. Петровымъ, былъ очень хорошъ; но въ одной изъ слѣдующихъ книжекъ редакція «Наблюдателя» помѣстила еще и другой переводъ, сдѣланный Аксаковымъ — такъ нравилось друзьямъ это стихотвореніе, восхищавшее и Станкевича философской глубиной своего поэтическаго содержанія. Затѣмъ явились здѣсь переводы изъ Гёте, Аксакова: «Новая любовь, новая жизнь», «На озерѣ», «Утреннія жалобы», «Тишина на морѣ», «Счастливый путь», «Рыбакъ»; изъ Шиллера: «Идеалы», «Вечеръ», «Тайна», «Встрѣча»; стихотвореніе Гёте, «Перемѣна», въ переводѣ Т—а (?); много переводовъ Каткова изъ Гейне, и его же отрывки изъ перевода «Ромео и Юлія» Шекспира; нѣсколько «Римскихъ Элегій» Гёте, въ переводѣ Струговщикова: отрывки изъ «Гамлета» М. Строева, изъ «Отелло» А. Студитскаго.

Нѣкоторые изъ указанныхъ здѣсь переводовъ особенно приводили Бѣлинскаго въ восторгъ — именно потому, что въ художественной формѣ (которую переводъ нерѣдко сохранялъ съ большимъ искусствомъ) высказывались идеи о жизни, о человѣкѣ, о любви и проч., къ которымъ друзья приходили въ своихъ философскихъ разсужденіяхъ. Приводимъ два-три образчика, которые могутъ прямо свидѣтельствовать о тогдашнихъ идеалахъ и настроеніи Бѣлинскаго. Такъ ему чрезвычайно нравилось стихотвореніе:

{{heading|35|НА ОЗЕРѢ}}

{{heading|13|(Изъ Гёте).}} {{block center/s}}&lt;poem&gt;Какъ освѣжается душа,
И кровь течетъ быстрѣй!
О, какъ природа хороша!
Я на груди у ней!

&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pi955ydxotwf91y5utm89owkvu298e1</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728383</id>
      <parentid>5728054</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:26:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728383</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4382" sha1="ru9libvvbqj6sujut17pf37ayhfao6p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|211}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Гофманъ, какъ истолкователь искусства, не былъ, конечно, забытъ. Въ «Наблюдателѣ» много переводили Гофмана и для эстетическихъ цѣлей въ особенности служили разсказы: «Донъ-Жуанъ», «Золотой Горшокъ», «Крейслеръ».

Стихотворный отдѣлъ журнала составлялся очень внимательно, и въ немъ положительно не было дурного стихотворенія. Друзья кружка дѣятельно наполняли его своими произведеніями: въ книжкахъ «Наблюдателя» постоянно являлись имена Кольцова, Красова, К. Аксакова, —ѳ— (И. П. Клюшникова), Каткова, и постороннія имена Струговщикова, Полежаева. «Наблюдатель» старался давать читателямъ переводы тѣхъ поэтическихъ произведеній иностранной литературы, которыя представляли особенный интересъ эстетическій и философскій. Въ первой же книжкѣ во главѣ стихотворнаго отдѣла поставленъ былъ переводъ знаменитаго стихотворенія Гёте, Gott und Bajadere, подъ процензурованнымъ названіемъ: «Магадэва и Баядера». Переводъ, сдѣланный П. Я. Петровымъ, былъ очень хорошъ; но въ одной изъ слѣдующихъ книжекъ редакція «Наблюдателя» помѣстила еще и другой переводъ, сдѣланный Аксаковымъ — такъ нравилось друзьямъ это стихотвореніе, восхищавшее и Станкевича философской глубиной своего поэтическаго содержанія. Затѣмъ явились здѣсь переводы изъ Гёте, Аксакова: «Новая любовь, новая жизнь», «На озерѣ», «Утреннія жалобы», «Тишина на морѣ», «Счастливый путь», «Рыбакъ»; изъ Шиллера: «Идеалы», «Вечеръ», «Тайна», «Встрѣча»; стихотвореніе Гёте, «Перемѣна», въ переводѣ Т—а (?); много переводовъ Каткова изъ Гейне, и его же отрывки изъ перевода «Ромео и Юлія» Шекспира; нѣсколько «Римскихъ Элегій» Гёте, въ переводѣ Струговщикова: отрывки изъ «Гамлета» М. Строева, изъ «Отелло» А. Студитскаго.

Нѣкоторые изъ указанныхъ здѣсь переводовъ особенно приводили Бѣлинскаго въ восторгъ — именно потому, что въ художественной формѣ (которую переводъ нерѣдко сохранялъ съ большимъ искусствомъ) высказывались идеи о жизни, о человѣкѣ, о любви и проч., къ которымъ друзья приходили въ своихъ философскихъ разсужденіяхъ. Приводимъ два-три образчика, которые могутъ прямо свидѣтельствовать о тогдашнихъ идеалахъ и настроеніи Бѣлинскаго. Такъ ему чрезвычайно нравилось стихотвореніе:

{{heading|35|НА ОЗЕРѢ}}

{{heading|13|(Изъ Гёте).}} {{block center/s}}&lt;poem&gt;Какъ освѣжается душа,
И кровь течетъ быстрѣй!
О, какъ природа хороша!
Я на груди у ней!
{{nop}}
&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ru9libvvbqj6sujut17pf37ayhfao6p</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728384</id>
      <parentid>5728383</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:27:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728384</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4376" sha1="96a4e5bnsrrk0reotjezmamxzlw8wzm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|211}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Гофманъ, какъ истолкователь искусства, не былъ, конечно, забытъ. Въ «Наблюдателѣ» много переводили Гофмана и для эстетическихъ цѣлей въ особенности служили разсказы: «Донъ-Жуанъ», «Золотой Горшокъ», «Крейслеръ».

Стихотворный отдѣлъ журнала составлялся очень внимательно, и въ немъ положительно не было дурного стихотворенія. Друзья кружка дѣятельно наполняли его своими произведеніями: въ книжкахъ «Наблюдателя» постоянно являлись имена Кольцова, Красова, К. Аксакова, —ѳ— (И. П. Клюшникова), Каткова, и постороннія имена Струговщикова, Полежаева. «Наблюдатель» старался давать читателямъ переводы тѣхъ поэтическихъ произведеній иностранной литературы, которыя представляли особенный интересъ эстетическій и философскій. Въ первой же книжкѣ во главѣ стихотворнаго отдѣла поставленъ былъ переводъ знаменитаго стихотворенія Гёте, Gott und Bajadere, подъ процензурованнымъ названіемъ: «Магадэва и Баядера». Переводъ, сдѣланный П. Я. Петровымъ, былъ очень хорошъ; но въ одной изъ слѣдующихъ книжекъ редакція «Наблюдателя» помѣстила еще и другой переводъ, сдѣланный Аксаковымъ — такъ нравилось друзьямъ это стихотвореніе, восхищавшее и Станкевича философской глубиной своего поэтическаго содержанія. Затѣмъ явились здѣсь переводы изъ Гёте, Аксакова: «Новая любовь, новая жизнь», «На озерѣ», «Утреннія жалобы», «Тишина на морѣ», «Счастливый путь», «Рыбакъ»; изъ Шиллера: «Идеалы», «Вечеръ», «Тайна», «Встрѣча»; стихотвореніе Гёте, «Перемѣна», въ переводѣ Т—а (?); много переводовъ Каткова изъ Гейне, и его же отрывки изъ перевода «Ромео и Юлія» Шекспира; нѣсколько «Римскихъ Элегій» Гёте, въ переводѣ Струговщикова: отрывки изъ «Гамлета» М. Строева, изъ «Отелло» А. Студитскаго.

Нѣкоторые изъ указанныхъ здѣсь переводовъ особенно приводили Бѣлинскаго въ восторгъ — именно потому, что въ художественной формѣ (которую переводъ нерѣдко сохранялъ съ большимъ искусствомъ) высказывались идеи о жизни, о человѣкѣ, о любви и проч., къ которымъ друзья приходили въ своихъ философскихъ разсужденіяхъ. Приводимъ два-три образчика, которые могутъ прямо свидѣтельствовать о тогдашнихъ идеалахъ и настроеніи Бѣлинскаго. Такъ ему чрезвычайно нравилось стихотвореніе:

{{heading|35|НА ОЗЕРѢ}}

{{heading|13|(Изъ Гёте).}} {{block center/s}}&lt;poem&gt;Какъ освѣжается душа,
И кровь течетъ быстрѣй!
О, какъ природа хороша!
Я на груди у ней!


&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>96a4e5bnsrrk0reotjezmamxzlw8wzm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/232</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225870</id>
    <revision>
      <id>5728055</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:11:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728055</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3053" sha1="89ykpdkopya03nlxurlumc4rwlztq7o" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|212}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/s}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;poem&gt;Качаетъ нашъ челнокъ волна,
Въ ладъ съ нею весла бьютъ,
И горы въ мшистыхъ пеленахъ
На встрѣчу намъ встаютъ.

{{indent|-5}}Что же, мой взоръ, опускаешься ты?
{{indent|-5}}Вы ли опять, золотыя мечты?
{{indent|-5}}О, прочь мечтанье, хоть сладко оно!
{{indent|-5}}Здѣсь все такъ любовью и жизнью полно!

{{indent|6}}Свѣтлою толпою
Звѣзды въ волнахъ глядятся;
{{indent|6}}Туманы грядою
На дальнихъ высяхъ ложатся;

{{indent|6}}Вѣтеръ утра качаетъ
Деревья надъ зеркаломъ водъ,
{{indent|6}}Тихо отражаетъ
Озеро спѣющій плодъ.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Бѣлинскій восхищался и извѣстными «Утренними жалобами» Гёте:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Вѣтреная дѣвушка! скажи мнѣ,
Чѣмъ я предъ тобою провинился,
Что меня измучила ты столько,
Не сдержала даннаго мнѣ слова?

Вечеромъ вчера такъ дружелюбно
Ты мнѣ жала руки и твердила:
«Да, приду, приду я передъ утромъ —
Жди меня, другъ милый, непремѣнно», и проч.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Въ перепискѣ Бѣлинскаго мы увидимъ, въ какой безконечный восторгъ приводило его еще одно стихотвореніе Гёте «Перемѣна» —

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Лежу я въ потокѣ на камняхъ… какъ радъ я! Идущей волнѣ простираю объятья, — И дружно тѣснится она мнѣ на грудь; Но, легкая, снова она упадаетъ, Другая приходитъ, опять обнимаетъ: Такъ радости быстрой чредою бѣгутъ. Напрасно влачишь ты въ печали томящей Часы драгоцѣнные жизни летящей, Затѣмъ, что своею ты милой забытъ: О, пусть возвратится пора золотая! Такъ нѣжно, такъ сладко цѣлуетъ вторая, — О первой не будешь ты долго грустить!&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Въ письмахъ Бѣлинскаго, въ его личныхъ изліяніяхъ, какъ и въ его сочиненіяхъ того времени не трудно найти параллели къ содержанію этихъ стихотвореній…&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>89ykpdkopya03nlxurlumc4rwlztq7o</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728381</id>
      <parentid>5728055</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:26:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728381</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3054" sha1="27zussmci8l39a1i59fb2tasygqcvb3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|212}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/s}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;poem&gt;
Качаетъ нашъ челнокъ волна,
Въ ладъ съ нею весла бьютъ,
И горы въ мшистыхъ пеленахъ
На встрѣчу намъ встаютъ.

{{indent|-5}}Что же, мой взоръ, опускаешься ты?
{{indent|-5}}Вы ли опять, золотыя мечты?
{{indent|-5}}О, прочь мечтанье, хоть сладко оно!
{{indent|-5}}Здѣсь все такъ любовью и жизнью полно!

{{indent|6}}Свѣтлою толпою
Звѣзды въ волнахъ глядятся;
{{indent|6}}Туманы грядою
На дальнихъ высяхъ ложатся;

{{indent|6}}Вѣтеръ утра качаетъ
Деревья надъ зеркаломъ водъ,
{{indent|6}}Тихо отражаетъ
Озеро спѣющій плодъ.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Бѣлинскій восхищался и извѣстными «Утренними жалобами» Гёте:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Вѣтреная дѣвушка! скажи мнѣ,
Чѣмъ я предъ тобою провинился,
Что меня измучила ты столько,
Не сдержала даннаго мнѣ слова?

Вечеромъ вчера такъ дружелюбно
Ты мнѣ жала руки и твердила:
«Да, приду, приду я передъ утромъ —
Жди меня, другъ милый, непремѣнно», и проч.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Въ перепискѣ Бѣлинскаго мы увидимъ, въ какой безконечный восторгъ приводило его еще одно стихотвореніе Гёте «Перемѣна» —

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Лежу я въ потокѣ на камняхъ… какъ радъ я! Идущей волнѣ простираю объятья, — И дружно тѣснится она мнѣ на грудь; Но, легкая, снова она упадаетъ, Другая приходитъ, опять обнимаетъ: Такъ радости быстрой чредою бѣгутъ. Напрасно влачишь ты въ печали томящей Часы драгоцѣнные жизни летящей, Затѣмъ, что своею ты милой забытъ: О, пусть возвратится пора золотая! Такъ нѣжно, такъ сладко цѣлуетъ вторая, — О первой не будешь ты долго грустить!&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Въ письмахъ Бѣлинскаго, въ его личныхъ изліяніяхъ, какъ и въ его сочиненіяхъ того времени не трудно найти параллели къ содержанію этихъ стихотвореній…&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>27zussmci8l39a1i59fb2tasygqcvb3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/233</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225871</id>
    <revision>
      <id>5728056</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:12:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728056</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4962" sha1="tqswvwarjmwo1ll4p5tg1hpr4lzbul3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|213}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Въ отдѣлѣ прозы находимъ разсказы Кудрявцева, писавшаго тогда подъ буквами А. Н. (потомъ онъ подписывался: А. Нестроевъ): «Одни сутки изъ жизни стараго холостяка» и «Флейту». Мы увидимъ дальше, какъ эта послѣдняя повѣсть нравилась Бѣлинскому, и какъ онъ старался растолковать ея достоинства своимъ друзьямъ, которые не понимали его восторга, — напримѣръ, Станкевичу и Кольцову. Изъ иностранной литературы «Наблюдатель» въ особенности обращался къ Гофману («Мастеръ Іоганнесъ Вахтъ», «Донъ-Жуанъ» и проч.); затѣмъ являются повѣсти Тика, Виллибальда Алексиса, отрывки изъ Жанъ-Поля Рихтера, и нѣсколько французскихъ повѣстей (Сулье, Ам. Пишо, Друино), и пр.

Въ отдѣлѣ біографіи и иностранной библіографіи журналъ интересуется главнымъ образомъ нѣмцами: біографіи Гофмана и Моцарта; статьи о Гейне, Эйхендорфѣ, Шамиссо.

Боткинъ довольно усердно работалъ въ журналѣ своего друга; онъ напечаталъ «Отрывки изъ дорожныхъ замѣтокъ по Италіи» (1839, № 1) и музыкально-критическія статьи по поводу концертовъ Леопольда Мейера, Олебуля и Бр ейтинга (1838, т. XVI). Ему принадлежатъ и другія, не подписанныя работы; — онъ перевелъ Гофманова «Донъ-Жуана» и передѣлалъ статью о Моцартѣ&lt;ref&gt;См. «Соврем.» 1860, № 1. стр. 338. Онъ же переводилъ и Гофманова «Крейслера»; 1838, іюль, 2-я книжка.&lt;/ref&gt;.

Старшему Кронебергу принадлежатъ напечатанныя безъ его имени «Письма» (1838, № 5 и 9), потомъ съ его именемъ «Характеристика древнихъ грековъ и римлянъ» (№ 10), «Маргиналіи и выписки: Астъ, Гейнротъ, Риттеръ» (№ 11)…&lt;ref&gt;Въ некрологѣ его между прочимъ замѣчено: «Въ 13 № «Наблюдателя» за 1838 годъ будетъ помѣщена его (Кронеберга) антикритика на разборъ г. Бѣлинскаго «Гамлета», переведеннаго г. Полевымъ». Но мы не имѣли случая видѣть этого 13 №, если только онъ когда-нибудь выходилъ. Ср. «Литер. Прибавленія къ Р. Инвалиду» 1839, стр. 189 (статья Кронеберга) и статью Бѣлинскаго въ «Отеч. Зап.» 1840, кн. 4 (о «Репертуарѣ»), Сочин. IV, стр. 77. Разборъ «Гамлета» Полевого сдѣланъ былъ и А. И. Кронебергомъ, Литер. Газета 1840, № 49—50.&lt;/ref&gt;.

Далѣе, въ «Наблюдателѣ» помѣщена была извѣстная статья о музыкѣ друга Кольцова, Серебрянскаго, — эта статья Бѣлинскому очень нравилась и впослѣдствіи была имъ помѣщена при изданіи Кольцова.

Но самымъ дѣятельнымъ работникомъ «Наблюдателя» былъ и теперь, какъ въ «Телескопѣ» послѣднихъ годовъ, самъ Бѣлинскій. Въ первыхъ изданныхъ имъ томахъ онъ помѣстилъ длинный трактатъ о «Гамлетѣ»&lt;ref&gt;«Мочаловъ в{{опечатка2|о|ъ}} роли Гамлета», и статья о переводѣ «Гамлета», сдѣланномъ Полевымъ. «Моск. Набл.» 1838, т. XVI, XVII; Сочин. II, стр. 291— 304; 477—587. Выше было сказано о первомъ началѣ этихъ статей.&lt;/ref&gt; и затѣмъ еще нѣсколько крупныхъ {{перенос|критиче|скихъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tqswvwarjmwo1ll4p5tg1hpr4lzbul3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/234</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225872</id>
    <revision>
      <id>5728057</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:13:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728057</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5638" sha1="418v759i2zu9ogszyuzvf6xplex7seg" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|214}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|критиче|скихъ}} статей. Литературная хроника, помѣщавшаяся непремѣнно въ каждой книжкѣ, была почти безъ исключенія писана Бѣлинскимъ&lt;ref&gt;Не перечисляя его статей, мы можемъ отослать читателя ко II—III тому «Сочиненій»; менѣе значительныя библіографическія статьи, опущенныя въ изданіи, перечислены тамъ же въ особыхъ спискахъ.&lt;/ref&gt;.

Наконецъ, Бѣлинскій напечаталъ въ «Наблюдателѣ» и свою пьесу: «Пятидесятилѣтній дядюшка, или странная болѣзнь — драма въ пяти дѣйствіяхъ»&lt;ref&gt;«Моск. Наблюд.» 1839, кн. 3, стр. 1—110; Сочин., т. XII.&lt;/ref&gt;, послѣднюю попытку собственнаго литературнаго авторства, послѣ которой убѣдился, что это — не его область. Драма Бѣлинскаго дана была 27 января 1839, въ бенефисъ Щепкина, и послѣ того была еще повторена одинъ разъ. Она имѣла нѣкоторый успѣхъ, но, повидимому, все-таки не могла удержаться на театрѣ&lt;ref&gt;Въ театральной хроникѣ 2-го № «Наблюдателя», писанной Бѣлинскимъ (Соч. III, 127) прибавленъ въ концѣ отзывъ и объ этой драмѣ, — написанный, конечно, кѣмъ-либо изъ друзей («Наблюд.», стр. 34 и слѣд.). Вотъ сущность отзыва о самой пьесѣ:
{{pb}}
«Генваря 27 былъ бенефисъ Щепкина, — давалась драма г. Бѣлинскаго: «Пятидесятилѣтній дядюшка, или странная болѣзнь». Пьеса имѣла большой успѣхъ, и могла бы имѣть еще большій, если бы неопытность автора въ знаніи сцены и убійственная растянутость пьесы не повредили дѣлу. Содержаніе пьесы такъ просто, что и разсказать нечего; взято оно изъ помѣщичьяго быта; эффектовъ, по крайней мѣрѣ кровавыхъ, нѣтъ; конецъ самый «благополучный» — двѣ свадьбы вдругъ. Многія положенія очень интересны и изложены съ одушевленіемъ и увлекательностію; но тѣмъ не менѣе пьеса ни съ которой стороны не относится къ сферѣ искусства, какъ творчества. Она просто — довольно удачно сдѣланная пьеса — не больше. Благосклонность, съ какою она принята публикою, происходитъ отъ того именно, что авторъ коснулся сферы жизни, всѣмъ понятной и доступной. Общій приговоръ былъ: «прекрасно, но растянуто». Признавъ справедливость общаго приговора и не менѣе другихъ пострадавши отъ длиннотъ и растянутостей своей драмы, скромный авторъ, чуждый всѣхъ поэтическихъ и художественныхъ претензій, рѣшился значительно, почти цѣлою третью, сократить свою пьесу, для чего и исключилъ роль Думскаго, какъ, лица совершенно лишняго. Передѣлка была не большая и состояла почти въ однихъ исключеніяхъ. Такого рода поэтическія произведенія имѣютъ ту выгоду, что очень удобно подвергаются всевозможнымъ перестройкамъ и передѣлкамъ. Авторъ снова посылаетъ свою пьесу въ театральную цензуру; онъ хочетъ, чтобы она давалась впредь въ сокращенномъ ея видѣ, въ которомъ она и будетъ напечатана въ слѣдующей книжкѣ «Наблюдателя»…
{{pb}}
Далѣе идетъ рѣчь о представленіи пьесы.
{{pb}}
Во второй разъ, въ сокращенномъ видѣ, пьеса шла гораздо лучше. Между прочимъ, роль Катеньки играла дочь Щепкина (о которой см. въ «Лит. Воспомин.» Панаева, также въ «Москвитянинѣ» 1841, кн. 2, Смѣсь, 625—627; кн. 8, стр. 551—556).
{{pb}}
Отчетъ о пьесѣ и представленіи сдѣланъ былъ также въ «Галатеѣ» (№ 6).&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>418v759i2zu9ogszyuzvf6xplex7seg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/235</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225873</id>
    <revision>
      <id>5728058</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:14:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728058</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5172" sha1="c3nnuxz7rwa225wudop73cusgc86ggp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|215}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Мы разсказывали, въ какомъ настроеніи былъ въ это время Бѣлинскій. Ему казалось, что онъ окончательно понялъ разумную дѣйствительность, и необходимость «примиренія» Бѣлинскій распространилъ теперь и на самую литературу. Время «Московскаго Наблюдателя» отличалось необычной для Бѣлинскаго мягкостью тона, которая, какъ видно изъ переписки, была преднамѣренная.

Еще въ то время, когда явилась у Бѣлинскаго первая мысль о возможности работать въ «Наблюдателѣ», онъ писалъ (1 ноября 1837) къ Бакунину:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Если это состоится (т.-е. изданіе «Наблюдателя» Кс. Полевымъ), то ты не узнаешь меня въ моихъ статьяхъ, именно потому, что я разувѣрился въ достоинствѣ отрицательной любви къ добру и чувствую въ себѣ больше снисходительности къ подлостямъ и глупостямъ литературной братіи, но за то и больше ревности противоположнымъ образомъ дѣйствованія доказывать истину. Не велика польза доказать, что Сенковскій — п—цъ, а Библіотека — гадкій журналъ: публика это давно знаетъ и подписывается на «Библіотеку» не за то, что она гадкій журналъ, а за то, что нѣтъ лучшаго журнала; такъ гораздо лучше дать ей хорошій журналъ, нежели бранить «Библіотеку». Поэтому полемика рѣшительно изгоняется изъ нашего журнала. Изъ этого отнюдь не слѣдуетъ, чтобы и правда изгонялась изъ него, но дѣло въ манерѣ и тонѣ: помнишь ли ты, какъ мило уничтожаетъ Гегель противниковъ истинной философіи, Круга и ему подобныхъ? — Онъ не сердится, не выходитъ изъ себя, не старается прибирать выразительнѣйшихъ браней, энергическихъ выраженій; онъ поступаетъ съ ними, какъ съ мухами — махнетъ рукой и этимъ движеніемъ убиваетъ ихъ гуртомъ, сотнями, нимало не гордясь своею побѣдою и нимало не жалѣя о неудачѣ. Но вотъ другой примѣръ, хоть гадкій, но идущій къ дѣлу — это Сенковскій; онъ не помѣщаетъ статей о другихъ журналахъ и разборовъ чужихъ мнѣній, но при случаѣ, къ слову, бьетъ ихъ славно. Это и мы возьмемъ за правило. Выходитъ книга, которая несправедливо разругана въ «Библіотекѣ»: мы ее похвалимъ, не браня «Библіотеки», которая ее разбранила. Я имѣлъ несчастіе обратить на себя вниманіе правительства не тѣмъ, чтобы въ моихъ статьяхъ было что-нибудь противное его видамъ, но единственно рѣзкимъ тономъ, и это очень глупо; впередъ буду умнѣе»…
&lt;/blockquote&gt;

Дѣйствительно, «Наблюдатель» говоритъ очень умѣренно о писателяхъ и изданіяхъ, о которыхъ въ другое время Бѣлинскій не сохранилъ бы такой мягкости выраженій. Онъ видимо сдерживается, и, не осуждая извѣстнаго явленія, старается найти ему причину, и, слѣдовательно, отчасти уже оправдать его. Такъ говорится въ «Наблюдателѣ» о ненавистной Бѣлинскому «Библіотекѣ», даже о Гречѣ и Булгаринѣ. Любопытно, что этотъ излишекъ умѣренности замѣтилъ старшій Кронебергъ; это былъ человѣкъ стараго вѣка, {{перенос|умѣ|ренный}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>c3nnuxz7rwa225wudop73cusgc86ggp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/236</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225874</id>
    <revision>
      <id>5728059</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:15:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728059</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6029" sha1="snjkp73g7xc7cmkdi2u9snfhrz0oe4b" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|216}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|умѣ|ренный}} и спокойный, — но и ему бросилась въ глаза новая манера Бѣлинскаго: онъ думалъ, кажется, что она явилась изъ нѣкотораго опасенія петербургскихъ журналовъ, и совѣтовалъ быть смѣлѣе&lt;ref&gt;Приводимъ отрывокъ изъ письма Кронеберга отъ 20 авг. 1838.
{{pb}}
«…Здѣсь единогласно одобряютъ вашъ журналъ. Онъ противъ прежнихъ лѣтъ несравненно лучше; и я увѣренъ, что онъ будетъ имѣть ходъ. Не теряйте терпѣнья. Побольше такихъ статей какъ «Донъ-Жуанъ», «Іоганнъ Ватхъ», «Моцартъ», да ''рѣшительное отраженіе'' петербургскихъ критиковъ, кои право ''не такъ страшны'', чтобъ ихъ слѣдовало бояться, и кои знамениты только по знаменитости города, въ которомъ живутъ. Я еще ни одной дѣльной рецензіи не читалъ, вышедшей изъ подъ ихъ пера; а рецензіи въ Библіотекѣ для Чтенія просто шутовскія.
{{pb}}
«Сынъ Отечества, издаваемаго Полевымъ, я очень рѣдко и то отрывками читаю, и слѣдов. не могу имѣть никакого мнѣнія о немъ. Мнѣ кажется что съ сокращеніемъ Телеграфа, ослабѣла у насъ и литературная дѣятельность, и «Сынъ Отечества» не возбудитъ ее, если бы она вовсе остановилась. «Уголино» я не читалъ; этого произведенія во всемъ Харьковѣ нѣтъ. Столь быстро движеніе книжной торговли! Но я получилъ полное о немъ понятіе въ 5 № «Набл.» [Это была статья Бѣлинскаго]. Рецензія «Гамлета» слишкомъ снисходительна. Вы этотъ переводъ и хвалите и не одобряете. Я нахожу его чрезвычайно своевольнымъ; вездѣ только суррогатъ Шекспировыхъ мыслей, коимъ особенно богаты 4-е и 5-е дѣйствіе. Въ предостереженіе тѣхъ, кои, обольстясь славою сего перевода, вздумали бы приступить къ подобному переводу другихъ пьесъ Шекспира, слѣдовало бы показать всѣ недостатки его и погрѣшности: какъ онъ нарушилъ вѣрованіе въ привидѣнія, какъ онъ не понялъ характера Гамлета, Клавдія, Фортинбраса, Розенкранца и Гильденштерна, позволилъ себѣ сокращенія рѣчей, пропуски, измѣненія, слитіе явленій и сценъ, и какъ онъ неудаченъ и въ частностяхъ. Шекспира нельзя переводить à livre ouvert; его должно долго и подробно изучать; надобно умѣть читать не только то, что ''въ'' строкахъ, но и го что ''за'' ними и ''между'' ихъ писано. Не могу съ вами согласиться, чтобы переводъ г. Полевого былъ ''поэтическій''. Переводъ сдѣланъ наскоро. На заглавномъ листѣ сказано: переводъ съ англ. Но я имѣю причины догадываться, что переводъ сдѣланъ съ перевода Шлегеля, по крайней мѣрѣ мѣстами»… Въ доказательство Кронебергъ разбираетъ переводъ словъ Гамлета во 2-мъ явл. 2-го дѣйствія. Въ указанной выше, другой статьѣ Бѣлинскаго о Гамлетѣ, въ «Отеч. Зап.» 1840, обращено вниманіе и на эту фразу, — но источникъ невѣрнаго перевода Полевого указывается не въ Шлегелѣ, а въ Летурнёрѣ.
{{pb}}
Въ концѣ письма, старшій Кронебергъ говоритъ о Кронебергѣ младшемъ. «Сынъ мой живетъ въ Маріинской больницѣ. Мнѣ очень пріятно было бы видѣть его въ числѣ вашихъ хорошихъ знакомыхъ. Вы найдете въ немъ человѣка, съ которымъ можно разсуждать поглубже».
{{pb}}
Знакомство и произошло, но на первый разъ Бѣлинскій не сошелся съ А. И. Кронебергомъ (о чемъ послѣ жалѣлъ); они сблизились уже нѣсколько позднѣе.&lt;/ref&gt;.

Полемика отлагалась въ сторону и потому, что журналъ не хотѣлъ отвлекаться отъ болѣе высокой цѣли — распространенія общихъ философскихъ и эстетическихъ истинъ. Нѣмецкая философія&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>snjkp73g7xc7cmkdi2u9snfhrz0oe4b</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/237</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225875</id>
    <revision>
      <id>5728060</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:16:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728060</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4551" sha1="c4makv0k13yqs9nnz05dtz6ycf1tbkz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|217}}}}&lt;/noinclude&gt;казалась кружку высшимъ, послѣднимъ результатомъ человѣческой мысли; ея методъ и основные выводы — торжествомъ знанія, пріобрѣтеніемъ, на которое можно смѣло положиться безъ опасенія ошибки. Искусство, какъ необходимая принадлежность абсолютной жизни, было такимъ же откровеніемъ, какъ и философская мысль. Истинная поэзія, какъ и истинная философія, не враждуетъ съ жизнью, не вооружаетъ человѣка противъ дѣйствительности, но миритъ съ ними; дѣйствительность разумна, и человѣку нужно только понять ее, чтобы сохранить равновѣсіе нравственныхъ стремленій; истинная поэзія объективна, и «нравственная точка зрѣнія», вносящая въ искусство преднамѣренную идею, есть величайшее заблужденіе. Величайшіе художники — Шекспиръ, Гёте; именно потому, что они въ величайшей степени объективны.

Нѣмецкая литература, которая дала въ своей философіи истинныя понятія объ искусствѣ и въ своей поэзіи — истинные его образцы, пользовалась, поэтому, великимъ почетомъ; напротивъ, французская, отличавшаяся полнымъ невѣдѣніемъ или крайне поверхностнымъ знаніемъ этой философіи, сама будто бы способная только къ холодному эмпирическому матеріализму или произвольному фантазерству, а въ поэзіи способная только или къ легкомысленному изображенію жизни, или къ громкой фразѣ, скрывающей крайнюю бѣдность содержанія, — эта литература — за немногими исключеніями — казалась друзьямъ совершенной противоположностью нѣмецкой, и вмѣстѣ противорѣчіемъ основнымъ требованіямъ искусства. Такъ говоритъ о французахъ авторъ предисловія къ «Гимназическимъ рѣчамъ» Гегеля. Такъ говоритъ и Бѣлинскій, привязываясь ко всякому случаю: напр., разбирая повѣсть Вельтмана («Виргинія, или поѣздка въ Россію»), онъ выражаетъ удовольствіе, что у Вельтмана «многія черты французскаго верхоглядства схвачены превѣрно», или, разбирая альманахъ («Сборникъ на 1838 годъ»), выписываетъ переводъ стихотворенія Шиллера: «Антики въ Парижѣ», написаннаго по поводу похищенія французами античныхъ статуй во время наполеонскихъ войнъ, и замѣчаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Послѣднее стихотвореніе особенно примѣчательно тѣмъ, что изъ него видно, какъ понималъ Шиллеръ французовъ со стороны эстетическаго чувства. Вотъ оно:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Плодъ искусства Грековъ славный,
Франкъ, рукой сорвавъ державной,
{{indent|5}}Къ сенскимъ перенесъ брегамъ;
И хвастливо средь музеевъ,
Ихъ поставилъ межъ трофеевъ —
{{indent|5}}Въ изумленіе вѣкамъ.&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>c4makv0k13yqs9nnz05dtz6ycf1tbkz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728061</id>
      <parentid>5728060</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T14:18:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728061</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4565" sha1="bmraf0ceis5ug3lwxvmblvxnkl4n30i" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|217}}}}&lt;/noinclude&gt;казалась кружку высшимъ, послѣднимъ результатомъ человѣческой мысли; ея методъ и основные выводы — торжествомъ знанія, пріобрѣтеніемъ, на которое можно смѣло положиться безъ опасенія ошибки. Искусство, какъ необходимая принадлежность абсолютной жизни, было такимъ же откровеніемъ, какъ и философская мысль. Истинная поэзія, какъ и истинная философія, не враждуетъ съ жизнью, не вооружаетъ человѣка противъ дѣйствительности, но миритъ съ ними; дѣйствительность разумна, и человѣку нужно только понять ее, чтобы сохранить равновѣсіе нравственныхъ стремленій; истинная поэзія объективна, и «нравственная точка зрѣнія», вносящая въ искусство преднамѣренную идею, есть величайшее заблужденіе. Величайшіе художники — Шекспиръ, Гёте; именно потому, что они въ величайшей степени объективны.

Нѣмецкая литература, которая дала въ своей философіи истинныя понятія объ искусствѣ и въ своей поэзіи — истинные его образцы, пользовалась, поэтому, великимъ почетомъ; напротивъ, французская, отличавшаяся полнымъ невѣдѣніемъ или крайне поверхностнымъ знаніемъ этой философіи, сама будто бы способная только къ холодному эмпирическому матеріализму или произвольному фантазерству, а въ поэзіи способная только или къ легкомысленному изображенію жизни, или къ громкой фразѣ, скрывающей крайнюю бѣдность содержанія, — эта литература — за немногими исключеніями — казалась друзьямъ совершенной противоположностью нѣмецкой, и вмѣстѣ противорѣчіемъ основнымъ требованіямъ искусства. Такъ говоритъ о французахъ авторъ предисловія къ «Гимназическимъ рѣчамъ» Гегеля. Такъ говоритъ и Бѣлинскій, привязываясь ко всякому случаю: напр., разбирая повѣсть Вельтмана («Виргинія, или поѣздка въ Россію»), онъ выражаетъ удовольствіе, что у Вельтмана «многія черты французскаго верхоглядства схвачены превѣрно», или, разбирая альманахъ («Сборникъ на 1838 годъ»), выписываетъ переводъ стихотворенія Шиллера: «Антики въ Парижѣ», написаннаго по поводу похищенія французами античныхъ статуй во время наполеонскихъ войнъ, и замѣчаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Послѣднее стихотвореніе особенно примѣчательно тѣмъ, что изъ него видно, какъ понималъ Шиллеръ французовъ со стороны эстетическаго чувства. Вотъ оно:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Плодъ искусства Грековъ славный,
Франкъ, рукой сорвавъ державной,
{{indent|5}}Къ сенскимъ перенесъ брегамъ;
И хвастливо средь музеевъ,
Ихъ поставилъ межъ трофеевъ —
{{indent|5}}Въ изумленіе вѣкамъ.&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bmraf0ceis5ug3lwxvmblvxnkl4n30i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/238</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225876</id>
    <revision>
      <id>5728062</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:19:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728062</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4460" sha1="hmtyn0tytj2rjsu4vo2uj6qs057f3hw" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|218}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;{{block center/s}}&lt;/noinclude&gt;&lt;poem&gt;Но тѣ плѣнники безгласны (т.-е. статуи)
Не сойдутъ къ нему въ міръ ясный (къ Франку),
{{indent|5}}Не покинутъ пьедесталъ:
Тотъ лишь музами владѣетъ,
Чья душа къ нимъ пламенѣетъ.
{{indent|5}}Камень видитъ въ нихъ Вандалъ!&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Вандалы!!! — слышите ли?»
&lt;/blockquote&gt;

{{noindent}}повторяетъ Бѣлинскій съ очевиднымъ сочувствіемъ къ Шиллеру и раздраженіемъ противъ вандаловъ&lt;ref&gt;«М. Набл.» 1838, т. XVI, стр. 161, 469. Эти рецензіи не вошли въ Сочин. Бѣл., но упомянуты въ спискѣ.&lt;/ref&gt;. Съ тѣми же цѣлями «Моск. Наблюдатель» помѣстилъ статью одного нѣмца по поводу извѣстной книги Ламартина о востокѣ: «Поэтическое фанфаронство г. де-Ламартина, великаго поэта Франціи»&lt;ref&gt;1838, т. XVII, смѣсь, стр. 419 и слѣд.&lt;/ref&gt;. Нѣмецкій авторъ имѣлъ достовѣрныя свѣдѣнія о путешествіи Ламартина на востокъ, и по словамъ «Наблюдателя» — вывелъ на свѣжую воду пошлое хвастовство Ламартина: журналъ съ удовольствіемъ перевелъ статейку. Разъясняя эстетическую критику Рётшера, Бѣлинскій не забываетъ замѣтить, что «французскій классицизмъ вытекъ прямо изъ ихъ (французовъ) конечнаго разсудка, какъ признака ''нищенства ихъ духа''», что «теперешнее романтическое бѣснованіе такъ-называемой юной французской литературы имѣетъ своимъ началомъ тотъ же источникъ»&lt;ref&gt;«М. Набл.» 1838, XVIII, кн. 10 стр. 204. Сочин. II, стр. 314.&lt;/ref&gt;, и т. д. Наконецъ, настоящій обвинительный актъ, цѣлую программу своего враждебнаго и даже презрительнаго взгляда на французскую литературу, поэзію и общественную жизнь Бѣлинскій изложилъ въ статьѣ по поводу «Краткой исторіи Франціи» Мишле, переведенной тогда на русскій языкъ&lt;ref&gt;Тамъ же, т. XVII, стр. 278. Сочин. II, стр. 393 и слѣд.&lt;/ref&gt;.

По мнѣнію Бѣлинскаго, въ нашей литературѣ именно боролись тогда два начала — французское и нѣмецкое&lt;ref&gt;Сочин. II, стр. 308.&lt;/ref&gt;.

Стараясь установить критику на основаніяхъ философской эстетики, Бѣлинскій усердно слѣдилъ за литературой и театромъ; ту же философскую критику примѣнялъ Боткинъ въ музыкальныхъ рецензіяхъ. И это было самое важное изъ тогдашней дѣятельности Бѣлинскаго: критика «Наблюдателя», продолжая дѣло «Телескопа», впервые установляла правильную оцѣнку явленій литературы, и отбрасывая старый романтическій хламъ, приготовила путь и для лучшихъ эстетическихъ понятій и для утвержденія реализма Гоголевской школы. Несмотря на то, что мнѣнія Бѣлинскаго еще не {{перенос|уста|новились}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hmtyn0tytj2rjsu4vo2uj6qs057f3hw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/239</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225877</id>
    <revision>
      <id>5728063</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:19:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728063</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4622" sha1="o4vcrftlyja58yh7wxl5lmrpclovuz3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|219}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|уста|новились}} правильно въ общественныхъ предметахъ, что онъ мало интересовался ими, даже впадалъ въ грубыя ошибки, — его критика не теряла своего значенія. Его теоретическія ошибки въ толкахъ о «дѣйствительности» не затемнили поэтическаго пониманія; сужденія о главнѣйшихъ явленіяхъ, напр., Гоголѣ, остались неизмѣнны. Для того, чтобы литература въ направленіи Гоголя могла возымѣть свое полное нравственное вліяніе, нужно было именно выяснить общій принципъ, теоретически защитить права этого направленія, далеко не всѣми признанныя. Это была задача того времени; Бѣлинскій рѣшилъ одну ея долю, и былъ на пути къ рѣшенію другой.

{{---|5em}}

Дѣйствительно, таково было уже теперь впечатлѣніе, произведенное имъ въ литературѣ. Онъ невольно останавливалъ на себѣ вниманіе живой одушевленной рѣчью, а затѣмъ и своими литературными взглядами. Мы упоминали, что у Бѣлинскаго были уже ревностные почитатели и ожесточенные враги. Врагами Бѣлинскаго были люди всѣхъ старыхъ литературныхъ партій, — и остатки Карамзинскихъ временъ, и аристократическіе литераторы, изъ школы и круга Пушкина, и реторическіе романтики, почитатели Марлинскаго и Кукольника, — наконецъ вся компанія литераторовъ въ родѣ Греча, Булгарина, Сенковскаго, Воейкова. Причины вражды были различны: одни искренно не понимали новаго ученія, которое имъ, не думавшимъ въ свое время ни о какой философіи, казалось отвлеченной фантазіей кружка{{акут}} чудаковъ; другіе, или тѣ же, привыкнувъ къ системѣ взаимнаго восхваленія, не могли вынести рѣшительнаго тона критики, которая, преклоняясь предъ Пушкинымъ, бывала строгой и къ нему, которая умѣла сдѣлать смѣшной рутинную реторику, преслѣдовала всякую претензію и бездарность и ни мало не стѣснялась передъ воображаемыми авторитетами. Полевой (съ тѣхъ поръ онъ уже не имѣлъ значенія, какъ журналистъ) и Надеждинъ, слывшіе нѣкогда зоилами, были забыты, и теперь Бѣлинскій остался одинъ, на кого стали сваливать, какъ несомнѣнное преступленіе, отрицаніе авторитетовъ, неуваженіе къ славнымъ именамъ литературы и т. д. Но проходитъ нѣсколько лѣтъ, — и несмотря на все, мнѣнія Бѣлинскаго становятся господствующими…

Но для новаго литературнаго поколѣнія Бѣлинскій являлся какъ давно жданный представитель новой эпохи. Въ Петербургѣ Бѣлинскій, еще неизвѣстный лично, возбуждалъ къ себѣ самыя теплыя симпатіи въ этомъ кругу, хотя «Наблюдатель» нѣкоторыми своими взглядами начиналъ возбуждать недоумѣніе. Читателю, {{перенос|кото|рый}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>o4vcrftlyja58yh7wxl5lmrpclovuz3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/240</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225878</id>
    <revision>
      <id>5728064</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:23:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728064</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4957" sha1="ql5jvn6s10scdulx4ohz7jzvxt2uco3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|220}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|кото|рый}} желалъ бы получить понятіе о томъ, что{{гравис}} дѣлалось тогда въ Петербургскомъ литературномъ мірѣ и въ какихъ условіяхъ являлась критическая дѣятельность Бѣлинскаго, мы всего лучше можемъ указать «Литературныя Воспоминанія» Панаева, который хорошо зналъ кружки, господствовавшіе тогда въ петербургской литературѣ, самъ тогда же сдѣлался поклонникомъ Бѣлинскаго, и съумѣлъ очень наглядно нарисовать и эту литературу, временъ до-Бѣлинскаго, и то впечатлѣніе, какое произвели сочиненія Бѣлинскаго на людей его поколѣнія.

Переписка Бѣлинскаго съ Панаевымъ, которая была въ нашемъ матеріалѣ, подтверждаетъ вообще точность его разсказовъ, написанныхъ долго спустя. Въ этой перепискѣ мы найдемъ и нѣсколько данныхъ для исторіи «Наблюдателя» и вообще послѣдняго времени жизни Бѣлинскаго въ Москвѣ.

Бѣлинскому доставило большое удовольствіе первое письмо Панаева (отъ 29 марта 1838), съ выраженіями сочувствія и готовности быть чѣмъ-нибудь полезнымъ, «по мѣрѣ своихъ способностей»&lt;ref&gt;«Я обязанъ покойному «Телескопу», — писалъ между прочимъ Панаевъ, — знакомствомъ съ вами; тамъ въ бесѣдѣ съ вами я провелъ много пріятныхъ минутъ. Благодарю васъ за эти минуты. Отъ добраго и умнаго А. В. Кольцова узналъ я о переходѣ «Московскаго Наблюдателя» въ ваши руки. Радуюсь за Москву, въ которой будетъ журналъ; еще болѣе радуюсь, что вашъ всегда ''правдивый'' и ''рѣзкій'' голосъ, давно замолкшій, снова раздастся, — а въ эту минуту русской литературѣ онъ необходимѣе, чѣмъ когда либо»…&lt;/ref&gt;.

До тѣхъ поръ Бѣлинскій вообще былъ очень предубѣжденъ противъ петербургской литературы, въ которой, за немногими исключеніями, онъ видѣлъ отсутствіе всякой серьёзности, романтическую напыщенность, нелѣпыя притязанія посредственности, литературную аферу и т. д., и письмо Панаева пріятно удивило его своей искренностью и сочувствіемъ. Онъ отвѣчалъ (отъ 26 апрѣля) выраженіемъ своего удовольствія и своей дружбы.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вы ''одинъ'' доказали мнѣ, что можно быть человѣкомъ и петербуржскимъ литераторомъ» — восклицаетъ онъ въ своей враждѣ къ петербургской литературѣ… «Вѣря моему чувству, я былъ увѣренъ, что и вы любите меня, точно такъ же, какъ былъ увѣренъ, что меня терпѣть не могутъ разные петербуржскіе поэты, прозаики — и знакомые и не знакомые со мною, и даже журналисты, переписывавшіеся со мною… Благодарю, сердечно благодарю васъ за ваше предложеніе — быть мнѣ полезнымъ по журналу. Эта помощь важна для меня. Теперь мнѣ во что бы то ни стало, хоть изъ кожи вылѣзть, а надо постараться не ударить лицомъ въ грязь, и показать, чѣмъ долженъ быть журналъ въ наше время, показать&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ql5jvn6s10scdulx4ohz7jzvxt2uco3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/241</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225879</id>
    <revision>
      <id>5728065</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:24:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728065</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5536" sha1="9az1tqr4sj1y2prkfdp7xo45oskduh7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|221}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;это издателямъ изящныхъ афишъ и издателямъ толстыхъ журналовъ съ афишкою на придачу; но молчаніе — скоро увидите сами и, надѣюсь, заочно погладите по головкѣ. Горе нашей петербургской братьѣ, горе всѣмъ этимъ маленькимъ геніямъ, которые, послѣ смерти Пушкина, напоминаютъ собою слова Гамлета: «отчего маленькіе человѣчки становятся великими, когда великіе переводятся?»… Литература наша теперь хромаетъ, какъ никогда не хромала: самъ Полевой, этотъ богатырь журналистики, самъ онъ только портитъ дѣло, и добросовѣстно вредитъ ему, хуже Сенковскаго.

«Первый № «Наблюдателя» позамедлился отъ разныхъ обстоятельствъ, которыя могли встрѣтиться только при первомъ №; но онъ выйдетъ въ Москвѣ, когда вы будете читать мое письмо; второй уже печатается, третій начнется печатаніемъ завтра».
&lt;/blockquote&gt;

На это или другое письмо было отвѣтомъ новое письмо Панаева (отъ 16 іюля 1838). Приводимъ въ примѣчаніи нѣсколько строкъ этого письма&lt;ref&gt;«Ваше письмо, любезнѣйшій В. Г., совершенно увѣрило меня въ томъ, что мы поняли другъ друга. Крѣпко, крѣпко я жму вашу руку… Я прочелъ ваши ''Литературныя Мечтанія'' (кажется, это былъ первый печатный дебютъ вашъ), во многомъ тогда же не согласился съ вами, но уже полюбилъ васъ искренно и послѣ того не пропускалъ ни одной вашей строчки. Прямота вашего характера, юношеская мощь въ словѣ и — самое важное — это глубокое эстетическое чувство, дарованное вамъ Господомъ Богомъ, поразили меня съ перваго раза. Я подумалъ, прочитавъ вашу критическую элегію: — вотъ человѣкъ, который имѣетъ всѣ элементы для того, чтобы сдѣлаться со временемъ ''критикомъ'', въ полномъ значеніи этого слова. Эта мысленная замѣтка моя съ каждымъ появленіемъ книжки «Телескопа» оправдывалась и наконецъ обратилась въ полное убѣжденіе, когда я прочиталъ статью вашу о ''повѣстяхъ Гоголя''. Благодарю васъ за неизреченное удовольствіе, доставленное мнѣ этою статьею, — Какъ бы я желалъ васъ видѣть дѣйствующимъ въ такомъ журналѣ, который бы имѣлъ ''кредитъ'' въ публикѣ и тысячъ хоть до трехъ подписчиковъ, чтобы слово ваше ударяло молотомъ по мѣдному лбу массы»!.. Ср. «Воспоминанія» въ «Совр.» 1861, февр., стр. 636—638.&lt;/ref&gt;. Панаевъ очень хорошо оцѣнивалъ возникавшую дѣятельность Бѣлинскаго, горячо принималъ къ сердцу его интересы и немало содѣйствовалъ переселенію Бѣлинскаго въ Петербургъ. Бѣлинскій отвѣчалъ длиннымъ письмомъ (отъ 10 августа), которое между прочимъ любопытно подробностями о «Московскомъ Наблюдателѣ».

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вы пишете, — говоритъ Бѣлинскій, — что желали бы видѣть меня издателемъ журнала съ 3.000 подписчиковъ, а я бы охотно помирился и на половинѣ: ''Телеграфъ'' никогда не имѣлъ больше, а между тѣмъ его вліяніе было велико. «Библ. для Чтенія» издается человѣкомъ умнымъ и способнымъ и издается имъ для большинства, и потому очень понятенъ ея успѣхъ. Журналъ съ такимъ направленіемъ, которое я могу дать, всегда будетъ для аристократіи {{перенос|чита|ющей}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9az1tqr4sj1y2prkfdp7xo45oskduh7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/242</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225880</id>
    <revision>
      <id>5728066</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:25:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728066</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5299" sha1="8a0vc6vhg97ddrtybegjuc7eub4p2rc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|222}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|чита|ющей}} публики, а не для толпы, и никогда не можетъ имѣть подобнаго успѣха».
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій хотѣлъ сказать, что для большинства мало интересны отвлеченные вопросы искусства, и мало доступны высокія требованія критики, часто слишкомъ несогласной со вкусами этого большинства.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Но я не знаю, — продолжаетъ Бѣлинскій, — почему бы мнѣ не имѣть 1,500 или около 2,000 подписчиковъ. Но видите ли: для этого нужно объявить программу передъ новымъ годомъ, а не въ мартѣ&lt;ref&gt;Какъ это было съ «Наблюдателемъ», который только весной перешелъ въ руки Степанова.&lt;/ref&gt; или маѣ, и программу ''новаго'' журнала съ ''новымъ'' направленіемъ, потому что воскресить репутацію стараго, и еще такого какъ «Наблюдатель», такъ же трудно, какъ возстановить потерянную репутацію женщины. Сверхъ того, въ Москвѣ издавать журналъ не то, что въ Петербургѣ: въ нашей цензурѣ (московской) царствуетъ совершенный произволъ; вымарываютъ бо{{гравис}}льшею частью ''либеральныя'' мысли, подобныя слѣдующимъ: 2&amp;times;2=4, зимою холодно, а лѣтомъ жарко, въ недѣлѣ 7 дней, а въ году 12 мѣсяцевъ. Но это бы еще ничего — лишь бы не задерживали. VI № могъ бы выдти назадъ тому двѣ недѣли, но 5 листовъ пролежали больше недѣли въ кабинетѣ Г*. Снегиревъ и самъ могъ бы вычеркнуть все, что{{гравис}} ему угодно, но онъ хочетъ казаться предъ издателями добросовѣстнымъ, а передъ начальствомъ исправнымъ, а мы должны терпѣть. Въ 6 № я помѣстилъ переводную статью: «Языческая и христіанская литература IV-го вѣка. Авзоній и св. Паулинъ»: ''языческой'' и ''христіанской,'' и ''святого'' цензоръ нашъ не пропускаетъ: каково вамъ покажется?

«Вы знаете, что владѣлецъ «Наблюдателя» — Н. С. Степановъ; у него есть всѣ средства&lt;ref&gt;Въ этомъ Бѣлинскій ошибался, какъ показали послѣдствія.&lt;/ref&gt;, сверхъ того — хорошая своя типографія. Еслибъ ему позволили объявить себя издателемъ, какъ Смирдину, начать журналъ съ новаго года и въ 12 книжкахъ, какъ «Библ. для Чт.» и «Сынъ Отечества», — то дѣло бы пошло на ладъ. Эти три обстоятельства: объявленіе имени издателя, который по своимъ средствамъ можетъ имѣть право на кредитъ публики, новый планъ журнала и настоящее время для его начала — могли бы дать содержаніе для программы и изъ стараго журнала сдѣлать ''новый''. Конечно, еслибы къ этому еще позволили перемѣнить его названіе — это было бы еще лучше, но на это плоха надежда. Еще лучше, если бы ко всему этому ''мнѣ'' позволили выставить свое имя, какъ редактора, потому что В. П. Андросовъ охотно бы отказался отъ журнала и всѣхъ правъ на него. Но зачѣмъ говорить о невозможномъ. По крайней мѣрѣ мы хотимъ попробовать на счетъ первыхъ трехъ перемѣнъ — имени Степанова, 12 книжекъ и начала съ новаго года. Надо сперва прибѣгнуть къ графу С*. Пока объ этомъ не говорите рѣшительно никому. Я увѣренъ, когда придетъ время,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8a0vc6vhg97ddrtybegjuc7eub4p2rc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/243</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225881</id>
    <revision>
      <id>5728067</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:26:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728067</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5081" sha1="s3h7j4sdfmjvqq4uo0ffrhkj86ncq55" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|223}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;и если вы что можете тутъ сдѣлать чрезъ свои связи и знакомства, то сдѣлаете все».
&lt;/blockquote&gt;

Они мѣнялись извѣстіями о петербургской и московской литературѣ. Панаевъ изображалъ ему дѣятелей «Библіотеки» и литературные нравы, гдѣ на первомъ планѣ и очень безцеремонно ставилось «добываніе деньги», а вопросъ убѣжденія считался ребячествомъ и предразсудкомъ. Панаевъ утѣшается тѣмъ, что есть (въ Петербургѣ) хоть одинъ человѣкъ, «около котораго собираются люди съ предразсудками, т.-е. не соблазняющіеся златымъ тельцомъ и имѣющіе глупость смотрѣть на искусство, какъ на святыню» (?); но еслибы этого человѣка не поддерживалъ «рѣдѣющій остатокъ друзей Пушкина», то и онъ не удержался бы, потому что упомянутая компанія уже замыслила его уничтоженіе… Бѣлинскій съ своей стороны, знакомилъ Панаева съ своими друзьями, работавшими въ «Наблюдателѣ».

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Ваши ''вкусо-вводители,'' — продолжаетъ Бѣлинскій въ томъ же письмѣ, — точно люди добросовѣстные и благонамѣренные — ''они немножко и дерутъ, за то ужъ въ ротъ хмѣльною не берутъ''. Шевыревъ — это Вагнеръ, онъ на лекціи объявилъ, что ''любитъ букву''… Хочу написать исторію русской литературы для нѣмцевъ — пошлю въ Германію къ Аксакову, онъ переведетъ и напечатаетъ. То-то раззадорю нашъ народъ, ужь дамъ же я знать суфлеру Кёнига&lt;ref&gt;Бѣлинскій говоритъ о книжкѣ, вышедшей незадолго передъ тѣмъ: Literarische Bilder aus Russland. Herausgegeben von H. Koenig. Stuttg. u. Tübingen, 1837. Кёнигъ не зналъ по русски и написалъ свою книжку по разсказамъ и письменнымъ сообщеніямъ русскихъ, стоявшихъ болѣе или менѣе близко къ литературѣ, которыхъ онъ зналъ за границей. Главнымъ «суфлеромъ» его былъ Н. А. Мельгуновъ (умершій въ концѣ шестидесятыхъ годовъ). Это былъ человѣкъ очень образованный; въ книжкѣ Кёнига дано должное мѣсто литературной дѣятельности петербургскихъ журналистовъ, какъ Гречъ, Булгаринъ, Сенковскій, которые потомъ и опрокинулись на Кёнига; но Мельгуновъ, отличавшійся потомъ стараніемъ «примирять» враждебныя направленія, и вѣроятно имѣвшій и тогда эту наклонность, могъ не понравиться Бѣлинскому слишкомъ восхвалительнымъ отзывомъ о Шевыревѣ въ книжкѣ Кёнига.&lt;/ref&gt;!

«Я понялъ, о какомъ великомъ драматическомъ геніѣ пишете вы ко мнѣ: этого генія я разгадалъ еще въ 1834 г.&lt;ref&gt;Рѣчь шла о Кукольникѣ. Ср. «Литер. Мечтанія», Сочин., т. I, стр. 128—129.&lt;/ref&gt;. У меня очень вѣренъ инстинктъ въ литературныхъ явленіяхъ: издалека узнаю птицу по полету и рѣдко ошибусь…

«Совершенно согласенъ съ вами на счетъ философскихъ терминовъ, что дѣлать — погорячились… Кланяйтесь отъ меня Николаю Ивановичу Надеждину. Радъ, что вамъ понравился Аксаковъ. Это душа чистая, дѣвственная, и человѣкъ съ дарованіемъ. Когда вы&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>s3h7j4sdfmjvqq4uo0ffrhkj86ncq55</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/244</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225882</id>
    <revision>
      <id>5728068</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:27:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728068</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5338" sha1="jmy6hgqzsxrr1biz27afc6ik7l0ehzz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|224}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;пріѣдете въ Москву, то увидите, что въ ней и еще есть юноши. Какъ жаль, что Ба… живетъ въ деревнѣ! Какъ мнѣ хотѣлось познакомить васъ съ нимъ. Но я познакомлю васъ съ В. Боткинымъ, котораго музыкальныя статейки, вѣроятно, вамъ понравились. Онъ же перевелъ «Донъ-Жуана» Гофмана и передѣлалъ статью «Моцартъ». Еще я познакомлю васъ съ Клюшниковымъ — очень интересный человѣкъ. Элегія въ IV № «Опять оно, опять былое» — его. Стихотвореніе Красова «Не гляди поэту въ очи» не относится ни къ Пушкину и ни къ кому, а его дума относится къ Жуковскому. Понравилась ли вамъ повѣсть въ I №? Она принадлежитъ Кудрявцеву, автору «Катеньки Пылаевой» и «Антонины». Это человѣкъ съ истиннымъ поэтическимъ дарованіемъ и чудеснѣйшею душою. И съ нимъ я познакомлю васъ. Онъ далъ мнѣ еще прекрасную повѣсть «Флейта»… Романъ С-ва разругаю, потому что это мерзость безнравственная — ядъ провинціальной молодежи, которая все читаетъ жадно. Если бы это было только плохое литературное произведеніе, а не гнусное въ нравственномъ смыслѣ, то я уважалъ бы пословицу — de mortuis aut bene aut nihil&lt;ref&gt;Дѣло идетъ о романѣ «Тайна», Степанова, автора «Постоялаго двора». Бѣлинскій ограничился, впрочемъ, нѣсколькими строками неодобрительной рецензіи. «Моск. Набл.» 1838, т. XVIII, кн. 10, стр. 237.&lt;/ref&gt;. Благодарю васъ за обѣщаніе ''разнаго товара'' — жду его съ нетерпѣніемъ — нельзя ли поскорѣе. Харьковскій профессоръ Кронебергъ изъявилъ свое согласіе на участіе. Въ 6 № его статья «Письма»; статья очень невинная, но ужаснувшая нашего цензора. Читали ли вы въ 5 № статью «о музыкѣ»? Такихъ статей немного въ европейскихъ, не только русскихъ журналахъ. Серебрянскій — другъ Кольцова, который и доставилъ мнѣ статью. Представьте себѣ, что этотъ даровитый юноша (Серебр.) умираетъ отъ изнурительной лихорадки. Очень радъ, что вамъ понравилась моя статья о Гамлетѣ. Въ 3 № самая лучшая&lt;ref&gt;Это — третья статья о «Мочаловѣ въ роли Гамлета», соотвѣтствующая Сочин., II, стр. 525—587.&lt;/ref&gt;: я самъ ею доволенъ, хотя она и искажена: Б. [цензоръ Булыгинъ] вымарывалъ слово ''святой'' и ''блаженство'', а на концѣ отрѣзалъ цѣлые поллиста. Напишите, какъ вамъ понравилась моя статья объ «Уголино». Жаль Полевого, но вольно-жъ ему на старости изъ ума выжить. Что тамъ за гадость такую онъ издаетъ. «Библ. для Чт.» во сто разъ лучше: для большинства это превосходный журналъ. Нѣтъ ли слуховъ о Гоголѣ? Какъ я смѣялся, прочтя въ «Прибавленіяхъ», что Гоголь, ''скрѣпя сердце'', рисуетъ своихъ оригиналовъ. ''Во время оно'' я и самъ тоже вралъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Слѣдуютъ разспросы о петербургскихъ писателяхъ — Струговщиковѣ, который, по его словамъ, во сто разъ лучше переводилъ Гёте, чѣмъ Губеръ, искажавшій «Фауста»; о Бернетѣ, и проч. Извѣщаетъ, что весной (т.-е. 1839 года) думаетъ самъ побывать въ Петербургѣ, если будутъ средства.

Въ послѣдующихъ письмахъ (отъ октября 1838 и января 1839)&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jmy6hgqzsxrr1biz27afc6ik7l0ehzz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/245</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225883</id>
    <revision>
      <id>5728070</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:29:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728070</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5301" sha1="h2su22w9uslyi2lrarjucljwdunx5y0" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|225}}}}&lt;/noinclude&gt;Панаевъ опять восхищается «Наблюдателемъ», статьями Бѣлинскаго, стихотворнымъ отдѣломъ, который былъ камнемъ преткновенія для другихъ журналовъ; сообщаетъ новыя свѣдѣнія о нѣкоторыхъ петербургскихъ поэтахъ и прозаикахъ, уже начинавшихъ ненавидѣть Бѣлинскаго за непочтительные отзывы объ ихъ писаніяхъ и т. д. Въ октябрьскомъ письмѣ 1838 онъ извѣщаетъ Бѣлинскаго о предстоящемъ возобновленіи «Отечественныхъ Записокъ», и хотя новая редакція была «не знатная», по его словамъ, но онъ возлагалъ надежды на это изданіе, въ которомъ и самъ думалъ участвовать; не имѣя долго извѣстій отъ Бѣлинскаго, онъ умоляетъ его написать о своихъ дѣлахъ и снова предлагаетъ свои услуги&lt;ref&gt;«Вообще нельзя достаточно возблагодарить васъ за выборъ статей и оригинальныхъ и переводныхъ… Стихотворный отдѣлъ… у васъ очень хорошъ. А ужъ наши петербургскіе поэты, нечего грѣха таить, подгуляли… Понимаю я васъ, совершенно понимаю: о русской литературѣ, въ особенности нашей петербуржской, только и можно выражаться въ формѣ плачевой элегіи! О «Моск. Набл.» наши піиты и прозаики отзываются вообще неблагосклонно и говорятъ: «тамъ такая все гиль, ничего не разберешь! Все о субъектахъ, да объектахъ толкуютъ. Философія съ ума свела!».. Съ каждымъ № «Наблюд.» я привязываюсь къ вамъ болѣе и болѣе» и проч. (11 октября 1838). Въ другомъ письмѣ Панаевъ говоритъ: «Я бы давно прислалъ вамъ кое-что ''своего'', но къ ''вамъ'' мнѣ не хочется прислать какой-нибудь бездѣлки, ибо я слишкомъ уважаю мнѣніе редактора «Наблюд.» Въ альманахахъ иногда по неволѣ, чтобы отвязаться отъ докучливаго издателя, бросишь залежавшуюся дрянь (зрите мой разсказъ въ Альм. Влад. на 1839 годъ), — но къ вамъ, повторяю, это совсѣмъ другое».&lt;/ref&gt;.

Наконецъ, Бѣлинскій отвѣчалъ письмомъ, уже отъ 18 февраля 1839. Оказывалось, что дѣла Бѣлинскаго въ «Наблюдателѣ» были въ самомъ печальномъ положеніи. Къ началу этого года удалось устроить тѣ обстоятельства, о которыхъ Бѣлинскій прежде писалъ Панаеву — выхлопотать для журнала новый планъ, изданіе съ новаго года и въ 12 книжкахъ, назвать имя издателя — типографа Степанова; Бѣлинскій не былъ названъ какъ редакторъ, но его имя печаталось подъ статьями… Несмотря на то, едва начался 1839 годъ, какъ Бѣлинскій находилъ для себя невозможнымъ продолжать. Онъ начинаетъ письмо извиненіемъ, что долго не отвѣчалъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Право, не до писемъ было. Въ письмѣ къ вамъ, мнѣ хотѣлось бы означить опредѣлительно мое журнальное состояніе, — пишетъ онъ къ Панаеву отъ 18 февраля 1839, — но это было невозможнѣе, чѣмъ означить погоду. И теперь пишу къ вамъ коротко, но за то опредѣленно. Вотъ въ чемъ дѣло: ''я не могу издавать'' «''Наблюдателя''». Далеко бы завело меня объясненіе причинъ, и потому вмѣсто всѣхъ этихъ объясненій снова повторяю вамъ — ''я не могу издавать «Наблюдателя» и нахожу себя принужденнымъ нынѣ''&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h2su22w9uslyi2lrarjucljwdunx5y0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/246</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225884</id>
    <revision>
      <id>5728071</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:30:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728071</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5031" sha1="4zxec89uu2lzy1cffpblq4fsd10ryse" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|226}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;''отказаться отъ него''. Но между тѣмъ — мнѣ надо чѣмъ-нибудь жить, чтобъ не умереть съ голоду — въ Москвѣ нечѣмъ мнѣ жить: въ ней, кромѣ любви, дружбы, добросовѣстности, нищеты и подобныхъ тому непитательныхъ блюдъ, ничего не готовится. Мнѣ надо ѣхать въ Питеръ, и чѣмъ скорѣй, тѣмъ лучше. Прибѣгаю къ вашему ко мнѣ расположенію, къ вашей ко мнѣ дружбѣ — похлопочите объ устроеніи моей судьбы»…
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій ожидалъ найти себѣ работу въ двухъ журналахъ Краевскаго, который съ 1839 года началъ издавать «Отечественныя Записки» и, кромѣ того, велъ «Литер. Прибавленія къ Р. Инвалиду». Бѣлинскій предлагалъ взять на себя критическія и библіографическія статьи, — и спрашивалъ, какія могутъ быть условія.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Но главное вотъ въ чемъ, — продолжаетъ Бѣлинскій: — безъ 2,000 мнѣ нельзя даже и пѣшкомъ пройти заставу: около этой суммы на мнѣ самаго важнаго долгу, а сверхъ того, — я хожу, какъ нищій, въ рубищѣ. Кромѣ г. Краевскаго, поговорите и съ другими, сами отъ себя или черезъ кого-нибудь: я продаю себя всѣмъ и каждому отъ Сенковскаго до (тьфу ты гадость какая!) Б-на, — кто больше дастъ, не стѣсняя притомъ моего образа мыслей, выраженія, словомъ — моей литературной совѣсти, которая для меня такъ дорога, что во всемъ Петербургѣ нѣтъ и приблизительной суммы для ея купли. Если дѣло дойдетъ до того, что мнѣ скажутъ: независимость и самобытность убѣжденій или голодная смерть — у меня достанетъ силы скорѣе издохнуть какъ собакѣ, нежели живому отдаться на позорное съѣденіе псамъ…

«…Я готовъ взять на себя даже и черновую работу, корректуру и тому подобное, если только за все это будетъ платиться соразмѣрно трудамъ. Денегъ! денегъ! А работать я могу, если только мнѣ дадутъ ''мою'' работу. И такъ скорѣй отвѣтъ. Главное — чтобы при вашемъ письмѣ получилъ (если кто пожелаетъ взять меня въ работники) ''подробныя условія''».
&lt;/blockquote&gt;

Это письмо достаточно говоритъ, что Бѣлинскій видѣлъ себя въ отчаянномъ положеніи. Панаевъ указываетъ причины тому, что Бѣлинскій отказывался отъ «Наблюдателя» — въ строгости тогдашней цензуры, и также въ размолвкѣ Бѣлинскаго съ его московскими друзьями (лишавшей его ихъ помощи по журналу); но главнѣйшей причиной была неурядица въ самомъ журналѣ: издатель его, Степановъ, разсчитывавшій получать съ него большіе доходы, такъ мало заботился о правильномъ обезпеченіи внѣшней стороны изданія, что не только журналъ сталъ запаздывать, но и редакторъ не могъ существовать на жалкія средства, ему предоставленныя. Мы слышали отъ современника достовѣрнаго, что редакціонный трудъ Бѣлинскаго оплачивался около 80-ти рублей ассигнаціями въ мѣсяцъ (1000 руб. асс. въ годъ); его московскіе друзья, отчасти изъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4zxec89uu2lzy1cffpblq4fsd10ryse</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/247</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225885</id>
    <revision>
      <id>5728072</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:31:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728072</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5097" sha1="nler397k9zvp5ewm8ofqv5v71h9no3j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|227}}}}&lt;/noinclude&gt;интереса къ дѣлу, отчасти ради Бѣлинскаго, работали и совсѣмъ даромъ.

Въ нашемъ матеріалѣ есть письмо къ Панаеву, писанное 22 февраля, но оставшееся видимо не посланнымъ, гдѣ Бѣлинскій повторяетъ свою просьбу о скорѣйшемъ отвѣтѣ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вотъ вамъ и еще письмо, любезнѣйшій И. И., — писалъ Бѣлинскій. — Предметъ его все тотъ же — просьба о скорѣйшемъ рѣшеніи моей участи. Я увѣренъ, что вы, съ своей стороны, сдѣлаете все, что можно, и прошу васъ о скорѣйшемъ отвѣтѣ. Дѣло для меня очень важно. Мнѣ надо переѣхать въ Петербургъ, хоть на годъ, хоть на два, только непремѣнно надо: этого требуютъ и внѣшнія и внутреннія мои обстоятельства. Быть сотрудникомъ журнала или даже и журналовъ и получать за свои труды достаточное вознагражденіе, конечно, не богъ знаетъ какая важность и какая трудность; но дѣло въ двухъ тысячахъ, безъ которыхъ мнѣ невозможно и думать о поѣздкѣ — вотъ въ чемъ трудность и вотъ что меня безпокоитъ. Безъ этого обстоятельства, я давно бы ужъ сѣлъ въ дилижансъ и былъ въ Питерѣ. Вмѣстѣ съ полученіемъ этого письма, вы увидитесь и съ Н. В. Савельевымъ, который, по своему ко мнѣ расположенію и дружбѣ, самъ вызвался хлопотать о моемъ дѣлѣ… Жалѣю только объ одномъ, что не раньше хватился за умъ.

«Трудно оставить мнѣ Москву, гдѣ много милаго любилъ, гдѣ совершилось столько важныхъ переворотовъ и процессовъ моего духа; оставить кругъ, подобнаго которому для меня не будетъ въ жизни. Но судьба этого хочетъ — должно повиноваться. Она иногда даетъ отсрочки, но на своемъ всегда поставитъ. Такъ было и со мною. Я долго отнѣкивался, а теперь вижу, что стѣну лбомъ не прошибешь… Петербургъ представляется мнѣ пустынею безлюдною. Каменскій, Гребенка, Якубовичъ, Тимоѳеевъ, и пр. и пр. Боже мой, что за люди!.. Если бы не вы, я бы скорѣе умеръ, чѣмъ бы поѣхалъ въ Питеръ»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ переходитъ къ литературнымъ предметамъ — говоритъ о переводахъ Струговщикова, о Гёте, о Губерѣ, Владиславлевѣ: это было повторено имъ въ слѣдующемъ (посланномъ) письмѣ къ Панаеву. Прибавимъ изъ письма 22 февраля еще двѣ подробности: одна относится къ Полевому, противъ котораго онъ уже страшно вооруженъ, и которому предназначалъ одно изъ первыхъ нападеній; другая къ его литературнымъ планамъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Если я буду ''крѣпко'' участвовать въ «О. З.», то уговоръ лучше денегъ. Полевой — да не прикоснется къ нему, никто, кромѣ меня! Это моя собственность, собственность по праву. Я, и никто другой, долженъ спихнуть его съ синтеза и анализа и со всего этого хламу пошлыхъ, устарѣлыхъ мнѣньицъ и чувствованьицъ, на которыхъ онъ думаетъ выѣзжать и которыми думаетъ запугать новое поколѣніе. Особенно, если выйдетъ окончаніе его «Аббаддонны» — это мой пиръ — какъ воронъ на падалище спущусь я на&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nler397k9zvp5ewm8ofqv5v71h9no3j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/248</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225886</id>
    <revision>
      <id>5728074</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:32:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728074</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4955" sha1="mgn9s1ry0ual3fh5wf10qfc7fjtcssc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|228}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;это пещичко литературнаго прекраснодушія, и исклюю его и истерзаю его. У меня ужъ готова въ головѣ статья. Люблю и уважаю Полевого, высоко цѣню заслуги его, почитаю его лицомъ историческимъ, но тѣмъ не менѣе постараюсь сказать и доказать, что онъ отсталъ отъ вѣка, не понимаетъ современности и сдѣлался тѣмъ Каченовскимъ, котораго онъ засталъ при своемъ выступленіи на литературное поприще. Ужасное несчастіе пережить самого себя — это все равно, что сойти съ ума.

«Если я переѣду въ Питеръ, то къ тому году хочу издать альманахъ, и потому считаю за вами и за г. Струговщиковымъ нѣсколько переводовъ изъ Гёте. Самъ напишу огромное «обозрѣніе», которое — я увѣренъ въ этомъ — всѣ прочтутъ. Будутъ стихи Красова, Кольцова, —ѳ—, переводы изъ Шекспира, Гёте, Гейне, Рюкерта—Каткова, Аксакова».
&lt;/blockquote&gt;

Повидимому, рѣшеніе Бѣлинскаго испугало Степанова, владѣльца «Наблюдателя; съ удаленіемъ Бѣлинскаго журналъ существовать не могъ. По всей вѣроятности, онъ обѣщалъ вести дѣло иначе и упросилъ Бѣлинскаго продолжать дѣло. Черезъ три дня послѣ приведеннаго сейчасъ письма, 25 февраля, Бѣлинскій проситъ Панаева оставить свои хлопоты.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я остаюсь въ Москвѣ, любезнѣйшій И. И., — писалъ Бѣлинскій, — и потому прошу васъ оставить хлопоты обо мнѣ и извинить меня за ложную тревогу. Различныя затрудненія до такой степени взбѣсили меня, что я твердо рѣшился перебраться въ Питеръ; но дѣло кое-какъ передѣлалось — и я опять москвичъ. Пока не могу много писать къ вамъ: я еще боленъ отъ этихъ передрягъ. Пожмите отъ меня руку г. Струговщикову… Не умѣю благодарить его за присланныя [для «Наблюдателя»] элегіи Гете; нѣсколько времени я обжирался ими; какъ въ волнахъ океана жизни, купался я въ этихъ гекзаметрахъ… Прошу и умоляю г. Струговщикова не оставить меня и впередъ своими трудами».
&lt;/blockquote&gt;

Онъ говоритъ потомъ объ «Отеч. Запискахъ»:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Не стыдно ли К. воскурять ѳиміамы такимъ людямъ, каковы Каменскій, Гребенка и т. п.? Статья Губера о философіи обличаетъ въ своемъ авторѣ ограниченнѣйшаго человѣка, у котораго въ головѣ только посвистываетъ&lt;ref&gt;Гоголевская фраза. Двѣ статьи Губера о философіи (которую, кажется, сочли нужной въ журналѣ — по примѣру москвичей) были помѣщены въ первыхъ книгахъ «Отеч. Зап.» 1839 г.&lt;/ref&gt;. Какая прекрасная повѣсть «Исторія двухъ галошъ», гр. Соллогуба. Чудо! прелесть! сколько душевной теплоты, сколько простоты, вездѣ мысль»…
&lt;/blockquote&gt;

Между тѣмъ Панаевъ, по первому письму Бѣлинскаго, ревностно принялся за хлопоты, и отъ 26 февраля извѣщалъ его, что редакторъ «Отеч. Записокъ» и «Прибавленій къ Инвалиду» готовъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mgn9s1ry0ual3fh5wf10qfc7fjtcssc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/249</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225887</id>
    <revision>
      <id>5728075</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:33:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728075</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4705" sha1="84az55d0ximu4x5lfxz2m9ys9iqjne1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|229}}}}&lt;/noinclude&gt;доставить ему работу по русской библіографіи и театральной критикѣ, что могло приносить отъ 100 до 350 р. асс. въ мѣсяцъ. «Будь я редакторомъ журнала, — замѣчалъ Панаевъ, — я бы вамъ безусловно ввѣрился»… Затѣмъ Панаевъ убѣждалъ Бѣлинскаго, что ему невозможно имѣть дѣла ни съ Сенковскимъ, ни съ кѣмъ-либо еще изъ петербургскихъ журналистовъ: «съ Сенковскимъ — и говорить нечего: онъ всѣхъ подавляетъ своею желѣзною лапою, всѣмъ навязываетъ свои собственныя мнѣнія и никого знать не хочетъ; а подъ ферулою ни его, ни чьею-либо вы вѣрно не захотите быть». Панаевъ извѣщалъ, что нѣкоторые его пріятели готовы ссудить Бѣлинскаго нужными ему деньгами; часть ихъ уже имѣлась на лицо… Но, какъ замѣчено, Бѣлинскій вновь взялся за изданіе «Наблюдателя» и въ 1839 г. вышло еще нѣсколько книжекъ журнала; но уже вскорѣ Бѣлинскій былъ вынужденъ окончательно бросить изданіе, и жалѣлъ, что отказался отъ предложеній Панаева.

Въ апрѣлѣ 1839, Панаевъ пріѣхалъ въ Москву, гдѣ и прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ. Въ это время онъ въ первый разъ свелъ съ Бѣлинскимъ личное знакомство. Въ характерѣ и внѣшней манерѣ Бѣлинскаго уже въ эту пору сложились его особенныя черты, — между прочимъ, воспитанныя жизнью въ тѣсномъ кружкѣ. Панаевъ встрѣтилъ въ немъ человѣка нервически возбужденнаго, недовѣрчиво сдержаннаго съ новыми людьми, но беззавѣтно открытаго, искренняго и увлекающагося съ близкими.

Панаевъ оставилъ много разсказовъ о Бѣлинскомъ. Между прочимъ, онъ подробно и почти всегда вѣрно разсказываетъ о тогдашней жизни Бѣлинскаго, сколько ее видѣлъ, и о московскомъ литературномъ кружкѣ. Онъ зналъ всѣхъ друзей Бѣлинскаго, знакомыхъ, у которыхъ онъ бывалъ. Разсказъ его вездѣ проникнутъ теплой привязанностью къ Бѣлинскому, и, безъ сомнѣнія, долженъ считаться однимъ изъ любопытнѣйшихъ свидѣтельствъ «очевидца», — хотя, правда, авторъ не могъ обойтись безъ того, чтобы не перенести въ изображеніе прошедшаго изъ позднѣйшихъ мыслей, своихъ и вычитанныхъ… Мы возьмемъ только нѣсколько частностей изъ его разсказовъ, отсылая читателя къ самымъ «Воспоминаніямъ»: читатель найдетъ въ нихъ отчасти разъясненіе нѣкоторыхъ случаевъ и раздоровъ въ средѣ кружка, на которыхъ мы не находили удобнымъ останавливаться.

Панаевъ, по его собственному разсказу, произвелъ на Бѣлинскаго непріятное впечатлѣніе своимъ первымъ появленіемъ. Панаевъ, наслушавшись разсказовъ о московскихъ свѣтскихъ обычаяхъ, по пріѣздѣ въ Москву, завелъ себѣ для визитовъ карету четверней, и въ этой каретѣ пріѣхалъ къ Бѣлинскому, жившему въ какомъ-то&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>84az55d0ximu4x5lfxz2m9ys9iqjne1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/250</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225888</id>
    <revision>
      <id>5728076</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:34:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728076</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4552" sha1="ab4y482n7emmq1irerckzbsykbaapj1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|230}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;глухомъ переулкѣ. Когда раздался громъ экипажа, Бѣлинскій съ досадою вскочилъ съ дивана и бросился къ окну. «Такого грома не раздавалось въ этомъ переулкѣ съ самаго его существованія», — говорилъ послѣ Бѣлинскій. Панаевъ поздно увидѣлъ неблагополучный эффектъ четверни — и сконфуженный вошелъ во дворъ и постучался въ низенькую дверь…

«Дверь отворилась, — разсказываетъ Панаевъ, — и передо мною въ дверяхъ стоялъ человѣкъ средняго роста, лѣтъ около 30-ти на видъ, худощавый, блѣдный, съ неправильными, но строгими и умными чертами лица, съ тупымъ носомъ, съ большими сѣрыми, выразительными глазами, съ густыми, бѣлокурыми, но не очень свѣтлыми волосами, падавшими на лобъ, — въ длинномъ сюртукѣ, застегнутомъ накриво.

«Въ выраженіи лица и во всѣхъ его движеніяхъ было что-то нервическое и безпокойное.

«Я сейчасъ догадался, что передо мною самъ Бѣлинскій.

«— Кого вамъ угодно? — спросилъ онъ немного сердитымъ голосомъ, робко взглянувъ на меня. — Виссаріона Григорьевича. Я такой-то (я назвалъ свою фамилію). Голосъ мой дрожалъ. — Пожалуйте сюда… Я очень радъ… — произнесъ Бѣлинскій довольно сухо и съ замѣшательствомъ, и изъ темной маленькой передней повелъ меня въ небольшую комнатку, всю заваленную бумагами и книгами. Мебель этой комнатки состояла изъ небольшого дивана съ износившимся чехломъ, высокой и неуклюжей конторки, подкрашенной подъ красное дерево, и двухъ рѣшетчатыхъ такихъ же стульевъ…

«Послѣдовало нѣсколько минутъ неловкаго молчанія. Бѣлинскій какъ-то жался на своемъ стулѣ. Я преодолѣлъ свою робость и заговорилъ съ нимъ о нашемъ общемъ знакомомъ, поэтѣ Кольцовѣ. Бѣлинскій очень любилъ Кольцова»…

Разговоръ не клеился. Въ другой разъ Бѣлинскій зашелъ къ Панаеву, первое неблагопріятное впечатлѣніе изгладилось, и они вскорѣ сошлись очень коротко. Разсказы Панаева о петербургской литературѣ занимали и забавляли его… Панаевъ познакомился съ Боткинымъ и другими членами кружка. Бѣлинскій въ это время былъ въ разладѣ съ Боткинымъ и Катковымъ, — когда они входили къ Панаеву въ одну дверь, онъ выходилъ въ другую. Его навѣщали только Клюшниковъ (—ѳ—), Кудрявцевъ и К. Аксаковъ. Примиреніе съ упомянутыми друзьями произошло уже лѣтомъ 1839.

Бѣлинскій поселился въ близкомъ сосѣдствѣ Панаева. Они стали видѣться часто, и Бѣлинскій съ каждымъ разомъ становился съ нимъ проще и искреннѣе. Денежныя дѣла его были очень плохи. Бѣлинскій говорилъ, что охотно переѣхалъ бы въ Петербургъ, и&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ab4y482n7emmq1irerckzbsykbaapj1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/251</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225889</id>
    <revision>
      <id>5728077</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:35:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728077</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4652" sha1="csy8q132gxmlec1suzop3obfvdwy16s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|231}}}}&lt;/noinclude&gt;взялъ бы на себя весь критическій отдѣлъ въ »Отеч. Запискахъ», если бы могъ получать за свой трудъ 3000 рублей (асс.). «Неужели же я не стою этой платы? — говорилъ онъ. — А здѣсь я рѣшительно не могу оставаться, мнѣ просто здѣсь грозитъ голодная смерть»…

«Безкорыстнѣе и честнѣе Бѣлинскаго я не встрѣчалъ ни одного человѣка въ литературѣ въ послѣднія двадцать лѣтъ, — говоритъ Панаевъ. — Когда рѣчь заходила о платѣ за трудъ, онъ приходилъ въ крайнее смущеніе, весь вспыхивалъ и сейчасъ же соглашался на всякія предложенія, самыя невыгодныя для себя… Съ деньгами онъ обращался какъ ребенокъ: онъ то экономничалъ, лишалъ себя необходимаго, то вдругъ прорывался и позволялъ себѣ неслыханныя роскоши при своемъ положеніи. Увлеченіе было его натурою, и онъ увлекался даже мелочами».

Панаевъ разсказываетъ, какъ онъ изумился однажды, войдя къ Бѣлинскому и увидѣвъ его бѣдную комнату, уставленную всевозможными цвѣтами. — «У меня, батюшка, страсть къ цвѣтамъ. Я зашелъ сегодня утромъ въ цвѣточный рядъ и соблазнился. Послѣдніе тридцать рублей отдалъ… Завтра ужъ мнѣ формально ѣсть нечего будетъ… И несмотря на это, Бѣлинскій въ это утро былъ веселѣе и одушевленнѣе обыкновеннаго».

Панаевъ вскорѣ хорошо познакомился съ тѣмъ, что дѣлалось въ кружкѣ Бѣлинскаго и въ его журналѣ.

«Къ Бѣлинскому я заходилъ каждое утро, — разсказываетъ Панаевъ. — Онъ очень хандрилъ и жаловался на боль въ груди… Обстоятельства его были въ это время печальныя. Степановъ, издатель «Московскаго Наблюдателя», платилъ ему помѣсячно (да и то неаккуратно) какія-то ничтожныя деньги за редакцію. Бѣлинскій сначала былъ увлеченъ мыслію стать во главѣ журнала, сотрудниками котораго должны были сдѣлаться всѣ его молодые и талантливые друзья… Онъ твердо былъ убѣжденъ, что при ихъ содѣйствіи, соединенномъ съ его кипучей, энергической дѣятельностью, — успѣхъ журнала будетъ несомнѣненъ… Но надежды его не оправдались. Подписка на «Наблюдатель» оказалась незначительной, и при выходѣ пятой книжки всѣ средства издателя уже совершенно были истощены. Причинами этого были: невозможность объявить о томъ, что журналъ переходитъ подъ редакцію Бѣлинскаго; непрактичность и издателя и редактора, пустившихъ очень небольшое число объявленій о преобразованіи журнала, въ которыхъ притомъ глухо и неопредѣленно сказано было о переходѣ «Наблюдателя» отъ Андросова (бывшаго редактора) подъ новую редакцію, и наконецъ, то примирительное направленіе первыхъ книжекъ возобновленнаго «{{перенос|На|блюдателя}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>csy8q132gxmlec1suzop3obfvdwy16s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/252</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225890</id>
    <revision>
      <id>5728078</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:36:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728078</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4679" sha1="jv9dl9zcnfqpf1vcu6x8qrf8skyokdc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|232}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|На|блюдателя}}», — направленіе, которому публика не могла симпатизировать».

Большинство публики, быть можетъ, въ то время и не было особенно требовательно въ этомъ отношеніи: «Отеч. Записки» въ первое время также были примирительны, — но «Наблюдатель» не былъ достаточно занимателенъ для большинства публики, тогда особенно привыкшей къ разнообразію и увеселительному тону «Библіотеки». Бѣлинскій самъ думалъ, что его журналъ долженъ назначаться для «аристократіи читающей публики»; она оказалась слишкомъ малочисленна. Книжки были слишкомъ однообразны; Бѣлинскій и его друзья хотѣли говорить только о томъ, что{{акут}} имъ нравилось и казалось важнымъ: философія искусства, Шекспиръ, Гёте, Гофманъ почти исчерпывали ихъ литературные интересы. Въ журналѣ почти не было русскихъ повѣстей, — кромѣ Кудрявцева. Имена сотрудниковъ, впослѣдствіи очень извѣстныхъ, въ то время никому не были извѣстны. Наконецъ, журналъ не имѣлъ средствъ, что бы выдерживать соперничество съ другими изданіями; напр. «Библіотека» платила авторамъ большой гонорарій, а сотрудники «Наблюдателя» работали изъ любви къ искусству; для привлеченія постороннихъ силъ редакція не имѣла средствъ. Но для извѣстной доли образованныхъ людей могла быть и та причина холодности, которую указываетъ Панаевъ. Люди того же поколѣнія, слоя и образованія, но не связанные предубѣжденіями кружка{{акут}}, какъ Грановскій, Герценъ и проч., самымъ рѣшительнымъ образомъ не раздѣляли направленія «Наблюдателя»…

«Сотрудники видѣли, — продолжаетъ Панаевъ, — что дѣло не ладится, и охладѣли къ журналу. Бѣлинскій… совершенно упалъ духомъ. Между нимъ и нѣкоторыми изъ его друзей произошло недоразумѣніе: — съ однимъ изъ нихъ, Б., Бѣлинскій въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ не видался; Константинъ Аксаковъ начиналъ съ нимъ внутренне расходиться, уже слишкомъ склоняясь къ славянофильству»… Катковъ началъ работать въ «Отеч. Запискахъ».

Къ этому присоединилось совершенное отсутствіе средствъ къ существованію у самого Бѣлинскаго… «Конечно, Бѣлинскій не могъ умереть съ голоду, — замѣчаетъ тотъ же разсказчикъ, — близкіе люди не допустили бы его до этого; но жить благодѣяніями — и еще при сознаніи своей силы и таланта, при увѣренности, что онъ могъ бы пріобрѣтать достаточно своими трудами, — не легко. Всякій дрянной фельетонистъ, съ нѣкоторымъ практическимъ тактомъ, былъ гораздо обезпеченнѣе Бѣлинскаго, живя только однимъ своимъ ремесломъ…

«Черезъ нѣсколько времени послѣ пріѣзда моего въ Москву,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jv9dl9zcnfqpf1vcu6x8qrf8skyokdc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/253</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225891</id>
    <revision>
      <id>5728079</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:37:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728079</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5010" sha1="dcz3srh0ymhn0ign7wyl27mhb28wn8j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|233}}}}&lt;/noinclude&gt;Бѣлинскій уже объявилъ мнѣ, что «Наблюдатель» продолжаться не можетъ. Неуспѣхъ его онъ приписывалъ разнымъ причинамъ, — но онъ въ это время еще не подозрѣвалъ, что въ самомъ направленіи, которое онъ хотѣлъ придать журналу, заключалась невозможность его успѣха.

«Увлекшись толкованіями Бакунина Гегелевой философіи и знаменитою формулою, извлеченною изъ этой философіи, что «все дѣйствительное разумно», — Бѣлинскій проповѣдывалъ о примиреніи въ жизни и искусствѣ… Онъ дошелъ до того (крайности были въ его натурѣ), что всякій общественный протестъ казался ему преступленіемъ, насиліемъ… Онъ съ презрѣніемъ отзывался о французскихъ энциклопедистахъ XVIII-го столѣтія, о критикахъ, не признававшихъ теоріи «искусства для искусства», о писателяхъ, стремившихся къ новой жизни, къ общественному обновленію. Онъ съ особеннымъ негодованіемъ и ожесточеніемъ отзывался о Жоржъ-Зандъ. Искусство составляло для него какой-то высшій, отдѣльный міръ, замкнутый въ самомъ себѣ, занимающійся только вѣчными истинами и не имѣвшій никакой связи съ нашими житейскими дрязгами и мелочами, съ тѣмъ низшимъ міромъ, въ которомъ мы вращаемся. Истинными художниками почиталъ онъ только тѣхъ, которые творили ''безсознательно''. Къ такимъ причислялись Гомеръ, Шекспиръ и Гете… Шиллеръ не подходилъ къ этому воззрѣнію, и Бѣлинскій, нѣкогда восторгавшійся имъ, охлаждался къ нему по мѣрѣ проникновенія своей новой теоріей. Въ Шиллерѣ не находилъ онъ того спокойствія, которое было непремѣннымъ условіемъ свободнаго творчества… Пушкинъ, къ великому впрочемъ сожалѣнію Бѣлинскаго и его друзей, также не совсѣмъ подходилъ подъ ихъ теорію, — въ немъ не отыскивался элементъ примиренія, и потому стихотворенія Клюшникова, въ которыхъ ясно выражался этотъ элементъ, были признаваемы хотя уступающими Пушкину по обработкѣ и формѣ, но несравненно болѣе глубокими по мысли&lt;ref&gt;Нѣсколько далѣе Панаевъ замѣчаетъ тоже и о Лермонтовѣ. «Лермонтовъ съ своимъ демоническимъ и байроническимъ направленіемъ никакъ не покорялся этому новому воззрѣнію. Бѣлинскаго это ужасно мучило… Онъ видѣлъ, что начинающій поэтъ обнаруживаетъ громадныя поэтическія силы; каждое новое его стихотвореніе въ «Отеч. Записк.» приводило Бѣлинскаго въ экстазъ, — а между тѣмъ въ этихъ стихотвореніяхъ ''примиренія'' не было и тѣни! Лермонтова оправдывали, впрочемъ, тѣмъ, что онъ молодъ, что онъ только начинаетъ, нѣсколько успокоивались тѣмъ, что онъ владѣетъ всѣми данными для того, чтобы сдѣлаться со временемъ полнымъ, великимъ художникомъ и достигнуть вѣнца творчества — художественнаго спокойствія и объективности»…&lt;/ref&gt;…

«Свѣтлый взглядъ Бѣлинскаго затуманивался болѣе и болѣе;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dcz3srh0ymhn0ign7wyl27mhb28wn8j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/254</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225892</id>
    <revision>
      <id>5728080</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:38:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728080</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4657" sha1="3gt25p5ebjzofk3qp6iv2qclyhz3r5g" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|234}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;врожденное ему эстетическое чувство подавлялось неумолимой теоріей; Бѣлинскій незамѣтно запутывался въ ея сѣтяхъ, которыя еще скрѣплялъ Бакунинъ. Его свободной, въ высшей степени гуманной природѣ тяжело, неловко, тѣсно и душно было такое рабское подчиненіе философскимъ формуламъ, въ которыхъ еще тревожно путался самъ Бакунинъ.

«Къ этому присоединились еще — неудача «Наблюдателя», долги, размолвки съ пріятелями. Я засталъ Бѣлинскаго (въ апрѣлѣ 1839) въ напряженномъ лихорадочномъ состояніи, которое я не могъ не замѣтить, но приписывалъ это только его стѣсненному положенію»…

Выходъ изъ этого положенія Бѣлинскій нашелъ уже въ Петербургѣ.

{{---|5em}}

Когда Бѣлинскій окончательно бросилъ «Наблюдателя», съ этимъ прекратились главныя, а можетъ быть тогда и единственныя средства его къ существованію. На учительскомъ мѣстѣ въ межевомъ институтѣ онъ остался, кажется, не долго; онъ давалъ частные уроки, напр. у Л-выхъ&lt;ref&gt;Въ домѣ Л-выхъ Бѣлинскій въ первый разъ познакомился съ П. Я. Чаадаевымъ (онъ говоритъ объ этомъ въ письмѣ 10 сент. 1838). Въ письмахъ его мы не встрѣчали ни отзывовъ о личности Чаадаева, ни упоминанія о знаменитой статьѣ въ «Телескопѣ». Только въ письмѣ 12 октября 1838 есть такая замѣтка: «Въ 8 № «Наблюдателя», въ статьѣ «Петровскій театръ» (см. ч. XVII, стр. 554; Сочин. II, стр. 613), у меня есть выходка противъ людей, которые во французскомъ языкѣ не уступаютъ французамъ, а русской орѳографіи не знаютъ. Чаадаевъ принялъ ее на свой счетъ и взбѣсился. Теперь самому стыдно стало.»
{{pb}}
Повидимому, они не были близки, и Чаадаевъ не производилъ на Бѣлинскаго того впечатлѣнія, какое онъ производилъ на Герцена. И это было бы понятно: въ тогдашнемъ настроеніи Бѣлинскаго, отрицательная точка зрѣнія Чаадаева могла вовсе не интересовать его.&lt;/ref&gt;; но повидимому, эти занятія были ему слишкомъ не по характеру, и онъ не могъ надолго ихъ выдерживать.

Ему нужна была работа литературная; онъ искалъ ея въ петербургскихъ изданіяхъ, и еще изъ Москвы началъ писать для «Отеч. Записокъ» и «Литературныхъ Прибавленій».

Панаевъ разсказываетъ, что издатель этихъ журналовъ сначала не былъ расположенъ принять сотрудничество Бѣлинскаго. У него былъ свой критикъ, Межевичъ, нѣкогда работавшій отчасти въ «Молвѣ» и «Телескопѣ», и выписанный имъ въ Петербургъ. Но Межевичъ (котораго Бѣлинскій очень зналъ и считалъ человѣкомъ безталаннымъ) повидимому скоро сталъ и самому редактору казаться неспособнымъ къ предположенной для него роли, и Бѣлинскій&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3gt25p5ebjzofk3qp6iv2qclyhz3r5g</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/255</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225893</id>
    <revision>
      <id>5728081</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:39:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728081</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5123" sha1="3pnro89wx0njeu63p5kvou53sm3aei8" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|235}}}}&lt;/noinclude&gt;являлся человѣкомъ необходимымъ. Панаевъ, по его словамъ, въ каждомъ письмѣ къ издателю «Отеч. Зап.», говорилъ что-нибудь о кружкѣ Бѣлинскаго, и, наконецъ, написалъ ему, что Бѣлинскій предлагаетъ свое сотрудничество, что недурно было бы перепечатать въ «Отеч. Зап.» статью Бѣлинскаго о «Сынѣ Отечества» Полевого, что, наконецъ, онъ предлагаетъ статью о Менцелѣ. На это былъ полученъ утвердительный отвѣтъ — сотрудничество Бѣлинскаго принималось съ радостью&lt;ref&gt;Письмо Краевскаго къ Панаеву, 20 іюня 1839. Подробности этого дѣла, съ комментаріями Панаева, см. въ самыхъ «Воспоминаніяхъ», «Соврем.» 1861, № 2, стр. 651, 655.&lt;/ref&gt;. Это письмо, по словамъ Панаева, произвело на Бѣлинскаго очень благопріятное впечатлѣніе. Онъ повеселѣлъ. Перемѣна жизни улыбалась ему. Къ іюлю 1839 переселеніе Бѣлинскаго въ Петербургъ было рѣшено.

Отъ 5 іюля Бѣлинскій пишетъ къ редактору «Отеч. Записокъ» и «Литер. Прибавленій». Онъ заявляетъ готовность работать въ обоихъ журналахъ, обѣщаетъ статью о Менцелѣ, о «Горѣ отъ ума», и «похвальное слово» своему «другу» Полевому. Денежныя условія своей работы онъ вполнѣ предоставлялъ самому редактору, въ увѣренности, что послѣдній «не поставитъ его ниже другихъ» и «будетъ руководствоваться однажды принятымъ имъ правиломъ по этому предмету».

Приготовляя большія статьи, Бѣлинскій началъ писать и разборы для «Отеч. Записокъ» и «Литер. Прибавленій». Въ Москвѣ уже были сотрудники этихъ изданій. Отчеты о книгахъ, выходившихъ въ Москвѣ, доставлялъ А. Д. Галаховъ, раздѣлявшій этотъ трудъ съ Катковымъ. Теперь Бѣлинскій также взялся за эту работу, и такимъ образомъ сотрудничество Бѣлинскаго въ двухъ упомянутыхъ изданіяхъ началось со второй половины 1839 года&lt;ref name=&quot;p235&quot;&gt;Новыя выходящія въ Москвѣ книги Галаховъ собиралъ разъ или два въ мѣсяцъ, и дѣлилъ ихъ на три доли по числу сотрудниковъ. Каждый писалъ частію въ «Отеч. Записки», частію въ «Литер. Прибавленія», чередуясь такъ, чтобы писавшій въ одно изданіе о книгѣ, могъ не писать о ней въ другое. Реестры книгъ, составлявшіеся на этотъ случай А. Д. Галаховымъ, сохранились у него, и между прочимъ помогли отыскать статьи Бѣлинскаго для новѣйшаго изданія его сочиненій. «Литер. Прибавленія» 1839 издавались еженедѣльно, и дѣлились на два полугодія или тома. Сотрудничество Бѣлинскаго началось со 2-го полугодія; первые библіографическіе отчеты его начинаются съ № 6 «Новѣйшій дѣтскій Робинзонъ» и проч. Соч. Бѣл., 2-е изд., т. III, стр. 139 и списокъ книгъ, отзывы о которыхъ не вошли въ изданіе, стр. 657) и кончаются по литературной хроникѣ нумеромъ 21, отчетомъ о книгѣ «Наказанное преступленіе», а по театральной лѣтописи № 10, о бенефисѣ Орловой (Соч. III, 155). Послѣ того, въ № 21, 24 и 26 идутъ отчеты о представленіяхъ на Александринскомъ театрѣ, подъ за&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3pnro89wx0njeu63p5kvou53sm3aei8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/256</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225894</id>
    <revision>
      <id>5728082</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:40:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728082</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4817" sha1="10xyfd9kka5fodq1ukilalgrlfwmaap" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|236}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Въ письмѣ отъ 19 августа къ редактору «Отеч. Записокъ» Бѣлинскій опять говоритъ о предположенныхъ работахъ (статьи: «Менцель» и «Горе отъ ума») и извѣщаетъ о своихъ сборахъ въ Петербургъ, куда онъ думалъ пріѣхать въ концѣ октября съ Панаевымъ. Онъ дѣлаетъ свои замѣчанія и объ «Отеч. Запискахъ», которыя вообще ему нравились: онъ очень хвалитъ статью Каткова о русскихъ народныхъ пѣсняхъ, — эта статья казалась ему не совсѣмъ удовлетворительной по формѣ и растянутой, но очень богатой по содержанію&lt;ref&gt;«Пѣсни рус. народа, Сахарова» — двѣ критическія, не подписанныя статьи въ 6—7 книгахъ «От. Записокъ» 1839.&lt;/ref&gt;.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Панъ Халявскій [извѣстная въ свое время повѣсть Основьяненка, напечатанная тогда въ «Отеч. Зап.»] для перваго чтенія потѣшенъ и забавенъ, но при второмъ чтеніи съ него немного тошнитъ. Это не творчество, а штучная работа, сборъ анекдотовъ… Впрочемъ, для журнала «Халявскій» — кладъ, онъ найдетъ себѣ больше читателей и хвалителей, чѣмъ ''творческія'' произведенія Гоголя.

«Бога ради,… восклицаетъ дальше Бѣлинскій: — какими судьбами попала въ «Отеч. Записки» гнусная статья пошляка, педанта и школяра Давыдова?.. Извините за откровенность, но во мнѣ кровь заговорила. «Отеч. Зап.» журналъ теперь единственный въ Россіи по внутреннему достоинству: зачѣмъ же пятнать его такими нечистотами&lt;ref&gt;Статья «О возможности эстетической критики», И. И. Давыдова, «От. Зап.» 1839, т. IV, стр. 153—162.&lt;/ref&gt;. Что моя статья о Полевомъ? Боюсь, что не пропущена: Благодарю васъ за перепечатку моей статьи изъ «Наблюдателя»: — еще въ первый разъ меня будетъ читать большая публика».
&lt;/blockquote&gt;

Черезъ нѣсколько дней (24 августа) Бѣлинскій писалъ снова къ редактору «Отеч. Записокъ», посылалъ ему тетрадь рецензій и опять говоритъ о журналѣ, который ему все больше нравится:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Теперь перелистываю 8 № «О. З.» Повѣсти Корфа боюсь, а прочту. Стихотвореніе Лермонтова «Три Пальмы» чудесно, божественно. Боже мой! Какой роскошный талантъ! Право, въ немъ таится что-то великое. Переводъ Аксакова изъ «Фауста» на ''этотъ'' разъ прекрасенъ. Пѣсни народныя интересны. Современная библіографическая хроника ''вся'', отъ первой до послѣдней страницы, жива и интересна. Ученыя и по части искусствъ статьи, смѣсь — все это возбуждаетъ живѣйшее любопытство однимъ уже оглавленіемъ. Славный №! Славный вашъ журналъ, дай ему Богъ здоровья! № 8 «О. З.» и 6 № «С. О.» («Сына Отечества», Полевого) — Боже мой, какая чудовищная разница».&lt;ref follow=&quot;p235&quot;&gt;главіемъ: «Изъ письма москвича» (Соч., III, 168—204), написанные уже въ Петербургѣ.&lt;/ref&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>10xyfd9kka5fodq1ukilalgrlfwmaap</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/257</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225895</id>
    <revision>
      <id>5728083</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:41:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728083</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5293" sha1="szojaxzrgky7re36armxzo0ihw7mp0j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|237}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Бѣлинскій былъ исполненъ благими ожиданіями: журналъ, въ который онъ вступалъ, ему нравился; онъ былъ увѣренъ, что какъ нельзя лучше поладитъ и съ самой редакціей&lt;ref&gt;Въ обоихъ письмахъ отъ августа онъ спрашиваетъ, что{{акут}} дѣлается съ его статьей о Полевомъ. «Трепещу за участь моей статьи о Полевомъ. Я писалъ ее долго и съ задоромъ, одна переписка замучила меня: досадно будетъ, если не пропустятъ, или слишкомъ исказятъ». Онъ проситъ тотчасъ извѣстить его о судьбѣ этой статьи.&lt;/ref&gt;…

Отъ того же 19 августа онъ писалъ Панаеву, въ казанскую деревню, длинное письмо, гдѣ разсказывалъ о своихъ дѣлахъ, которыя опять были въ крайнемъ разстройствѣ, — къ безденежью присоединилась болѣзнь. Онъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ Панаева: «признаюсь, почему-то и съ Москвою мнѣ ужъ поскорѣе хотѣлось бы раздѣлаться».

Приводимъ изъ этого письма подробности о томъ, что{{гравис}} дѣлалось внутри кружка{{гравис}} — тамъ все шло еще въ прежнемъ направленіи:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я помирился съ Боткинымъ и К., между нами все опять по прежнему, какъ будто ничего не было. Да, все по прежнему, кромѣ прежнихъ пошлостей. Сперва я сошелся съ Боткинымъ и безъ всякихъ объясненій, прекраснодушныхъ и экстатическихъ выходокъ и порывовъ, но благоразумно, хладнокровно, хотя и тепло, а слѣд. и ''дѣйствительно''. Теперь вижу ясно, что ссора была необходима, какъ бываетъ необходима гроза для очищенія воздуха: эта ссора уничтожила бездну прошлаго въ нашихъ отношеніяхъ. Причины ссоры нѣсколько вамъ извѣстныя, были только предлогомъ, а истинныя и внутреннія причины только теперь обозначались и стали ясны. Боткинъ много былъ виноватъ передо мною, но и я въ этомъ случаѣ не уступлю ему… Я радъ безъ памяти, что наши дрязги кончились, и что вы таки увидите ''насъ'' такъ, какъ хотѣли, и думали увидѣть насъ, когда отправлялись изъ Питера въ Москву.

«К. Аксаковъ со мной какъ нельзя лучше. Его участіе ко мнѣ иногда трогаетъ меня до слезъ. Не возможно быть расположеннѣе и деликатнѣе, какъ онъ со мною. Славный, чудный человѣкъ! Но молодъ такъ, что даже К. годится ему въ дѣдушки. Въ немъ есть все — и сила, и энергія и глубокость духа, но въ немъ есть одинъ недостатокъ, который меня глубоко огорчаетъ. Это — не прекраснодушіе, которое пройдетъ съ лѣтами, но какой-то ''китайскій'' элементъ, который примѣшался къ прекраснымъ элементамъ его духа. Коли онъ во что засядетъ, такъ, во-первыхъ, засядетъ по уши, а во-вторыхъ — во сто лѣтъ не вытащите вы его и за уши изъ того ощущеньица или того понятьица, которое отъ праздности забредетъ въ его, впрочемъ, необыкновенно умную голову. Вотъ и теперь сидитъ онъ въ глупой мысли, что Гёте (далеко кулику до Петрова дня!) выше Шекспира. Но пока онъ сидѣлъ да посиживалъ въ этой мысли, если только нелѣпость можно назвать мыслію, случилось происшествіе, отъ котораго на лицѣ Аксакова совершилось&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>szojaxzrgky7re36armxzo0ihw7mp0j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/258</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225896</id>
    <revision>
      <id>5728084</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:42:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728084</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5561" sha1="55x94pe5azze5755oizswfg04fbnwkc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|238}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;страшное {{Lang|fr|aplatissement}}, ибо это происшествіе накормило его грязью, какъ говорятъ безмозглые персіяне. Грязь эту раздѣлили съ нимъ Ба… и Боткинъ.

Еще давно, прошлою осенью, узнавши нѣчто изъ содержанія 2-й части «Фауста», я съ свойственной мнѣ откровенностію и громогласностію провозгласилъ, что оная 2-я ч. не поэзія, а сухая, мертвая, гнилая символистика и аллегорика. Сперва на меня смотрѣли какъ на богохульника, а потомъ какъ на безумца, который вретъ что ему взбредетъ въ праздную голову. ''Новое'' поколѣніе гегелистовъ основало журналъ въ {{Lang|fr|pendant}} къ берлинскому {{Lang|de|Jahrbücher}}, основанному Гегелемъ — {{Lang|de|Hallische Jahrbücher}}, и въ этомъ журналѣ появилась статья нѣкоего ''гегелиста'' Фишера&lt;ref&gt;Фишеръ, какъ авторитетный эстетикъ, названъ и въ упомянутомъ выше предисловіи къ переводу Рётшера въ «Наблюдателѣ».&lt;/ref&gt; о Гёте, въ которой онъ доказываетъ, что 2-я часть «Фауста» мертвая, пошлая символистика, а не поэзія, но что 1-я ч. — великое произведеніе, хотя и въ ней есть непонятныя, а потому и непоэтическія мѣста, ибо (это же самое говорилъ и ''я'') поэзія доступна непосредственному эстетическому чувству и отнюдь не требуется для уразумѣнія художественныхъ произведеній посвященія въ таинства философіи, и что все непонятное въ ней принадлежитъ къ области символизма и аллегоріи. Фишеръ разбираетъ всѣ разборы «Фауста» и нещадно издѣвается надъ ними; достается отъ него и ''первому'' поколѣнію гегелистовъ, которые, говоритъ, ослѣпленные яркимъ свѣтомъ гегелевой философіи, пустились сгоряча все подводить подъ нее, и во 2-й ч. «Фауста» особенно мнили видѣть полное осуществленіе системы Гегеля въ сферѣ искусства. Больше всѣхъ срѣзался Марбахъ, который, въ своей дѣйствительно прекрасной ''популярной'' книгѣ, напоролъ о 2-й ч. «Фауста» такой дичи, что Боткинъ прекрасно переведшій изъ нея большой отрывокъ, ничего не понялъ, и когда хотѣлъ помѣстить этотъ отрывокъ въ «Наблюдателѣ», то принужденъ былъ вычеркнуть большую часть того, что сказано тамъ о 2-й ч. «Фауста», которую Марбахъ называетъ «книгою съ семью печатями» для непосвященныхъ. Каково срѣзались ребята-то? И каковъ я молодецъ!..

«Въ этомъ же {{Lang|de|Hallische Jahrbücher}} есть статья о Данте, въ которой доказывается, что сей мужъ совсѣмъ не поэтъ, а его {{Lang|it|Divina Comedia}} — просто символистика. Я тоже и давно думалъ и говорилъ, ну и послѣ этого вы еще не станете на колѣни передъ моимъ эстетическимъ геніемъ?..

«…Да, славное дитя Константинъ (Аксаковъ); жаль только, что движенія въ немъ маловато. Я и теперь почти каждый день разсчитываюсь съ какимъ-нибудь своимъ прежнимъ убѣжденіемъ и постукиваю его, а прежде такъ у меня — что ни день, то новое убѣжденіе. Вотъ ужъ не въ моей натурѣ засѣсть въ какое-нибудь узенькое опредѣленьице и блаженствовать въ немъ. Кстати, послѣ статей о 2-й части «Фауста» и Данте, я сталъ еще упрямѣе, и теперь мнѣ пусть лучше и не говорятъ о драмахъ Шиллера: я давно уже узналъ, что онѣ слабоваты. Пушкинъ меня съ ума сводитъ.&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>55x94pe5azze5755oizswfg04fbnwkc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/259</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225897</id>
    <revision>
      <id>5728086</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:43:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728086</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4428" sha1="c5wpfkplks8vw5856nb3137tw8bx2vy" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|239}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;Какой великій геній, какая поэтическая натура! Да, онъ не могъ по своей натурѣ написать ничего въ родѣ 2-й части «Фауста». Я обѣщалъ Владиславлеву въ альманахъ статью о «Каменномъ гостѣ» въ формѣ письма къ другу. Хочется попытаться на нѣчто похожее на философскую критику {{Lang|fr|à Іа}} Ретшеръ. У меня теперь три бога искусства, отъ которыхъ я почти каждый день неистовствую и свирѣпствую: Гомеръ, Шекспиръ и Пушкинъ…

«Въ «Литер. Прибавленіяхъ» перепечатана моя статья о Полевомъ, а новая еще не напечатана».
&lt;/blockquote&gt;

Панаевъ воротился изъ деревни въ Москву осенью. По словамъ его, онъ также нашелъ, что недоразумѣнія между друзьями прекратились; но, судя по письмамъ, съ которыми мы познакомимся далѣе, только по переѣздѣ Бѣлинскаго въ Петербургъ между ними вполнѣ возстановилась прежняя тѣсная дружеская связь.

По словамъ Панаева, вопросъ о переѣздѣ Бѣлинскаго въ Петербургъ былъ рѣшенъ такимъ образомъ. Бѣлинскій принялъ условія Краевскаго: послѣдній долженъ былъ выслать ему къ осени незначительную сумму на уплату долговъ и на отъѣздъ, и обязался платить ему 3500 р. асс. въ годъ, съ тѣмъ, чтобы Бѣлинскій принялъ на себя весь критическій и библіографическій отдѣлъ «Отеч. Записокъ».

Съ Бѣлинскимъ въ «Отеч. Записки» окончательно перешелъ весь кружокъ московскихъ друзей. Катковъ еще раньше началъ работать въ этомъ журналѣ; теперь сталъ посылать свои статьи Боткинъ; К. Аксаковъ печаталъ свои стихотворенія; тамъ же явились Клюшниковъ, Красовъ, Кетчеръ, наконецъ и Бакунинъ.

«Бѣлинскаго я засталъ (по возвращеніи въ Москву въ октябрѣ) — пишетъ Панаевъ — въ очень хорошемъ расположеніи духа… Близость отъѣзда изъ Москвы и предстоящая перемѣна жизни оживляла его. Изъ всѣхъ друзей его только одинъ Константинъ Аксаковъ смотрѣлъ на него съ грустью, сожалѣніемъ и отчасти съ досадою. Онъ не понималъ, какъ москвичъ можетъ равнодушно оставлять Москву»…

{{---|5em}}

Незадолго передъ отъѣздомъ, Бѣлинскій получилъ вѣсти отъ Кольцова, которому писалъ о своемъ намѣреніи переселиться въ Петербургъ. Къ сожалѣнію, и здѣсь мы не имѣемъ писемъ Бѣлинскаго, на которыя отвѣчалъ Кольцовъ.

Въ письмѣ отъ 28 сентября 1839, Кольцовъ винится, что долго не писалъ къ Бѣлинскому, и особенно, что не отвѣчалъ на его письмо: «и какое! — вмигъ хотѣлъ, по прочтеніи его, переселиться къ вамъ весь»; но дѣла, опротивѣвшія ему до послѣдней степени,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>c5wpfkplks8vw5856nb3137tw8bx2vy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/260</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225898</id>
    <revision>
      <id>5728087</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:44:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728087</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4804" sha1="5z18qd6r58tlazy4zn1i6eo7okl7v4s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|230}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;не давали ему вздохнуть. «Да, В. Г., вы совершеннѣйшій колдунъ», говоритъ онъ, желая сказать, что Бѣлинскій угадалъ его душевное состояніе и далъ ему то, въ чемъ онъ именно нуждался. Передъ этимъ временемъ умеръ другъ Кольцова, Серебрянскій, съ которымъ они «вмѣстѣ росли, вмѣстѣ читали Шекспира, думали, спорили»; смерть Серебрянскаго порвала стремленія, мечты, надежды, которыя питали они вмѣстѣ, лишила Кольцова единственнаго друга, котораго онъ имѣлъ подлѣ себя. «Вотъ почему онѣмѣлъ я было совсѣмъ, и всему хотѣлъ сказать прощай, если бы не вы, я все бы потерялъ навсегда… Не поддержите вы меня въ Москвѣ, и я бы ни одной строки не состряпалъ. Но я все сомнѣвался, захотите ли вы меня держать на помочахъ, или нѣтъ; сами знаете, вѣдь объ этомъ нельзя ни умолить, ни упросить, когда душѣ не хочется… И вотъ ваше письмо меня совершенно обрадовало. Здѣсь вы пророчески узнали мою потребность, чего я ждалъ отъ васъ долго молча. И, слава Богу, дождался наконецъ. Я весь вашъ, весь и навсегда»…

Очевидно, что письма Бѣлинскаго, вызывавшія эти порывы чувства, должны были заключать въ себѣ много любви и увлекающаго убѣжденія… Бѣлинскій между прочимъ писалъ ему о своихъ дѣлахъ, о прекращеніи «Моск. Наблюдателя», о предстоящемъ переѣздѣ своемъ въ Петербургъ. Кольцовъ этимъ послѣднимъ извѣстіемъ очень доволенъ; онъ «радъ до смерти», что Бѣлинскій сошелся съ Панаевымъ, знакомымъ Кольцову еще по Петербургу, радъ, что они будутъ работать въ новомъ журналѣ… Затѣмъ онъ разсуждаетъ о Петербургѣ: «Въ Петербургъ вы ѣдете — не только это хорошо, но вамъ нужно тамъ быть. Пусть онъ, на первый разъ, васъ не очень ласково приметъ, пусть многіе будутъ смотрѣть на васъ презрительно, пусть многіе будутъ говорить и то, и се — Богъ съ ними; ничего не сдѣлаютъ… Пусть отуманятъ утро, а оно все-таки разведрится опять, и солнышко засвѣтитъ въ немъ роскошнѣй прежняго… Они бы рады сдѣлать и больше, да вы не дадитесь. И самый Петербургь, Эрмитажъ, Нева и море стоятъ любопытства; затѣмъ нужно бы и путешествіе — въ Германію и въ Италію»… Кольцовъ радъ и не радъ смерти «Наблюдателя»: первое потому, что онъ слишкомъ мучилъ Бѣлинскаго; второе — «потому что В. П. (Боткинъ), кажется, могъ бы здѣсь поступить иначе», т.-е. поддержать журналъ. Ему жаль, наконецъ, что онъ уже не найдетъ въ Москвѣ Бѣлинскаго: «пріѣду, васъ не найду, и скучно будетъ мнѣ въ ней жить; а къ вамъ-то и рвалась душа моя. Но отъ всей души дай Богъ вамъ добрый путь на дѣло доброе и великое».

Говоря въ томъ же письмѣ о своихъ стихотвореніяхъ, о томъ, что намѣренъ прислать непремѣнно нѣсколько пьесъ въ альманахъ,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5z18qd6r58tlazy4zn1i6eo7okl7v4s</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728088</id>
      <parentid>5728087</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T14:45:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728088</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4804" sha1="ql6vpjl5mrfq7kje1zdmzdtk56cfi9h" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|240}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;не давали ему вздохнуть. «Да, В. Г., вы совершеннѣйшій колдунъ», говоритъ онъ, желая сказать, что Бѣлинскій угадалъ его душевное состояніе и далъ ему то, въ чемъ онъ именно нуждался. Передъ этимъ временемъ умеръ другъ Кольцова, Серебрянскій, съ которымъ они «вмѣстѣ росли, вмѣстѣ читали Шекспира, думали, спорили»; смерть Серебрянскаго порвала стремленія, мечты, надежды, которыя питали они вмѣстѣ, лишила Кольцова единственнаго друга, котораго онъ имѣлъ подлѣ себя. «Вотъ почему онѣмѣлъ я было совсѣмъ, и всему хотѣлъ сказать прощай, если бы не вы, я все бы потерялъ навсегда… Не поддержите вы меня въ Москвѣ, и я бы ни одной строки не состряпалъ. Но я все сомнѣвался, захотите ли вы меня держать на помочахъ, или нѣтъ; сами знаете, вѣдь объ этомъ нельзя ни умолить, ни упросить, когда душѣ не хочется… И вотъ ваше письмо меня совершенно обрадовало. Здѣсь вы пророчески узнали мою потребность, чего я ждалъ отъ васъ долго молча. И, слава Богу, дождался наконецъ. Я весь вашъ, весь и навсегда»…

Очевидно, что письма Бѣлинскаго, вызывавшія эти порывы чувства, должны были заключать въ себѣ много любви и увлекающаго убѣжденія… Бѣлинскій между прочимъ писалъ ему о своихъ дѣлахъ, о прекращеніи «Моск. Наблюдателя», о предстоящемъ переѣздѣ своемъ въ Петербургъ. Кольцовъ этимъ послѣднимъ извѣстіемъ очень доволенъ; онъ «радъ до смерти», что Бѣлинскій сошелся съ Панаевымъ, знакомымъ Кольцову еще по Петербургу, радъ, что они будутъ работать въ новомъ журналѣ… Затѣмъ онъ разсуждаетъ о Петербургѣ: «Въ Петербургъ вы ѣдете — не только это хорошо, но вамъ нужно тамъ быть. Пусть онъ, на первый разъ, васъ не очень ласково приметъ, пусть многіе будутъ смотрѣть на васъ презрительно, пусть многіе будутъ говорить и то, и се — Богъ съ ними; ничего не сдѣлаютъ… Пусть отуманятъ утро, а оно все-таки разведрится опять, и солнышко засвѣтитъ въ немъ роскошнѣй прежняго… Они бы рады сдѣлать и больше, да вы не дадитесь. И самый Петербургь, Эрмитажъ, Нева и море стоятъ любопытства; затѣмъ нужно бы и путешествіе — въ Германію и въ Италію»… Кольцовъ радъ и не радъ смерти «Наблюдателя»: первое потому, что онъ слишкомъ мучилъ Бѣлинскаго; второе — «потому что В. П. (Боткинъ), кажется, могъ бы здѣсь поступить иначе», т.-е. поддержать журналъ. Ему жаль, наконецъ, что онъ уже не найдетъ въ Москвѣ Бѣлинскаго: «пріѣду, васъ не найду, и скучно будетъ мнѣ въ ней жить; а къ вамъ-то и рвалась душа моя. Но отъ всей души дай Богъ вамъ добрый путь на дѣло доброе и великое».

Говоря въ томъ же письмѣ о своихъ стихотвореніяхъ, о томъ, что намѣренъ прислать непремѣнно нѣсколько пьесъ въ альманахъ,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ql6vpjl5mrfq7kje1zdmzdtk56cfi9h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/261</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225899</id>
    <revision>
      <id>5728089</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:45:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728089</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4366" sha1="slm95t4n28vywo6uue12tvv5oc0x3kn" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|241}}}}&lt;/noinclude&gt;который Бѣлинскій (какъ выше упомянуто въ одномъ изъ писемъ къ Панаеву) собирался въ это время издать, Кольцовъ дѣлаетъ признаніе, которое даетъ любопытную и трогательную черту его личнаго и поэтическаго характера… «Скоро пришлю. И ужъ кой-что хочется написать; а если угодно вамъ спросить, почему мало, — трудно отвѣчать, и отвѣтъ смѣшной&lt;ref&gt;Т.-е. другимъ онъ, пожалуй, покажется смѣшнымъ.&lt;/ref&gt;: не потому, что некогда, что дѣла мои были дурны, что я былъ все разстроенъ; но вся причина — эта суша&lt;ref&gt;Засуха.&lt;/ref&gt;, это безвременье нашего края, настоящій и будущій голодъ. Все это какъ-то ужасно имѣло нынѣшнее лѣто на меня большое вліяніе, или потому, что мой бытъ и выгоды тѣсно связаны съ внѣшней природой всего народа. Куда ни глянешь — вездѣ унылыя лица; поля, горѣлыя степи наводятъ на душу унынье и печаль, и душа не въ состояніи ничего ни мыслить, ни думать. Какая рѣзкая перемѣна во всемъ! Напримѣръ: и теперь поютъ русскія пѣсни тѣ же люди, что пѣли прежде, тѣ же пѣсни, такъ же поютъ, напѣвъ одинъ, — а какая въ нихъ, — не говоря уже грусть, онѣ всѣ грустны, — а какая болѣзнь, слабость… Разгульная энергія, сила, могучесть будто въ нихъ никогда не бывали. Я думаю, въ той же душѣ, на томъ же инструментѣ, на которомъ народъ выражался широко и сильно, при другихъ обстоятельствахъ можетъ выражаться слабо и бездушно&lt;ref&gt;Безжизненно, вяло.&lt;/ref&gt;. Особенно въ пѣснѣ это замѣтно. Въ ней, кромѣ ея собственной души, есть еще душа народа въ его настоящемъ моментѣ жизни».

Кольцовъ послалъ Бѣлинскому стихотворенія своего друга Серебрянскаго, котораго считалъ и талантливымъ поэтомъ, — чего вовсе не думалъ Бѣлинскій: «Нетерпѣливо жду услышать о стихахъ Серебрянскаго. Ужели онъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ плохой поэтъ». Рядомъ съ этимъ, онъ недоумѣваетъ, почему Бѣлинскій восхвалялъ «Флейту» Кудрявцева, о которой точно также недоумѣвалъ и Станкевичъ. «Да разскажите, Бога ради, почему ''Флейта'' хороша; два раза читалъ, не понялъ; а хорошаго не понимать весьма худо». Самъ Бѣлинскій только послѣ увидѣлъ, что эта повѣсть дѣйствительно не такое совершенство, какъ ему казалось.

Мы возвратимся дальше къ этой перепискѣ. Кольцовъ еще разъ увидѣлся съ Бѣлинскимъ уже въ Петербургѣ.

{{---|7em}}

Наконецъ, послѣднія извѣстія о жизни Бѣлинскаго въ средѣ московскаго кружка{{гравис}} и объ его внутренней исторіи, мы находимъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>slm95t4n28vywo6uue12tvv5oc0x3kn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/262</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225900</id>
    <revision>
      <id>5728090</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:46:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728090</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4683" sha1="mllsbngkk5dguqyflbhftgykglaicrq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|242}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;въ нѣсколькихъ письмахъ Бѣлинскаго къ отсутствовавшему другу и учителю.

Бѣлинскій уже больше не видалъ Станкевича. Изъ ихъ переписки (съ отъѣзда послѣдняго) намъ извѣстны только два отрывочныя письма Станкевича (касающіяся его тогдашней сердечной исторіи), и четыре письма къ нему Бѣлинскаго, съ октября 1838 до сентября 1839. Послѣднее письмо, очень длинное, не имѣетъ окончанія.

Письмо отъ октября 1838 г. посвящено печальной обязанности. Бѣлинскій извѣщаетъ Станкевича о смерти особы, которая была одно время предметомъ увлеченія Станкевича; потомъ, когда съ его стороны чувство охладѣло, а съ другой стороны сохранялось, эти отношенія, усложнившіяся позже еще болѣе, оставались для Станкевича тягостнымъ испытаніемъ, и, по мнѣнію друзей кружка{{акут}}, заключали въ себѣ какъ бы извѣстный упрекъ. Самъ Бѣлинскій былъ преисполненъ восторженнымъ поклоненіемъ этой дѣвушкѣ, и ея смерть (въ августѣ 1838 г.), кромѣ этого письма къ Станкевичу, внушила ему еще письмо къ одному изъ друзей, проникнутое глубоко возбужденнымъ чувствомъ и поэтической скорбью. Въ письмѣ къ Станкевичу, Бѣлинскій исполняетъ «тяжелый долгъ», потому что «кромѣ его, этого сдѣлать некому», — т.-е. никто изъ друзей не зналъ этихъ отношеній такъ близко, какъ Бѣлинскій, хотя всѣ знали, что для Станкевича это извѣстіе будетъ слишкомъ тяжело.

Личныя отношенія Бѣлинскаго къ Станкевичу нѣсколько спутались въ то время, когда они видѣлись въ послѣдній разъ. Бѣлинскій былъ въ мрачномъ и тяжеломъ «распаденіи», когда Станкевичъ уѣзжалъ за-границу. Бѣлинскій, по его словамъ, холодно простился съ нимъ, за что послѣ строго осудилъ себя, и, начиная теперь письмо къ нему, прежде всего объясняетъ свое собственное состояніе (къ концу 1838). …«Я былъ въ себѣ, въ своихъ личныхъ интересахъ, своихъ радостяхъ, своихъ страданіяхъ, я пережилъ великую эпоху моей жизни, получилъ отъ судьбы самый важный урокъ»… Бѣлинскій винитъ себя, что становился въ фальшивое положеніе относительно Станкевича — осуждалъ его, брался его поучать; и приписываетъ это чуждому вліянію, отъ котораго теперь освободился: «это обыкновенное слѣдствіе добровольнаго отреченія отъ своей сущности, своей самостоятельности, по причинѣ разныхъ философскихъ вліяній. Кто пляшетъ подъ чужую дудку, тотъ всегда дуракъ. Прости, братъ, — это послѣдняя глупость». Онъ сообщаетъ Станкевичу о своемъ окончательномъ разрывѣ съ тѣмъ другомъ, который былъ въ эти послѣдніе годы его главнѣйшимъ руководителемъ въ философіи: Бѣлинскій открываетъ теперь, что ихъ дружба&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mllsbngkk5dguqyflbhftgykglaicrq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/263</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225901</id>
    <revision>
      <id>5728091</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:47:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728091</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5213" sha1="dso4dhwhll202ort8fbusoy09emn1b4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|243}}}}&lt;/noinclude&gt;«была призракъ, потому что не выработалась изъ жизни, а вышла изъ отвлеченныхъ понятій объ ''общемъ''». Въ себѣ самомъ, онъ указываетъ великую перемѣну: «я, наконецъ, понялъ, что{{акут}} ты называешь (и такъ давно называлъ) ''простотою'' и ''нормальностію''». Станкевичъ, по его словамъ, былъ идеаленъ такъ же, какъ и они всѣ, но всегда носилъ сознаніе пошлой идеальности и живую потребность выхода въ простую нормальную дѣйствительность, — Бѣлинскій (какъ онъ думалъ) приходилъ къ этому только теперь.

Получивъ отвѣтъ Станкевича, Бѣлинскій, 8 ноября 1838, снова пишетъ ему. Письмо любопытно новыми выраженіями того настроенія, въ какомъ онъ теперь находился. Станкевичъ сообщалъ ему, что печаль о смерти упомянутой особы раздѣлилъ съ нимъ и Вердеръ, тотъ берлинскій профессоръ, съ которымъ Станкевичъ изучалъ тогда философію Гегеля и съ которымъ былъ въ очень дружескихъ отношеніяхъ. Самъ Вердеръ былъ идеалистъ въ томъ же разумно-примирительномъ и чувствительномъ родѣ, какъ московскіе друзья, — для нихъ онъ былъ авторитетъ, — и сочувствіе съ его стороны тѣмъ больше произвело впечатлѣнія на Бѣлинскаго:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Если бы ты зналъ, какъ подѣйствовали на меня слова Вердера, переданныя тобою въ письмѣ. Какъ глубоко понялъ я ихъ! Новый свѣтъ, новое откровеніе озарило меня при чтеніи ихъ. Вотъ ''такую'' философію я уважаю, хоть и никогда философомъ не буду. Она не отрицаетъ мистическихъ вѣрованій сердца, но разумомъ оправдываетъ ихъ, она не превращаетъ жизни въ сухое понятіе, въ мертвый скелетъ. Меня напугали философіею, во имя ея меня хотѣли увѣрить, что я пошлякъ, ничтожный человѣкъ, потому только, что моя кровь горяча, а сердце требуетъ любви и сочувствія. И я повѣрилъ добродушно. Но… (теперь)… я узналъ, что или философія вздоръ, или ее не понимаютъ. Разумѣется, философія отстояла себя въ душѣ моей, а нѣкоторые авторитеты шлепнулись&lt;ref&gt;Бѣлинскій разумѣетъ авторитеты кружка{{гравис}} (особенно Бакунина), которымъ до своихъ споровъ о «простотѣ» и «дѣйствительности» онъ вполнѣ подчинялся.&lt;/ref&gt;. Теперь дышу свободнѣе. Слова Вердера озарили меня еще больше и еще болѣе утвердили мою вѣру въ философію. Какой это долженъ быть человѣкъ! И какъ много должно значить его участіе къ тебѣ! «Въ ея письмахъ&lt;ref&gt;Т.-е. въ письмахъ упомянутой особы къ Станкевичу, который теперь, вѣроятно, говорилъ о нихъ Вердеру.&lt;/ref&gt;, — говорилъ онъ, — вѣялъ ему духъ другой жизни»; — не умѣю объяснить тебѣ, что{{гравис}} вѣетъ мнѣ въ этихъ словахъ: тутъ и мысль глубокая, и музыка, и поэтическій образъ. Есть же на свѣтѣ такіе люди, которые однимъ выраженіемъ умѣютъ передать весь благоухающій букетъ своей непосредственности, всю сущность свою. Вердеръ для меня теперь не понятіе, но живой образъ… Чудный, святой человѣкъ! О, если-бы я узналъ еще, что онъ съ грустцою&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dso4dhwhll202ort8fbusoy09emn1b4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/264</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225902</id>
    <revision>
      <id>5728092</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:49:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728092</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5050" sha1="2u2hcb1q4acigb2pf0ove6fm9f5g45f" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|244}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;отъ какихъ-нибудь воспоминаній, сердечныхъ мистерій, что міръ Божій хотя и такъ хорошъ для него, что онъ не находитъ въ немъ ничего, что{{акут}} бы требовало его поправки, а между тѣмъ ''собственно для себя'' желалъ бы поправить что-нибудь, въ то же время сознавая разумную необходимость всего и такъ, какъ оно есть… Прекраснодушіе! Но къ чему философскія маски: — будь всякій тѣмъ, что{{гравис}} есть»…
&lt;/blockquote&gt;

Любопытно наблюдать, здѣсь, и во многихъ другихъ случаяхъ, какъ въ пору наибольшей «примирительности», наибольшихъ стараній отыскать и утвердить полное согласіе дѣйствительности съ разумомъ, у Бѣлинскаго тѣмъ не менѣе проходитъ черта совсѣмъ иного рода, въ которой можно уже угадывать позднѣйшій его выходъ изъ этой точки зрѣнія. Онъ вѣритъ въ разумную дѣйствительность, но ему все-таки нужны какія-то оговорки, изъ которыхъ видно, что его непосредственное чувство возставало въ немъ противъ философскихъ отвлеченностей. Бѣлинскій и здѣсь говоритъ опять о своемъ освобожденіи отъ идеальности; считаетъ, что съ весны 1838 г. «пробудился къ новой жизни», рѣшилъ, что онъ — «самъ по себѣ»; но очевидно, что онъ и теперь остается въ самой явной «идеальности», что «простота» и настоящая «дѣйствительность» еще далеки отъ него: онъ все еще чего-то ищетъ.

Слѣдуетъ разсказъ объ его тогдашнемъ разрывѣ съ Бакунинымъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Съ Мишелемъ я разстался. Чудесный человѣкъ, глубокая, самобытная, львиная природа — этого у него нельзя отнять; но его претензіи… дѣлаютъ невозможнымъ дружбу съ нимъ. Онъ любитъ идеи, а не людей, хочетъ властвовать своимъ авторитетомъ, а не любить. Съ весны я пробудился для новой жизни, рѣшилъ, что каковъ бы я ни былъ, но я — ''самъ по себѣ'', что ругать себя и кланяться другимъ на свой счетъ — глупо и смѣшно, что у всякаго свое призваніе, своя дорога въ жизни и пр. Ему это крайне не понравилось, и онъ съ удивленіемъ увидѣлъ, что во мнѣ самостоятельность, сила, и что на мнѣ верхомъ ѣздить опасно — сшибу, да еще копытомъ лягну. Началась борьба — перепискою. Онъ былъ израненъ, выслушалъ горькія истины, выраженныя энергическимъ языкомъ. Примирился. Послѣ этого-то я былъ въ Прямухинѣ&lt;ref&gt;Во второй разъ: это было лѣтомъ, кажется въ іюлѣ 1838.&lt;/ref&gt;. Послѣ опять война. Онъ опять съ миромъ, а я пишу ему, что прекраснодушныя и идеальныя комедіи мнѣ надоѣли. Споръ о простотѣ игралъ тутъ важную роль. Я ему говорилъ, что о Богѣ, объ искусствѣ можно разсуждать съ философской точки зрѣнія, но о достоинствѣ холодной телятины должно говорить просто. Онъ мнѣ отвѣтилъ, что бунтъ противъ идеальности есть бунтъ противъ Бога, что я погибаю, дѣлаюсь добрымъ малымъ въ смыслѣ bon vivant et bon camarade и пр. А я&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2u2hcb1q4acigb2pf0ove6fm9f5g45f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/265</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225903</id>
    <revision>
      <id>5728093</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:50:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728093</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4872" sha1="77t7ivh2a46mi9ulr8pbne7vzu01jsw" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|245}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;только хочу бросить претензіи быть великимъ человѣкомъ, а хочу со всѣми быть какъ всѣ. Но это тебѣ непонятно. Я изложу тебѣ подробно всю кампанію, пришлю даже планы сраженій. Ты услышишь чудеса. Пока скажу немножко»…
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій разсказываетъ, что даже въ томъ женскомъ молодомъ кругу, который увлекалъ ихъ идеальной женственностью, прежняя поэтическая непосредственность смѣнилась отвлеченными толкованіями.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Да, Николай, простое, живое чувство, задушевность, преданность человѣческимъ интересамъ ''тамъ'' уже не много значатъ и мало цѣнятся: ''тамъ'' требуютъ мысли, знанія и вздыхаютъ о мысли и знаніи, безъ которыхъ (для нихъ!!!) нѣтъ любви, нѣтъ жизни. Я Мишенькѣ все и росписалъ откровенно и энергически; онъ взбѣсился и прислалъ мнѣ въ отвѣтъ анаѳему, я не струсилъ и повелъ дѣло такъ, что онъ растерялся, сталъ противорѣчить себѣ и просить мира. Дѣйствительность вытанцевалась&lt;ref&gt;Гоголевское выраженіе.&lt;/ref&gt; и колотитъ его нещадно. Ото всѣхъ, даже отъ Петра Клюшникова, онъ услышалъ тоже, что{{акут}} отъ меня. Богъ съ нимъ. А я тебѣ все подробно изложу, ты вѣдь любишь прочесть иногда что-нибудь забавное. Это будетъ поэма, въ которой побивается Улиссъ самымъ нехитрымъ (но здоровымъ) витяземъ».
&lt;/blockquote&gt;

Представленія объ искусствѣ продолжали развиваться. Въ томъ же письмѣ находимъ слѣдующее замѣчаніе:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Помнишь ли, Н., мои дикіе вопли противъ скульптуры и вообще греческаго искусства? Порадуйся — я поумнѣлъ. Новый свѣтъ озарилъ меня, и греки предстали мнѣ въ лучезарномъ блескѣ, какъ народъ, который больше евреевъ имѣетъ права на названіе божьяго народа. Скульптура для меня теперь — божественное искусство. Съ Шиллеромъ я совсѣмъ разссорился. Богъ съ нимъ — потѣшился онъ надо мною, а теперь я не подъ закономъ, а подъ благодатію. Женщинъ его очень не жалую. Вообще, какъ поэтъ — онъ потерялъ для меня всякое значеніе. Можетъ быть, тутъ проявляется дикость моей натуры, — такъ и быть: буду самъ по себѣ».
&lt;/blockquote&gt;

Онъ проситъ благодарить Грановскаго за письмо. Грановскій писалъ ему, что, быть можетъ, пришлетъ что-нибудь для «Наблюдателя». Бѣлинскій былъ бы чрезвычайно радъ этому: «ужъ то-то бы поклонился ему!» Въ концѣ онъ выписываетъ Станкевичу новое стихотвореніе Кольцова: «Жарко въ небѣ солнце лѣтнее». Кромѣ того, прилагалось письмо Бакунина&lt;ref&gt;Его нѣтъ въ нашемъ матеріалѣ.&lt;/ref&gt;: «теперь онъ пишетъ къ тебѣ уже не свысока, а очень скромно».

Такъ стояли теперь отношенія друзей. Въ отсутствіе Станкевича теоретическіе вопросы приняли, какъ видимъ, такой {{перенос|харак|теръ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>77t7ivh2a46mi9ulr8pbne7vzu01jsw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/266</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225904</id>
    <revision>
      <id>5728094</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:52:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728094</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5069" sha1="nb34qxamfngembn7m1pvuwy3cv1myrs" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|246}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|харак|теръ}} и направленіе, что Бѣлинскій опасался, и не безъ основанія, что они будутъ непонятны Станкевичу безъ подробныхъ объясненій; Бѣлинскій и собирался дать ихъ въ особомъ длинномъ письмѣ, которое хотѣлъ писать исподоволь. Въ этомъ новомъ «моментѣ», Бакунинъ даже смотрѣлъ свысока на Станкевича, — противъ чего Бѣлинскій возставалъ самымъ рѣшительнымъ образомъ; несомнѣнно, наконецъ, что послѣднее примирительное направленіе московскаго кружка{{гравис}}, и особенно Бѣлинскаго, выросло совсѣмъ независимо отъ Станкевича, — который, какъ дальше увидимъ, не раздѣлялъ тогдашнихъ мнѣній Бѣлинскаго. Относительно личныхъ споровъ, Станкевичъ еще въ началѣ 1838 упрекалъ московскихъ друзей, что они «бабствуютъ»…

Слѣдуетъ письмо отъ 19 апрѣля 1839. Это все еще не было то длинное письмо, которое Бѣлинскій собирался писать Станкевичу. Бѣлинскій винится, что такъ долго не писалъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Но не приписывай этого (Боже сохрани!) моей къ тебѣ холодности (чорта ли хорошаго было бы во мнѣ, еслибы я охолодѣлъ къ тебѣ?), даже не приписывай и лѣности, хотя она тутъ немного и виновата. Дѣло въ томъ, что въ каждомъ моемъ ''большомъ'' письмѣ мнѣ хочется познакомить тебя и съ моимъ настоящимъ моментомъ и съ обстоятельствами, бывшими его источникомъ и слѣдствіями; но я теперь мчусь на почтовыхъ по дорогѣ (пока все еще по проселочной) жизни, и настоящій мой моментъ едва ли продолжается мѣсяцъ. Перейдя же въ другое состояніе духа, я уже не сержусь на прежнее (какъ это всегда бывало со мною прежде), потому что понимаю его необходимость, и еще потому, что я становлюсь все менѣе и менѣе неистовъ. Процессы моего духа всегда осуществляются въ жизни и отражаются въ обстоятельствахъ, бо{{гравис}}льшею частію потрясающихъ и ужасныхъ. Напримѣръ, недавно (мѣсяца два назадъ) со мною повторилась-было твоя исторія&lt;ref&gt;Бѣлинскій понимаетъ здѣсь ту сердечную исторію Станкевича, о которой было выше упомянуто.&lt;/ref&gt;, да такъ, что я хватился за голову, боясь — ужъ не сошелъ ли я съ ума, и подходилъ безпрестанно къ зеркалу, чтобы посмотрѣть, не посѣдѣли ли мои волосы. Слава Богу, все кончилось хорошо, и я за глупую фантазію поплатился только мѣсяцами двумя глупостей и пошлостей, да недѣлями двумя-тремя адскихъ мукъ»…
&lt;/blockquote&gt;

«Глупая фантазія», подробно разсказанная Бѣлинскимъ въ другомъ мѣстѣ, еще разъ привела его въ крайнюю экзальтацію. Это было опять увлеченіе, въ сущности неглубокое, какъ и самъ Бѣлинскій скоро убѣдился, но въ первую пору показавшееся ему настоящей «любовью», въ томъ мистическомъ смыслѣ, какъ тогда понималъ ее кружокъ. На бѣду, Бѣлинскому пришлось встрѣтить соперника въ одномъ изъ новыхъ друзей, и это соперничество, {{перенос|по|влекшее}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nb34qxamfngembn7m1pvuwy3cv1myrs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/267</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225905</id>
    <revision>
      <id>5728095</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:53:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728095</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5325" sha1="3a0806w8srcidcuxshf96h100qwyj8c" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|247}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|по|влекшее}} за собой и другія столкновенія въ самомъ кружкѣ, произвело цѣлую запутанную исторію, навлекшую Бѣлинскому не мало тревогъ. Любовь не состоялась; дружба подверглась очень трудному испытанію.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Въ послѣднемъ письмѣ моемъ я обѣщалъ тебѣ описать подробно всю мою ссору съ Бакунинымъ. Я было и думалъ приняться за него, но каково было мое изумленіе, когда, взявшись за перо, увидѣлъ, что ссоры не было, что я не знаю, что{{гравис}} я ссорился и за что{{гравис}} сердился на этого человѣка. Все дѣло было въ томъ, что у насъ никогда не было дружбы, потому что природы наши враждебно противоположны. «Ты стремишься къ высокому — и я стремлюсь къ высокому — будемъ же друзьями» — вотъ начало нашей дружбы… Время есть повѣрка всѣхъ склонностей, всѣхъ чувствъ, всѣхъ связей — дѣйствительность стала вытанцовываться, и мы принялись грызться, а когда перегрызлись, то увидѣли, что совсѣмъ не изъ чего было грызться, и какъ умные люди, теперь разошлись мирно, съ уваженіемъ другъ къ другу. Въ Бакунинѣ много дурныхъ сторонъ: дружба простила бы его за нихъ, но я не былъ его другомъ, и потому теперь считаю себя въ правѣ говорить только о хорошихъ его сторонахъ, которыхъ онъ тоже очень не чуждъ. Изъ остальныхъ друзей, одинъ, на котораго я больше всѣхъ полагался, потому что болѣе всѣхъ любилъ его, поступилъ со мною предательски, но такъ какъ онъ это сдѣлалъ по слабости характера, то и я простилъ его въ душѣ моей… Изъ старыхъ друзей, только добрый, благородный, любящій Аксаковъ все такъ же хорошъ со мною, какъ и прежде. Онъ давно уже сталъ выходить изъ призрачнаго міра Гофмана и Шиллера, знакомится съ дѣйствительностію, и въ числѣ многихъ причинъ, особенно обязанъ этому здоровой и нормальной поэзіи Гёте. Изъ новыхъ меня особенно интересуетъ Кудрявцевъ…

«Да, братъ, — продолжаетъ онъ, — наконецъ, пришлось разсчитаться за всякую ложь — и въ любви, и въ дружбѣ. Діалектика жизни довела до сознанія многихъ истинъ, казавшихся прежде неразрѣшимыми. Я теперь понимаю, что{{гравис}} такое любовь и что такое дружба: то и другое есть воспринятіе въ себя однимъ существомъ другого существа, вслѣдствіе необъяснимаго мистическаго сродства ихъ натуръ. То и другое дается человѣку Богомъ, и если человѣкъ, наскучивши ждать, вздумаетъ взять это самъ, то жестоко срѣжется».
&lt;/blockquote&gt;

Но при всемъ разочарованіи Бѣлинскій, по его словамъ, тѣмъ больше вѣритъ въ любовь и дружбу и цѣнитъ эти два великія чувства, — несмотря на все, ему живется теперь лучше. «Я ужасаюсь моей прошлой жизни, такъ хорошо тебѣ извѣстной, сравнивая ее съ нынѣшнею», и въ особенности онъ радуется расширенію своего пониманія изящнаго:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Больше всего даетъ мнѣ счастія и внутренней жизни расширеніе моей способности воспріемлемости изящнаго. Пушкинъ предсталъ мнѣ въ новомъ свѣтѣ, какъ одинъ изъ міровыхъ исполиновъ&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3a0806w8srcidcuxshf96h100qwyj8c</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/268</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225906</id>
    <revision>
      <id>5728096</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:53:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728096</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4981" sha1="is179ihr91gs2j46s685vrxbd50hrta" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|248}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;искусства, какъ Гомеръ, Шекспиръ и Гёте. Тебѣ, знающему только его «Цыганъ», «Полтаву» и «Онѣгина», но не знающему его посмертныхъ сочиненій, можетъ показаться мое мнѣніе страннымъ, экзальтированнымъ. Иліада, переведенная Гнѣдичемъ, для меня есть второй источникъ такого наслажденія, отъ силы котораго я иногда изнемогаю въ какомъ-то сладостномъ мученіи. О грекахъ (разумѣется, древнихъ) не могу думать безъ слезъ на глазахъ. Мнѣ доступна и сфера религіи, но болѣе родная мнѣ сфера — искусство, и хорошій гипсовый снимокъ съ Венеры Медицейской сто{{акут}}итъ въ глазахъ моихъ больше того глупаго счастья, котораго я нѣкогда искалъ въ рѣшеніи нравственныхъ вопросовъ. Боже мой, какая это была ужасная жизнь! Нравственная точка зрѣнія погубила-было для меня весь цвѣтъ жизни, всю ея поэзію и прелесть.

«Что ты, какъ ты? Скоро ли увижу, обойму я тебя? То-то бы поразсказалъ я тебѣ о твоемъ Виссаріонѣ неистовомъ! То-то бы посмѣялся ты! То-то бы послушалъ я тебя! О, еслибы ты опять сталъ жить въ Москвѣ и мы, разрозненные птенцы, безъ матери, снова слетѣлись бы въ родимое гнѣздо! Скоро-ли, скажи».
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій при этомъ письмѣ послалъ Станкевичу листки изъ «Наблюдателя», чтобы дать понятіе о журналѣ, и повѣсть «Флейту», отъ которой въ то время онъ былъ въ восторгѣ. Все это посылалось «вмѣсто длиннаго письма», давно предположеннаго.

Но наконецъ Бѣлинскій написалъ и длинное письмо, которое писалось съ 29 сентября до 8 октября 1839, а можетъ быть и дальше — потому что окончанія его мы не имѣемъ, — и которое могло бы дѣйствительно составить цѣлую брошюру.

Письмо было вызвано письмомъ Станкевича и пріѣздомъ въ Москву Грановскаго, который привезъ о Станкевичѣ живые разсказы очевидца и друга и встрѣченъ былъ Бѣлинскимъ съ величайшей симпатіей. Бѣлинскій съ большимъ чувствомъ обращается къ Станкевичу; онъ опять долго не писалъ къ нему, но причиною молчанія были новыя треволненія въ его внутренней жизни: онъ осуждалъ-было себя за свое молчаніе, ему показалось-было, что онъ пересталъ любить Станкевича, но вскорѣ онъ успокоился отъ своего «прекраснодушнаго» опасенія… «Я понялъ, что у всякаго человѣка своя жизнь и свои личные интересы, а я, сверхъ того, во все это время находился въ ужасныхъ внутреннихъ передѣлкахъ, въ мучительныхъ процессахъ выходя изъ дѣтства въ мужество, со всѣми переругался, былъ истерзанъ, исколесованъ такъ, что на душѣ моей не осталось ни одной цѣлой струны, ни одного здороваго мѣста». Бѣлинскій думаетъ, что можетъ безъ самолюбія сказать, что изъ этого экзамена жизни онъ выходитъ съ честью, — тѣмъ не менѣе повтореніе «экзаменовъ» не говорило о спокойномъ установившемся развитіи…&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>is179ihr91gs2j46s685vrxbd50hrta</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/269</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225907</id>
    <revision>
      <id>5728097</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:55:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728097</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5088" sha1="c977cw9u3uaufvetvwou1vfc3deeudb" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|249}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Бѣлинскій въ это время завязалъ свое первое знакомство съ Грановскимъ. Станкевичъ, въ письмѣ своемъ, знакомя съ нимъ Бѣлинскаго, высказывалъ опасеніе, что они не сойдутся — опасеніе довольно основательное, потому что въ самомъ дѣлѣ это были натуры слишкомъ различныя, и впослѣдствіи это различіе успѣло выразиться. Бѣлинскій разувѣряетъ его, хотя самъ тотчасъ замѣчаетъ разницу характеровъ и еще больше разницу понятій по крайней мѣрѣ въ предметахъ поэтическаго вкуса; Бѣлинскій тутъ же, со студенчески-безцеремонной шутливостью, которая была въ обычаѣ кружка{{акут}}, говоритъ о нѣкоторыхъ мнѣніяхъ Грановскаго, приводившихъ его въ ужасъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Способъ, какимъ ты рекомендуешь мнѣ Грановскаго, заставилъ меня смѣяться до слезъ: ароматъ твоей милой, непостижимо чудной непосредственности такъ и вѣялъ вокругъ меня. Портретъ Гра{{опечатка2|новнов|нов}}скаго вѣренъ какъ не{{опечатка2|з|л}}ьзя больше&lt;ref&gt;Къ сожалѣнію, въ числѣ писемъ Станкевича къ Бѣлинскому, у насъ находившихся, этого письма не было.&lt;/ref&gt;, — пишетъ Бѣлинскій: — ты великій живописецъ! Но опасеніе, что мы не сойдемся, которое невольно высказывается въ твоихъ словахъ, оказалось совершенно ложнымъ: мы сошлись какъ нельзя лучше и ближе, и безъ всякихъ прекраснодушныхъ восторговъ и натяжекъ, а совершенно свободно. Грановскій есть первый и единственный человѣкъ, котораго я полюбилъ отъ всей души, несмотря на то, что сферы нашей дѣйствительности, наши убѣжденія (самыя кровныя) — діаметрально противоположны, такъ что — бѣлое для него, черно для меня и наоборотъ… Да, это одинъ изъ тѣхъ людей, съ которыми мнѣ всегда и тепло и свѣтло, и которые никогда не могутъ придти ко мнѣ не во{{акут}} время, но всегда — дорогіе гости. Но Боже мой! Можно ли быть противоположнѣе въ своихъ убѣжденіяхъ, какъ ''мы'' и онъ. Что{{акут}} за сужденія объ искусствѣ, что за вкусъ — верхъ идіотства! Уландъ выше Гейне, Шиллеръ… но погоди»…
&lt;/blockquote&gt;

За Шиллера, говоритъ онъ, достанется имъ обоимъ, а Грановскому сначала за другое. «На Руси явилось новое могучее дарованіе — Лермонтовъ», продолжаетъ Бѣлинскій, и, выписавъ стихотвореніе «Три пальмы», съ восторгомъ высказываетъ свои впечатлѣнія:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Какая образность! — такъ все и видишь передъ собой, а увидѣвъ разъ, никогда ужъ не забудешь! Дивная картина — такъ блеститъ всею яркостью восточныхъ красокъ! Какая живописность, музыкальность, сила и крѣпость въ каждомъ стихѣ, отдѣльно взятомъ! Идя къ Грановскому, нарочно захватываю новый № О. З. («Отечественныхъ Записокъ»), чтобы подѣлиться съ нимъ наслажденіемъ — и что{{акут}} же? — онъ предупредилъ меня: какой чудакъ Лермонтовъ — стихи гладкіе, а въ стихахъ чортъ знаетъ что{{акут}} — вотъ хоть&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>c977cw9u3uaufvetvwou1vfc3deeudb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/270</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225908</id>
    <revision>
      <id>5728098</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:56:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728098</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5277" sha1="aiogbgvp6xv6zw1ccyht0lnux9ntqhg" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|250}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;его «Три Пальмы» — что{{акут}} за дичь! — Что{{гравис}} на это было отвѣчать? Спорить? — но я потерялъ уже охоту спорить, когда нѣтъ точекъ соприкосновенія съ человѣкомъ. Я не спорилъ, но какъ майоръ Ковалевъ частному приставу, сказалъ Грановскому, разставивъ руки: «Признаюсь — послѣ такихъ съ вашей стороны поступковъ, я ничего не нахожу» — и вышелъ вонъ. А между тѣмъ, этотъ человѣкъ, со слезами восторга на глазахъ, слушалъ «О царѣ И. В., молодомъ опричникѣ и удаломъ купцѣ Калашниковѣ». Не значитъ ли это то, что у него, для искусства, есть только непосредственное чувство, не развившееся и не возвысившееся до ''вкуса''? А какъ онъ понимаетъ Пушкина — да здравствуетъ идіотизмъ! Куда Пушкину до Шиллера! А по нашему такъ Шиллеру до Пушкина — далеку кулику до Петрова дня! Какая полная ''художественная'' натура! Небось, онъ не впалъ бы въ аллегорію, не написалъ бы галиматьи аллегорико-символической, извѣстной подъ именемъ 2-й части «Фауста» и не былъ способенъ писать рефликтированныхъ романовъ въ родѣ Вертера или Вильгельма Мейстера&lt;ref&gt;Ср. выше, отзывъ Бѣлинскаго о 2-й части «Фауста» въ письмѣ къ Панаеву отъ 19 августа 1839.&lt;/ref&gt;. Куда ему! Его натура ''художественная'' была такъ полна, что, въ произведеніяхъ искусства, казнила безпощадно его же рефлексію: въ лицѣ Алеко… Пушкинъ безсознательно бичевалъ самого себя, свой образъ мыслей и, какъ поэтъ, чрезъ это ''художественное'' объектированіе, освободился отъ него навсегда… А «Моцартъ и Сальери», «Полтава», «Борисъ Годуновъ», «Скупой Рыцарь» и наконецъ — перлъ всемірно-человѣческой литературы — «Каменный Гость»! Нѣтъ, пріятели, убирайтесь къ чорту съ вашими нѣмцами — тутъ пахнетъ Шекспиромъ новаго міра!.. А между тѣмъ, не забудь, что онъ умеръ съ небольшимъ какихъ-нибудь 35 лѣтъ, въ самой порѣ своего созрѣвшаго генія: что{{акут}} бы онъ еще сдѣлалъ!..»
&lt;/blockquote&gt;

Въ этихъ и подобныхъ мнѣніяхъ Бѣлинскій, какъ мы видѣли, расходился и спорилъ не съ однимъ Грановскимъ, но и съ друзьями кружка{{акут}}. Вторая часть «Фауста», вслѣдъ за нѣмецкими авторитетами, пользовалась въ кружкѣ великимъ уваженіемъ, какъ геніальное произведеніе, соединившее возвышенную поэзію съ глубокой философіей. Бѣлинскій возсталъ рѣшительно противъ этого поклоненія: чувство къ поэтическому давало ему смѣлость спорить даже противъ самыхъ сильныхъ авторитетовъ, — противъ нѣмецкихъ критиковъ гегеліянской школы, пока, наконецъ, онъ имѣлъ удовольствіе увидѣть, что критики новаго поколѣнія гегеліянцевъ подтвердили его мнѣнія. Бѣлинскій впослѣдствіи оставилъ и ту точку зрѣнія чистой художественности, на которой онъ стоялъ теперь. Доставивши ему свою пользу, пріучивъ къ тонкой оцѣнкѣ формы, она вводила его и въ крайности — когда преувеличенное вниманіе къ формѣ иногда закрывало отъ него самыя качества содержанія.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>aiogbgvp6xv6zw1ccyht0lnux9ntqhg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/271</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225909</id>
    <revision>
      <id>5728099</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:57:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728099</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5046" sha1="hnmpgy14zlqxcukyzcvaj26uy2iwztd" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|251}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Возвращаемся къ письму. Отвѣчая на отзывы Станкевича о «Наблюдателѣ», Бѣлинскій высказываетъ именно это восхищеніе художественной формой. Онъ старался давать мѣсто въ «Наблюдателѣ» только такимъ произведеніямъ, которыя имѣли дѣйствительныя достоинства, и въ письмѣ, указывая «превосходные» переводы К. Аксакова изъ Гёте, Каткова изъ Гейне и «Ромео и Юліи» Шекспира, стихотворенія Кольцова, беретъ подъ свою защиту, отъ строгихъ сужденій Станкевича, повѣсть Кудрявцева — «произведеніе, въ которомъ исчерпана вся его идея и воспроизведена въ такихъ чудныхъ граціозныхъ формахъ»… Восторгъ Бѣлинскаго отъ повѣстей Кудрявцева, конечно, превышалъ дѣйствительное ихъ достоинство, — когда притомъ лучшія повѣсти Кудрявцева еще не были написаны. Личность автора, мягкая, но сосредоточенная и серьезная, въ большой мѣрѣ подкупала его мнѣнія. Бѣлинскій, занятый вопросами объ опредѣленіи внутренней жизни, именно находилъ у Кудрявцева глубокое поэтическое пониманіе, а въ повѣстяхъ его то, что{{акут}} впослѣдствіи вошло въ моду подъ именемъ психологическаго анализа. Это серьезное отношеніе къ чувству, къ любви, соединенное съ немного грустной, мечтательной сантиментальностью, отвѣчало его собственному настроенію. На Станкевича, не имѣвшаго этихъ личныхъ отношеній, «Флейта» не произвела большого впечатлѣнія, онъ нашелъ повѣсть легонькой (что{{гравис}} и близко къ истинѣ), полагалъ, что авторъ вѣроятно принадлежитъ къ тѣмъ людямъ, у которыхъ гораздо больше поэтическаго чувства, чѣмъ творческаго дара (что{{акут}} также было близко къ истинѣ), и наконецъ, что вѣроятно дружеская связь съ Кудрявцевымъ оказала вліяніе на сужденія Бѣлинскаго. Послѣдній, не подозрѣвая своего пристрастія, рѣшительно оспаривалъ все это, и такъ объяснялъ свои личныя отношенія къ Кудрявцеву:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Этотъ человѣкъ вообще очень не разговорчивъ, и ни о чемъ не говоритъ съ такою неохотою, краткостію и такъ отрывисто, какъ о своихъ сочиненіяхъ, потому что очень мало даетъ имъ цѣны… Мы сошлись съ нимъ только на искусствѣ: что{{акут}} ему кажется художественнымъ, то и мнѣ, и наоборотъ — разногласіе между нами поэтому невозможно, если исключить его собственныя произведенія, какъ я уже говорилъ… У этого человѣка чудная непосредственность&lt;ref&gt;Врожденный складъ личности.&lt;/ref&gt;, а въ отношеніи къ болтливости, онъ — живая противоположность мнѣ. Нашъ разговоръ состоитъ всегда изъ потока моихъ рѣчей, изрѣдка прерываемыхъ его короткими фразами. Для меня высочайшее наслажденіе прочесть ему новую пѣсню Кольцова, новый переводъ Каткова, новое стихотвореніе Клюшникова; прочтя, я не спрашиваю его — каково?.. Если ему что{{акут}} не нравится, онъ молчитъ,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hnmpgy14zlqxcukyzcvaj26uy2iwztd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/272</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225910</id>
    <revision>
      <id>5728100</id>
      <timestamp>2026-07-07T14:59:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728100</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4982" sha1="nakes0m68efnx2vmkkegudwco52rq4j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|252}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;не улыбаясь, и что{{акут}} хочешь дѣлай, спорить не станетъ, а только разъ скажетъ, что или «онъ не понимаетъ» или «ему не нравится». Вообще, онъ совершенно не способенъ къ внѣшнему выраженію восторга, и его наслажденіе можно прочесть только на просіявшемъ лицѣ и довольной улыбкѣ»…
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій разсказываетъ, съ какимъ наслажденіемъ читаетъ онъ съ Кудрявцевымъ Иліаду, «Бородинскую годовщину» Пушкина, «Изъ Ксенофана Колофонскаго» его же…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Чтобы окончательно характеризовать тебѣ Кудрявцева, а вмѣстѣ показать и мою теперешнюю точку зрѣнія на искусство, скажу тебѣ, что для него было предметомъ безконечно-глубокаго наслажденія, эстетическаго блаженства, вотъ это стихотвореніе Пушкина:

&lt;center&gt;«Въ крови горитъ огонь желанья» (приводится [[В крови горит огонь желанья (Пушкин)|стихотвореніе]]…)&lt;/center&gt;

«Послѣдній стихъ («и двигнется ночная тѣнь»), ''по нашему'', даетъ художественный колоритъ всей пьескѣ и принадлежитъ къ немногому числу такихъ стиховъ, которые повидимому ничего не заключая въ себѣ, заключаютъ въ себѣ цѣлые міры. Шекспира и все прочее для меня наслажденіе читать со всякимъ; но Гомера и Пушкина — высочайшее наслажденіе читать съ Кудрявцевымъ. Пластическая красота древнихъ, особливо Гомера, съ его простодушными, упоительными до опьяненія эпитетами, въ высшей степени родственна художническому духу Кудрявцева… Изъ Пушкина съ нимъ особенно пріятно читать мелкія стихотворенія и «Каменнаго гостя», а изъ мелкихъ — чуждыя завлекающей прелести содержанія, но обаяющія художественною формою. Да, люблю, глубоко люблю этого человѣка, за его художественную натуру, за его въ высшей степени х{{опечатка2|о|у}}дожественный тактъ, который въ немъ доходитъ даже до крайности, такъ что самое обаятельное могущество содержанія, возвышающагося до поэтическаго паѳоса, но чуждое или недостаточное по художественной формѣ, почти не трогаетъ его»…
&lt;/blockquote&gt;

Здѣсь былъ вѣроятно высшій пунктъ, какого достигло у Бѣлинскаго исключительное пониманіе художественности, увлеченіе формой даже на счетъ содержанія, — потому что самъ Бѣлинскій былъ очень склоненъ къ той крайности, которую замѣчаетъ въ Кудрявцевѣ. Бѣлинскій проклинаетъ опять свою такъ-называемую «нравственную» точку зрѣнія, т.-е. ту, гдѣ нравственный смыслъ произведенія казался его главнымъ правомъ и заслонялъ форму, въ которой Бѣлинскій и видитъ теперь самую поэзію — двѣ односторонности, которыя, сгладивъ потомъ свои крайности, тѣмъ больше расширили эстетическое пониманіе Бѣлинскаго.

Станкевичъ въ своемъ письмѣ, говоря о «Наблюдателѣ», замѣчалъ нѣкоторые недостатки въ прежнихъ и послѣднихъ статьяхъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nakes0m68efnx2vmkkegudwco52rq4j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/273</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225911</id>
    <revision>
      <id>5728101</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:00:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728101</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5316" sha1="h66xy7tjrww7h52htrxbx03p6x0ahrp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|253}}}}&lt;/noinclude&gt;Бѣлинскаго, резонерство предъ публикою, какъ въ своемъ кружкѣ, преувеличенія. Бѣлинскій защищается и говоритъ между прочимъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Не думай, Николай, чтобы я не видѣлъ смѣшныхъ сторонъ моего телескопскаго ратованія, но я никакъ не могу понять, чтобы они могли заслонять его истинную, его дѣйствительную сторону. Истина какъ золото: для одного зернышка возятся съ пудомъ песку. Мнѣ сладко думать, что я, лишенный не только наукообразнаго, но и всякаго образованія, сказалъ ''первый'' нѣсколько истинъ, тогда какъ премудрый университетскій синедріонъ поролъ дичь. Истина не презираетъ никакихъ путей и пробирается всякими. Что же касается до смѣшной стороны, то не только въ «Телескопѣ», я давно уже вижу ее и въ «Наблюдателѣ». Я довольно непосидѣнъ и не долго сижу на одномъ мѣстѣ, и потому я давно уже дальше «Наблюдателя». Смѣшная и дѣтская сторона его совсѣмъ не въ нападкахъ на Шиллера, а въ этомъ обиліи философскихъ терминовъ (очень поверхностно понятыхъ), которые и въ самой Германіи, въ популярныхъ сочиненіяхъ, употребляются съ большою экономіею. Мы забыли, что русская публика не нѣмецкая и, нападая на прекраснодушіе, сами служили самымъ забавнымъ примѣромъ его. Статья Бакунина&lt;ref&gt;«Моск. Наблюд.» 1838, XVI, 1, стр. 5—21, предисловіе переводчика къ «Гимназическимъ рѣчамъ» Гегеля.&lt;/ref&gt; погубила Наблюдатель не тѣмъ, что она была слишкомъ дурна, а тѣмъ, что увлекла насъ (особенно меня, за что я и золъ на нее), дала дурное направленіе журналу и на первыхъ порахъ оттолкнула отъ него публику и погубила его безвозвратно въ ея глазахъ. Что же до достоинства этой статьи, которая тебѣ показалась лучшею въ журналѣ, также какъ стихотв. Клюшн. «Къ Петру» ''превосходнымъ''&lt;ref&gt;«Мѣдный Всадникъ. Сознаніе Россіи у памятника Петра Великаго», стихотв, — ѳ —. «Моск. Набл.» 1838, XVIII, кн. 10, стр. 190—193.&lt;/ref&gt;, — я опять не согласенъ съ тобою: о содержаніи (философской статьи) не спорю, но форма весьма неблагообразна, и ея непосредственное впечатлѣніе очень невыгодно и для философіи и для личности автора… Вмѣсто представленій въ статьѣ одни понятія, вмѣсто живого изложенія одна сухая и ''крикливая'' отвлеченность. Вотъ почему эта статья возбудила въ публикѣ не холодность, а ненависть и презрѣніе, какъ будто бы она была личнымъ оскорбленіемъ каждому читателю».
&lt;/blockquote&gt;

Эти послѣдніе отзывы, быть можетъ, объясняются тѣмъ, что Бѣлинскому случилось слышать отъ людей другого московского кружка, съ которымъ онъ встрѣтился къ концу своего пребыванія въ Москвѣ, — какъ увидимъ. Дальше Бѣлинскій защищаетъ отъ обвиненій Станкевича свои отзывы о Шиллерѣ. Мы не разъ указывали тогдашнюю вражду Бѣлинскаго къ Шиллеру. Станкевичъ не одобрялъ этого страннаго ожесточенія противъ Шиллера; Бѣлинскій объясняетъ, что это было если не ожесточеніе, то «нѣсколько дикая радость», что онъ можетъ «законно» нападать на Шиллера.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h66xy7tjrww7h52htrxbx03p6x0ahrp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/274</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225912</id>
    <revision>
      <id>5728102</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:01:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728102</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5358" sha1="dnu8mz4d58udlnxxxex7lf7d14fw5kb" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|254}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Тутъ вмѣшались личности, — говоритъ Бѣлинскій&lt;ref&gt;Въ началѣ этой главы мы привели нѣсколько цитатъ изъ этого мѣста письма.&lt;/ref&gt;, — Шиллеръ ''тогда''&lt;ref&gt;Еще не очень давно; вражда его и теперь еще не прошла и только потеряла свою желчность.&lt;/ref&gt; былъ мой личный врагъ и мнѣ стоило труда обуздывать мою къ нему ненависть и держаться въ предѣлахъ возможнаго для меня приличія. За что эта ненависть? За субъективнонравственную точку зрѣнія, за страшную идею долга, за абстрактный героизмъ, за прекраснодушную войну съ дѣйствительностію, за все за это, отъ чего страдалъ я во имя его. Ты скажешь, что не вина Шиллера, если я ложно, конечно и односторонне понялъ великаго генія, и взялъ отъ него только его темныя стороны, не постигши разумныхъ; такъ, да и не моя вина, что я не могъ понять его лучше. Его «Разбойники» и «Коварство и любовь», вкупѣ съ «Фіеско» — этимъ произведеніемъ нѣмецкаго Гюго, наложили на меня дикую вражду съ общественнымъ порядкомъ, во имя абстрактнаго идеала общества, оторваннаго отъ географическихъ и историческихъ условій развитія, построеннаго на воздухѣ. Его{{опечатка2|« | «}}Донъ-Карлосъ» — эта бѣдная фантасмагорія о{{акут}}бразовъ безъ лицъ и риторическихъ олицетвореній, эта апотеоза абстрактной любви къ человѣчеству безъ всякаго содержанія — бросила меня въ абстрактный героизмъ, внѣ котораго я все презиралъ, все ненавидѣлъ (и еслибъ ты зналъ, какъ дико и болѣзненно!) и въ которомъ я очень хорошо, несмотря на свой неестественный и напряженный восторгъ, сознавалъ себя — нулемъ. Его «Орлеанская Дѣвственница» — эта драма съ двумя элементами, рѣзко отдѣлившимися одинъ отъ другого, какъ отдѣляется вода отъ масла, налитыя въ одинъ сосудъ, — съ элементомъ мистическимъ и католическимъ (а я теперь поохолодѣлъ къ первому и всегда дико ненавидѣлъ второй, съ чѣмъ и умру) — и потомъ съ элементомъ плохой и блѣдной драмы — (гдѣ является Анна д’Аркъ — тамъ мистицизмъ и католицизмъ и — признаюсь — могучая романтическая поэзія, гдѣ являются другія лица — тамъ скука, блѣдность и мелочность, вслѣдствіе безсилія Шиллера возвыситься до объективной обрисовки характеровъ и драматическаго дѣйствія) — «Орлеанская Дѣва» ринула меня въ тотъ же абстрактный героизмъ, въ то же пустое, безличное, субстанціальное безъ всякаго индивидуальнаго опредѣленія — общее. Его Текла, это улучшенное и исправленное, изданіе шиллеровской женщины — дало мнѣ идеалъ женщины, внѣ котораго для меня не было женщины… До чего меня довелъ Шиллеръ?»
&lt;/blockquote&gt;

Онъ приводитъ Станкевичу ихъ общія воспоминанія, до чего бывало доводилъ ихъ идеальный Шиллеръ въ понятіяхъ о любви и отношеніяхъ къ женщинѣ, какъ они путались въ этой идеальности.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«И куда самъ онъ заходилъ, — продолжалъ Бѣлинскій, — запутываясь своими противорѣчіями! Влюбившись въ дѣвушку и {{перенос|женив|шись}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dnu8mz4d58udlnxxxex7lf7d14fw5kb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/275</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225913</id>
    <revision>
      <id>5728103</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:03:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728103</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5241" sha1="tlpzbd90fd5ex1712z32k4vkp6f4bl9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|255}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|женив|шись}} на ней, онъ скоро охладѣлъ къ ней, дурно съ нею обращался и написалъ свой {{Lang|de|Die Ideale}}&lt;ref&gt;«Идеалы» были переведены въ «Наблюдателѣ» К. Аксаковымъ.&lt;/ref&gt;, гдѣ распрощался со всѣми ''призраками'' жизни — поэзіею, знаніемъ, славою, любовію, и остался только съ дружбою и трудомъ. Въ «{{Lang|de|Resignation}}» онъ принесъ въ жертву общему все частное — и вышелъ въ пустоту, потому что его общее было Молохомъ, пожирающимъ собственныхъ чадъ своихъ, а не вѣчною любовію, которая открываетъ себя во всемъ, въ чемъ только есть жизнь. Въ своемъ «{{Lang|de|Der Kampf}}» онъ прощается съ гнетущею его добродѣтелью, посылаетъ ее къ чорту и въ дикомъ изступленіи, говоритъ — ''хочу грѣшить!'' Что это за жизнь, гдѣ рефлексія отравляетъ всякую блаженную минуту, вышедшую изъ полноты жизни, гдѣ общее&lt;ref&gt;Философскій терминъ, какъ выше.&lt;/ref&gt; велитъ смотрѣть, какъ на грѣхъ, на всякое человѣческое наслажденіе, гдѣ религія является католицизмомъ среднихъ вѣковъ, стоицизмъ катоновскій — искупленіемъ!.. Вотъ почему я возненавидѣлъ Шиллера: чаша переполнилась — духъ рвался на свободу изъ душной тѣсноты»…
&lt;/blockquote&gt;

Выше мы привели, изъ этого письма, разсказъ Бѣлинскаго о томъ, какъ въ концѣ 1837 (по возвращеніи его съ Кавказа) этому освобожденію отъ шиллеровскаго идеализма содѣйствовало болѣе близкое знакомство съ положеніями гегелевской философіи. Бѣлинскій увѣрился въ ошибочности своихъ прежнихъ взглядовъ, и отступился отъ Шиллера.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Пріѣзжаю въ Москву съ Кавказа, пріѣзжаетъ Бакунинъ — мы живемъ вмѣстѣ. Лѣтомъ просмотрѣлъ онъ философію религіи и права Гегеля. Новый міръ намъ открылся. Сила есть право и право есть сила: — нѣтъ, не могу описать тебѣ, съ какимъ чувствомъ услышалъ эти слова — это было освобожденіе. Я понялъ идею паденія царствъ, законность завоевателей, я понялъ, что нѣтъ дикой матеріальной силы, нѣтъ владычества штыка и меча, нѣтъ произвола, нѣтъ случайности, — и кончилась моя тяжкая опека надъ родомъ человѣческимъ, и значеніе моего отечества предстало мнѣ въ новомъ видѣ. Я раскланялся съ французами. Передъ этимъ еще Катковъ передалъ мнѣ, какъ умѣлъ, а я принялъ въ себя, какъ могъ, нѣсколько результатовъ эстетики — Боже мой! какой новый, свѣтлый, безконечный міръ! Я вспомнилъ тогда твое недовольство собою, твои хлопоты о побіеніи фантазій, твою тоску о нормальности. Слово «дѣйствительность» сдѣлалось для меня равнозначительно слову «Богъ». И ты напрасно совѣтуешь мнѣ чаще смотрѣть на синее небо — образъ безконечнаго, чтобы не впасть въ кухонную дѣйствительность: другъ, блаженъ, кто можетъ видѣть въ образѣ неба символъ безконечнаго, но вѣдь небо часто застилается сѣрыми тучами, и потому тотъ блаженнѣе, кто и кухню умѣетъ просвѣтлить мыслію безконечнаго. Безконечное должно быть въ душѣ, а&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tlpzbd90fd5ex1712z32k4vkp6f4bl9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/276</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225914</id>
    <revision>
      <id>5728105</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:05:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728105</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5317" sha1="6ja6rm24l4g1gas7myn7opp52fqd77w" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|256}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;когда оно въ душѣ — человѣку и въ кухнѣ хорошо. Есть люди, которые говорятъ, что въ Шеллингѣ больше геніальности и величія, чѣмъ въ Гегелѣ, въ католицизмѣ, чѣмъ въ лютеранизмѣ, въ мистицизмѣ, чѣмъ въ раціональности (разумности), въ битвахъ Гомера, съ ихъ колесницами, щитами, копьями и стрѣлами, чѣмъ въ Бородинской битвѣ, съ ея куцыми мундирами и прозаическими штыками и пулями: отчего это? Оттого, что въ простомъ труднѣе разгадать безконечную дѣйствительность, чѣмъ въ поражающей ''внѣшнею'' грандіозностью формъ, оттого, что въ небѣ легче увидѣть образъ безконечнаго, чѣмъ въ кухнѣ»…
&lt;/blockquote&gt;

Послѣдовалъ переворотъ и въ эстетическихъ понятіяхъ Бѣлинскаго. Онъ нашелъ, что поэзія должна стремиться не къ субъективной нравственной цѣли, не къ выполненію какой-нибудь тенденціи, а къ объективной художественной красотѣ, что война съ дѣйствительностью есть «прекраснодушіе», идеалистическая рефлексія, которая низлагается и устраняется разумнымъ (гегельянскимъ) пониманіемъ дѣйствительности, — а поэзія Шиллера была именно тенденціозное изложеніе абстрактныхъ идей въ абстрактныхъ не живыхъ, и потому не поэтическихъ олицетвореніяхъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Но буду продолжать тебѣ мою внутреннюю исторію. Бакунинъ первый (тогда же) провозгласилъ, что истина только въ объективности, и что въ поэзіи — субъективность есть отрицаніе поэзіи; что безконечнаго должно искать въ каждой точкѣ, что въ искусствѣ оно открывается черезъ форму, а не чрезъ содержаніе, потому что само содержаніе высказывается черезъ форму, а гдѣ наоборотъ тамъ нѣтъ искусства. Я освирѣпѣлъ, опъянѣлъ отъ этихъ идей — и неистовыя проклятія посыпались на благороднаго адвоката человѣчества у людей — Шиллера. Учитель мой возмутился духомъ, увидѣвъ слишкомъ скорые и слишкомъ обильные и сочные плоды своего ученія, хотѣлъ меня остановить, но поздно: я уже сорвался съ цѣпи и побѣжалъ благимъ матомъ. Извѣстно, что Шиллеръ совѣтовалъ Гете поставить въ углу герцога Альбу, когда его сынъ говорилъ съ Эгмонтомъ, дабы оный злодѣй или умилился и покаялся, или востерзался отъ своего неистовства — верхъ прекраснодушія, образецъ драматическаго безсилія! Мишель хотѣлъ отъ меня скрыть этотъ фактъ и, по обыкновенію, самъ же проболталъ мнѣ его — я ''взревѣлъ'' отъ радости. Въ это же время начались гоненія на прекраснодушіе во имя дѣйствительности. Въ это же время пошли толки о Гете&lt;ref&gt;Извѣстно, что отличительную черту Гёте видѣли въ объективности (въ противоположность субъективности Шиллера), а это именно и стало теперь считаться главнѣйшимъ условіемъ и признакомъ истинной художественности и поэзіи. Выше мы видѣли, что Гёте, по словамъ Бѣлинскаго, былъ для К. Аксакова поэтическимъ лекарствомъ отъ «призрачности».&lt;/ref&gt; и что со мною стало, когда я прочелъ «Утреннія Жалобы», а потомъ —&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6ja6rm24l4g1gas7myn7opp52fqd77w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/277</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225915</id>
    <revision>
      <id>5728107</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:06:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728107</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4691" sha1="1rk26opnzmryos20k98bdxy5bfhm3d2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|257}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{block center/s}}&lt;poem&gt;Лежу я въ потокѣ на камняхъ… какъ радъ я!
Идущей волнѣ простираю объятья, и пр.&lt;ref&gt;Это стихотвореніе Гете, приведенное нами выше, напечатано было въ «М. Наблюд.» 1838, іюль, 1-я кн., стр. 55.&lt;/ref&gt;&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Новый міръ! новая жизнь! Долой ярмо долга… гнилой морализмъ и идеальное резонерство! Человѣкъ можетъ жить, все его, всякій моментъ жизни великъ, истиненъ и святъ! Тутъ подоспѣли для меня переводы милаго Гейне, и скоро мы прочли «Ромео и Юлію», чтобы узнать, что такое женщина… Бѣдный Шиллеръ!»…
&lt;/blockquote&gt;

Такъ связывались у Бѣлинскаго отвлеченныя представленія, эстетическія понятія и личная жизнь. Теоретическіе вопросы всегда влекли за собой практическое нравственное примѣненіе, и потому-то каждый новый «моментъ» развитія, смѣна одного теоретическаго понятія другимъ бывали для него серьезны и волновали его.

До самаго конца его московской жизни продолжалась у него эта внутренняя борьба развитія. Нѣсколько разъ ему казалось, что она приходитъ наконецъ къ разрѣшенію, къ спокойному уразумѣнію жизни и искусства, что идеальное «прекраснодушіе» кончилось, — и вслѣдъ затѣмъ новыя испытанія показывали ему, что искомое еще не найдено. Въ 1839, какъ было замѣчено выше, ему пришлось испытать и еще одно — раздоръ съ ближайшими друзьями.

Предложеніе письма къ Станкевичу занято подробнымъ разсказомъ объ этомъ раздорѣ, который связанъ былъ отчасти съ упомянутой любовью и соперничествомъ. Эта любовь не была чувствомъ глубокимъ, но Бѣлинскому въ тогдашней экзальтаціи это не вдругъ стало понятно: ему трудно было прервать возникшія отношенія и тогда, когда онъ успѣлъ вѣрнѣе оцѣнить свое увлеченіе. Отчасти въ связи съ этой исторіей, отчасти вслѣдствіе другихъ личныхъ отношеній, Бѣлинскій сталъ въ натянутыя отношенія къ своимъ друзьямъ. Онъ еще раньше нѣсколько разъ почти разрывалъ свои отношенія съ Бакунинымъ; нѣсколько разъ между ними былъ то «миръ», то «война», — къ концу 1839 они такъ разошлись, что впослѣдствіи временныя сближенія въ Москвѣ и въ Петербургѣ (гдѣ они встрѣтились въ 1840-мъ году) уже не возстановили прежней дружбы. Теперь Бѣлинскій разошелся съ Катковымъ и съ Боткинымъ. Личныя недоразумѣнія, которыя такъ возможны именно въ тѣсномъ соединеніи кружка, гдѣ каждый шагъ другого извѣстенъ и подвергается (по абсолютному праву дружбы) разбору и пересудамъ, — эти недоразумѣнія, раздуваемыя притомъ, безсознательно, другими пріятелями, привели къ совершенному разрыву. Обѣ {{перенос|сто|роны}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1rk26opnzmryos20k98bdxy5bfhm3d2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/278</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225916</id>
    <revision>
      <id>5728109</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:09:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728109</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5061" sha1="4lgd070bzv4iczlx91a4vy4elr0epy8" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|258}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|сто|роны}} были и правы, и неправы. Бѣлинскій чувствовалъ себя оскорбленнымъ, но не скрывалъ отъ себя и собственныхъ ошибокъ; въ благія минуты раздраженіе опять уступало мѣсто разсудительности. Возстановились мало-по-малу и отношенія съ Катковымъ. Въ образчикъ того, какъ злѣйшее, повидимому, раздраженіе смѣнялось возвращеніемъ прежняго дружескаго тона, можетъ служить слѣдующій разсказъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Разъ сижу у Ржевскаго въ кабинетѣ, — пишетъ Бѣлинскій; — входитъ Б[откинъ] и безъ всякихъ вычуръ начинаетъ со мною дружески разговаривать о прочитанной имъ недавно драмѣ Шекспира «Ричардъ II». Несмотря на все мое желаніе держать камень за пазухой и быть какъ можно холоднѣе, я съ досадою замѣчалъ, что увлекся разговоромъ до одушевленія и никакъ не могъ удержаться отъ спокойно-дружественнаго тона. Мы пошли ходить, Б. заговорилъ о ссорѣ съ такимъ спокойствіемъ, какъ будто бы дѣло шло о чьей-то чужой ссорѣ; я невольно впалъ въ тотъ же тонъ, и Б. заключилъ, что мы наконецъ такъ поносили другъ друга, что сквернѣе другъ о другѣ говорить уже не можемъ, слѣдовательно, новой ссоры опасаться нечего, — и оба начали смѣяться. Вражда пожрала самое себя — и кончилась: все гадкое и дѣтское въ прежнихъ отношеніяхъ всплыло на верхъ. Оно-то и было причиною вражды»…
&lt;/blockquote&gt;

Но, какъ мы замѣтили прежде, настоящее примиреніе совершилось съ Боткинымъ только по отъѣздѣ Бѣлинскаго въ Петербургъ, когда они оба, не имѣя передъ собою поводовъ къ раздраженію, лучше оцѣнивали благія стороны своихъ отношеній, и оба одновременно возобновили связь, въ которой соединяла ихъ общность взглядовъ и стремленій.

Разсказавъ Станкевичу эти и другія исторіи, Бѣлинскій приходилъ снова къ такимъ выводамъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Гадка вся эта исторія, но велики для меня ея результаты — я выросъ и возмужалъ ею, навсегда отрѣшился отъ многихъ темныхъ сторонъ своей личности… Во-первыхъ, я понялъ теперь, что дружескія отношенія не только не отрицаютъ деликатности, какъ лишней для себя вещи, но болѣе нежели какія-нибудь другія требуютъ ея; что они должны быть совершенно свободны въ своемъ развитіи и своихъ проявленіяхъ, что имъ мѣркою должна быть дѣйствительность, а не построенія&lt;ref&gt;Т.-е. не прежнія понятія объ «абсолютной дружбѣ».&lt;/ref&gt;, Вслѣдствіе этого, я вправѣ скрыть отъ друга всякую тайну, если не почитаю ее нужнымъ открыть ему; я не имѣю права сердиться за охлажденіе его ко мнѣ дружбы, ни на себя, если нѣтъ никакой видимой и предосудительной для той или другой стороны причины. Хорошъ онъ ко мнѣ — спасибо, хорошъ я къ нему — очень радъ; не клеятся наши отношенія — значитъ они вышли не изъ субстанціальнаго зерна, а извнѣ, и значитъ ихъ не нужно…&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4lgd070bzv4iczlx91a4vy4elr0epy8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/279</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225917</id>
    <revision>
      <id>5728110</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:11:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728110</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4856" sha1="7ntf3oi0kvtg1ut8tgx6r4jc0fmyzr7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|259}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;Дружескія отношенія должны быть непосредственнымъ явленіемъ, должны чувствоваться, а не сознаваться… Слова и опредѣленія собственнаго чувства, въ минуту его присутствія, профанируютъ его»…
&lt;/blockquote&gt;

Къ подобнымъ заключеніямъ пришелъ Бѣлинскій и въ вопросѣ о любви… «Я не зналъ, — говоритъ онъ, — что въ любви дѣйствительное есть возможность чувства, лежащая во святая святыхъ духа нашего…, но что осуществленіе возможности любить, встрѣча съ родною душою есть чистѣйшая случайность, и что отъ этой случайности блаженство не только не ниже, но еще выше, потому что въ противномъ случаѣ это была бы мертвящая душу невольническая неизбѣжность». Кто не хочетъ дожидаться свершенія таинства, потому ли, что въ ожиданіи большаго счастія не хочетъ лишиться меньшаго, но вѣрнаго, или потому, что не вѣритъ въ «таинство», тотъ пусть довольствуется болѣе обыкновеннымъ отношеніемъ къ женщинѣ: если онъ можетъ «безъ рефлексіи», изъ полноты натуры удовольствоваться этимъ, онъ можетъ вступить въ эти болѣе прозаическія отношенія; если нѣтъ — пусть лучше откажется отъ незаконнаго счастія, которое должно сдѣлаться несчастіемъ и отравить жизнь.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Такимъ точно образомъ, — продолжаетъ Бѣлинскій, — встрѣтилъ&lt;ref&gt;Т.-е. встрѣтилъ «родную душу».&lt;/ref&gt; — бери, хватай, не упускай, истощи всѣ силы, всю энергію для достиженія блаженства; ''барышня'' еще не показывается — не трать жизни въ пустыхъ жалобахъ, идеальныхъ ожиданіяхъ при лунѣ и сальныхъ свѣчахъ. Нашелъ — твое; не нашелъ — и не ищи. Вообще, я только теперь — странное дѣло! и вѣдь, кажись, малый очень неглупый — понялъ, что только тотъ достоинъ блаженства, кто довольно силенъ духомъ, чтобы отказаться отъ него ({{Lang|de|resignation}}), когда его нѣтъ, или когда это велитъ не дѣтскій экстазъ, не идеальная выспренность, не резонерство, но разумность. Я все это и прежде еще. и думалъ и даже говорилъ, но не вѣрилъ этому, а повѣрилъ только тогда, какъ надѣлалъ тьму глупостей, отъ которыхъ сердце то судорожно сжималось, то хотѣло разорваться, и текли слезы и бѣшенства, и отчаянія, и оскорбленнаго самолюбія, и чортъ знаетъ еще чего. Что дѣлать — у всякаго свой путь къ истинѣ и свое развитіе»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ пишетъ наконецъ о своихъ сборахъ въ Петербургъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Недѣли черезъ двѣ послѣ отправленія этого письма ѣду въ Питеръ на житье. Зачѣмъ?

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Горе мыкать, жизнью тѣшиться,
Съ злою долей перевѣдаться.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Безъ фразъ я узналъ теперь, что негодится порядочному человѣку отдавать свою жизнь и свое счастіе на волю случайностей,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7ntf3oi0kvtg1ut8tgx6r4jc0fmyzr7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/280</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225918</id>
    <revision>
      <id>5728112</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:13:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728112</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4969" sha1="85j9lnrd5po7vhsdxyorcynyh78ydyx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|260}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;что для того и другого надо побороться, поработать. Если бы я пріобрѣлъ невозмущаемую ни въ горести, ни въ радости ровность духа, совершенное забвеніе самого себя, какъ частное, и — чего больше всего мнѣ не достаетъ — доброжелательство, участіе и ласку не къ однимъ слишкомъ близкимъ мнѣ людямъ, но и ко всякому человѣческому явленію — я бы это назвалъ своимъ царствомъ небеснымъ, а все остальное охотно отдалъ бы на волю{{опечатка2| . | }}Божію. Знаешь ли, Николай, я много измѣнился даже и во внѣшности: — стучанье по столу кулакомъ — ужъ анахронизмъ въ твоемъ передразниваніи меня — шутка ли! — а внутри меня все переродилось: умѣрились дикіе порывы; нападая на дурную или ложную, по моему мнѣнію, сторону предмета, я уже умѣю не потерять изъ виду хорошей, и истинное чувство мое уже не огненно, но тепло, и тѣмъ глубже, чѣмъ тише, я уже не боюсь разочарованія и охлажденія, не боюсь истощенія духовныхъ силъ…, но знаю, что только теперь наступила пора ихъ полнаго развитія и что еще долго они будутъ идти возрастая, и хоть я не могу похвалиться кудрями, но часто твержу про себя эти чудные стихи Кольцова —

{{block center/s}}&lt;poem&gt;По лѣтамъ и кудрямъ
Не старикъ еще я:
Много думъ въ головѣ,
Много въ сердцѣ огня!&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Да, я въ тысячу разъ счастливѣе прежняго, глубже и сильнѣе чувствую блаженство жизни, какъ жизни, достоинство человѣка, доступнѣе впечатлѣніямъ искусства, словомъ — любящѣе, но все это неровно. Ты знаешь мое образованіе, знаешь, сколько потрачено времени, знаешь, что работа для меня — вдохновеніе, порывъ, или желѣзная нужда, а не фундаментъ жизни, не источникъ силъ. Да, я не пріучилъ ума своего къ дисциплинѣ системы, не подвергалъ его гимнастикѣ ученія, и не пріучилъ себя къ работѣ, какъ къ чему-то постоянному и систематическому. Я люблю искусство выше всего, и много міровыхъ интересовъ живетъ въ душѣ моей, но все это дилеттантизмъ и добрая натура. [Онъ жалуется на недостатокъ выработанной воли]… И потому мнѣ страшно самому себѣ выговорить мои намѣренія, не только другому. Чтобы привести ихъ въ исполненіе, мнѣ надо оторваться отъ своего родного круга, мнѣ — робкой, запертой въ самой себѣ натурѣ — перенестись въ сферу чуждую, враждебную — страшно подумать, а время близко! Это послѣдній опытъ — не удастся, всѣ надежды къ чорту! Москва погубила меня, въ ней нечѣмъ жить и нечего дѣлать, а разстаться съ нею тяжелый опытъ».
&lt;/blockquote&gt;

На послѣднемъ листкѣ письма Бѣлинскій жалуется: «усталъ… уходила проклятая гисторія, а между тѣмъ и половины не разсказалъ»; 8 октября онъ опять принялся за продолженіе письма, но окончанія его не было въ нашемъ матеріалѣ; не знаемъ, было ли оно дописано.

{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>85j9lnrd5po7vhsdxyorcynyh78ydyx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/281</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225919</id>
    <revision>
      <id>5728113</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:13:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728113</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4844" sha1="gf28wudvzuaa4j50mbnz5lrsqf0wpzi" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|261}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Чтобы закончить московскій періодъ жизни Бѣлинскаго, надо остановиться на новыхъ отношеніяхъ, которыя возникали къ концу 1839, и пріобрѣли потомъ свое значительное вліяніе на дальнѣйшее развитіе его понятій. Это — отношенія съ кружкомъ, стоявшимъ особо отъ кружка Бѣлинскаго. Въ настоящую минуту у насъ нѣтъ вполнѣ точныхъ свѣдѣній о томъ, когда и при какихъ обстоятельствахъ произошла первая встрѣча Бѣлинскаго съ этимъ кружкомъ, гдѣ первенствовалъ Герценъ. Во всякомъ случаѣ еще въ Москвѣ Бѣлинскій столкнулся съ противорѣчіемъ, которое возбудило его до крайней степени и заставило написать извѣстныя статьи о «Менцелѣ» и «Бородинской Годовщинѣ», которыя стали для него кризисомъ, завершеніемъ стараго и точкой поворота къ новому, совсѣмъ иному направленію его мыслей… Выше упомянуто было, что уже въ началѣ тридцатыхъ годовъ молодое университетское и литературное поколѣніе раздѣлилось на два отдѣльные круга съ очень несходными воззрѣніями. Оба круга знали другъ о другѣ, но, вѣроятно, по юношеской исключительности, не сближались. Кружокъ Станкевича вступилъ на литературное поприще, и черезъ Бѣлинскаго вскорѣ пріобрѣлъ извѣстное значеніе. Другой кружокъ оставался въ тѣни, — причина въ томъ, что уже въ 1835 онъ былъ разсѣянъ обстоятельствами изъ Москвы и на первое время не имѣлъ никакой возможности выступить въ литературѣ; но дѣятельность была задержана не на долго, и годы не проходили даромъ.

Впрочемъ, говоря о второмъ кружкѣ, слѣдуетъ по преимуществу говорить о лицѣ, которое было его главнымъ представителемъ и которому принадлежало опредѣленіе направленія… Здѣсь также было много идеализма, но онъ съ самаго начала направился не къ поэзіи и философіи, какъ было въ кружкѣ Станкевича, а къ вопросамъ исторіи и общественнаго развитія: это было прямое восполненіе той односторонности, которая отличала въ этомъ отношеніи друзей Станкевича. Въ то время какъ послѣдніе со всѣмъ энтузіазмомъ молодости бросились на отвлеченныя задачи философіи и всѣ усилія направили къ отысканію — ни болѣе ни менѣе какъ «абсолютной» истины и къ теоретическому построенію нравственнаго идеала, не заботясь объ окружающей дѣйствительности и даже уходя отъ нея, — въ другомъ кружкѣ стремились къ нравственному идеалу менѣе отвлеченнымъ путемъ и съ другой стороны — со стороны общественной жизни. Для первыхъ задача состояла въ выработкѣ отвлеченной истины и личнаго совершенствованія; для вторыхъ она была въ служеніи обществу, — они уже усвоили преданія прежняго либерализма и думали продолжать его дѣло.

Естественно было поэтому, что первоначальное отношеніе&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>gf28wudvzuaa4j50mbnz5lrsqf0wpzi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/282</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225920</id>
    <revision>
      <id>5728114</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:14:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728114</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4770" sha1="tifgsr40dyj4nfdyfw9beyaizsxe9jd" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|262}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;кружковъ другъ къ другу было почти враждебное: каждый считалъ другого въ заблужденіи, и преданность каждаго своимъ идеямъ дѣлала ихъ почти врагами. Различаясь въ основномъ стремленіи, кружки различались своими изученіями и вкусами. Тамъ исключительно господствовали отвлеченная философія и искусство; здѣсь на первомъ планѣ стояло изученіе современной исторіи, любопытство къ реальнымъ явленіямъ общественности, политическіе вопросы. Тамъ увлекались книжной Германіей, и съ пренебреженіемъ смотрѣли на «легкомысленную» Францію; здѣсь не думали отвергать нѣмецкой науки, и даже пламенно увлекались нѣмецкой поэзіей, — но къ нѣмецкой философіи были довольно равнодушны, никакъ не забывали историческаго значенія Франціи и съ интересомъ слѣдили за ходомъ политическихъ идей, которыя въ ней впервые энергически выразились и въ ней же продолжали всего сильнѣе дѣйствовать; здѣсь не хуже знали Гете, Шиллера, Гофмана, Гейне, но смотрѣли на нихъ не съ одной отвлеченной и эстетической точки зрѣнія, и цѣнили ихъ какъ выразителей общественной мысли; здѣсь неспособны были возстать на Шиллера за эстетическіе недостатки, о нихъ даже не думали, потому что восторгались имъ, какъ проповѣдникомъ человѣческаго достоинства, общественной правды и свободы, и въ Гете, за его «объективнымъ» творчествомъ, успѣвали разглядѣть весьма несимпатичный политическій и общественный индифферентизмъ; здѣсь не думали также, что французская литература кончается Ламартиномъ, и гораздо раньше оцѣнили въ ней тѣ возникшія явленія, которыя впослѣдствіи произвели сильное впечатлѣніе и на Бѣлинскаго, какъ напримѣръ, сочиненія Ж. Занда и французскихъ соціальныхъ писателей.

Герцену и нѣкоторымъ изъ его друзей пришлось испытать на первыхъ порахъ (съ 1835) удаленіе изъ Москвы и прожить нѣсколько лѣтъ вдали отъ умственнаго центра и литературнаго движенія. Жизнь въ глуши и одиночествѣ, внѣ дружескаго идеалистическаго кружка, не уничтожила идеализма, и развѣ только сосредоточила его; но она еще лишній разъ напоминала о дѣйствительности, — такъ что этимъ однимъ могла бы, напр., отвратить отъ слишкомъ простодушно-буквальнаго истолкованія метафизической дѣйствительности Гегеля, какъ у друзей Станкевича. Вниманіе къ дѣйствительной жизни, котораго здѣсь съ самаго начала было гораздо больше, чѣмъ въ кружкѣ Станкевича, становилось теперь серьезнымъ интересомъ, который уже не могъ отсутствовать и въ самомъ теоретическомъ размышленіи. Два направленія становились такимъ образомъ прямо противоположными: то, что однимъ {{перенос|каза|лось}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tifgsr40dyj4nfdyfw9beyaizsxe9jd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/283</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225921</id>
    <revision>
      <id>5728115</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:14:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728115</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4807" sha1="o0p9iz7zbkuvy5coesei49dwlz0qx0z" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|263}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|каза|лось}} разумнымъ и цѣлесообразнымъ, для другихъ подлежало спору или самому рѣшительному отрицанію.

Относительно того, когда и какъ произошла первая встрѣча и знакомство между обоими кружками, и въ особенности между Бѣлинскимъ и Герценомъ — мы встрѣчаемъ разныя показанія или намеки. По однимъ разсказамъ, послѣдній былъ возвращенъ изъ провинціи въ концѣ 1839 года и еще засталъ Бѣлинскаго въ Москвѣ. По другимъ, ихъ первое знакомство началось уже въ Петербургѣ, въ 1840&lt;ref&gt;Въ письмѣ отъ 16 апрѣля 1840, изъ Петербурга, къ Н. X. Кетчеру, общему пріятелю обоихъ кружковъ, Бѣлинскій посылаетъ поклоны Герцену, Н. П. Огареву и Сатину; съ послѣднимъ онъ познакомился еще на Кавказѣ въ 1837, съ первыми, быть можетъ, въ Москвѣ, въ 1839.&lt;/ref&gt;… Такъ или иначе, Герценъ живо интересовался тѣмъ, что происходило въ литературѣ, и, какъ выше указано, въ «Телескопѣ» была уже помѣщена его статья о Гофманѣ. Послѣ того онъ продолжалъ работать въ ожиданіи удобнаго времени явиться съ своими трудами. Литературное положеніе вещей было ему довольно извѣстно — между прочимъ отъ друзей, навѣщавшихъ его во Владимірѣ. Сближеніе съ Бѣлинскимъ было бы для него не трудно, потому что у нихъ были общіе друзья, — и любопытно, потому что онъ видѣлъ въ Бѣли{{опечатка2|н|нс}}комъ силу и талантъ.

Понятно изъ сказаннаго, что встрѣча двухъ направленій была очень враждебная. Бѣлинскій, съ своей тогдашней точки зрѣнія, никакъ не могъ согласиться съ либеральными теоріями противной стороны, которыя слишкомъ противорѣчили политическому квіэтизму, заимствованному изъ Гегелевой философіи. Споръ перешелъ именно на общественные предметы, и разсказываютъ, что когда Бѣлинскому поставили въ упоръ вопросъ о разумной дѣйствительности въ примѣненіи къ настоящему, къ положенію русскаго общества, онъ самымъ рѣшительнымъ образомъ подтвердилъ ''всѣ'' послѣдствія своего взгляда, — и прочелъ «Бородинскую годовщину» Пушкина (которую «любилъ читать съ Кудрявцевымъ»).

Послѣ такого отвѣта, разсужденіе сдѣлалось невозможнымъ, и противники разошлись враждебно. Бѣлинскій, еще въ половинѣ 1839 года готовившій въ «Отечественныя Записки» статью о Менцелѣ, написалъ теперь извѣстную статью о «Бородинской годовщинѣ», которая должна была еще разъ поразить его противниковъ — и которая впослѣдствіи, когда взгляды его измѣнились въ другую сторону, стала для него упрекомъ, непріятнымъ воспоминаніемъ, которое ему хотѣлось истребить…

Панаевъ, (который, впрочемъ, ничего не говоритъ о томъ, чтобы Бѣлинскій встрѣчался въ это время съ Герценомъ) {{перенос|разска|зываетъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>o0p9iz7zbkuvy5coesei49dwlz0qx0z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/284</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225922</id>
    <revision>
      <id>5728117</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:15:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728117</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4267" sha1="6joq1y4ei26wtljo5gpmrah5tgcwib4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|264}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|разска|зываетъ}} о томъ чрезвычайномъ возбужденіи, въ какомъ былъ Бѣлинскій, написавши эту статью.

«Черезъ нѣсколько дней послѣ моего возвращенія въ Москву (въ октябрѣ 1839), — разсказываетъ Панаевъ, — Бѣлинскій принесъ мнѣ прочесть свою рецензію на книгу Ѳ. Глинки: «Бородинская Годовщина»&lt;ref&gt;У Бѣлинскаго было двѣ статьи о «Бородинской Годовщинѣ» — одна по поводу Жуковскаго и еще другой книжки («Отеч. Зап.» 1839, № 10), и другая по поводу «Очерковъ бород. сраженія» Ѳ. Глинки (От. Зап. 1839, № 12; Сочин. III, стр. 209 и 265).&lt;/ref&gt;, которую онъ отослалъ для напечатанія въ «Отеч. Записки».

«— Послушайте-ка, — сказалъ онъ мнѣ: — кажется, мнѣ еще до сихъ поръ не удавалось ничего написать такъ горячо и такъ рѣшительно высказать наши убѣжденія. Я читалъ эту статейку Мишелю Бакунину, и онъ пришелъ отъ нея въ восторгъ, — ну а мнѣніе его чего-нибудь да стоитъ. Да что много говорить, я самъ чувствую, что статейка ''вытанцовалась''.

«И Бѣлинскій началъ мнѣ читать ее съ такимъ волненіемъ и жаромъ, съ какимъ онъ никогда ничего не читалъ, ни прежде, ни послѣ.

«Лихорадочное увлеченіе, съ которымъ читалъ Бѣлинскій, языкъ этой статьи, исполненный странной торжественности и напряженнаго паѳоса, произвелъ во мнѣ нервное раздраженіе… Бѣлинскій самъ былъ явно раздраженъ нервически…

«Удивительно! превосходно! повторялъ я во во время чтенія и по окончаніи чтенія: — но… я вамъ замѣчу одно…

«— Я знаю, знаю что, не договаривайте, — перебилъ меня съ жаромъ Бѣлинскій: — меня назовутъ льстецомъ, подлецомъ, скажутъ, что я кувыркаюсь передъ властями… Пусть ихъ. Я не боюсь открыто и прямо высказывать мои убѣжденія, что бы обо мнѣ ни думали…

«Онъ началъ ходить по комнатѣ въ волненіи.

«— Да, это мои убѣжденія, — продолжалъ онъ, разгоряча{{опечатка2|я|яс}}ь болѣе и болѣе… — Я не стыжусь, а горжусь ими… И что мнѣ дорожить мнѣніемъ и толками чортъ знаетъ кого? Я только дорожу мнѣніемъ людей развитыхъ и друзей моихъ… Они не заподозрятъ меня въ лести и подлости. Противъ убѣжденій никакая сила не заставитъ меня написать ни одной строчки… они знаютъ это… Подкупить меня нельзя… Клянусь вамъ — вы вѣдь меня еще мало знаете…

«Онъ подошелъ ко мнѣ и остановился передо мной. Блѣдное лицо его вспыхнуло, вся кровь прилила къ головѣ, глаза его горѣли.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6joq1y4ei26wtljo5gpmrah5tgcwib4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/285</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225923</id>
    <revision>
      <id>5728118</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:15:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728118</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4611" sha1="b67j0ihnppp7cswa7rwgg6se9lrnpzg" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|265}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
«— Клянусь вамъ, что меня нельзя подкупить ничѣмъ!… Мнѣ легче умереть съ голода — я и безъ того рискую этакъ умереть каждый день (и онъ улыбнулся при этомъ съ горькой ироніей), чѣмъ потоптать свое человѣческое достоинство, унизить себя передъ кѣмъ бы то ни было, или продать себя…

«Разговоръ этотъ со всѣми подробностями живо врѣзался въ мою память. Бѣлинскій какъ будто теперь предо мною…

«Онъ бросился на стулъ запыхавшись… и, отдохнувъ немного, продолжалъ съ ожесточеніемъ:

«— Эта статья рѣзка, — я знаю; но у меня въ головѣ рядъ статей еще болѣе рѣзкихъ… Ужъ какъ же я отхлещу этого негодяя Менцеля, который осмѣливается судить объ искусствѣ, ничего не смысля въ немъ!»…

Приведенный разговоръ такъ похожъ на вспышку человѣка, какъ Бѣлинскій, задѣтаго въ своихъ долго лелѣянныхъ убѣжденіяхъ.

Понятія Бѣлинскаго въ эпоху статей о «Бородинской Годовщинѣ» были таковы, что нѣкоторые считали, что онъ былъ тогда близокъ къ славянофильству. Но сличеніе его тогдашнихъ мыслей съ главными положеніями славянофильства поставитъ внѣ сомнѣнія ихъ коренную разницу. Въ самомъ дѣлѣ, къ какимъ бы понятіямъ ни приходилъ Бѣлинскій въ порывахъ своего развитія, онъ всегда отличался тѣмъ безпокойнымъ движеніемъ мысли и чувства, которое не дало бы ему остановиться на неподвижномъ догматизмѣ славянофильства и не могло не привести его, въ концѣ-концовъ, къ рѣшенію вопросовъ дѣйствительности. Исходныя точки были совершенно различны: славянофилы начинали съ признанія извѣстнаго преданія, — теологическаго и историческаго, — и ученіе ихъ, собственно говоря, состояло только въ развитіи и доказательствѣ этого преданія. У Бѣлинскаго такого преданія не было; единственнымъ основаніемъ своихъ философскихъ разсужденій онъ считалъ отвлеченную идею, — куда бы ни приводило ея развитіе, и если сходился иногда съ преданіемъ, то лишь вслѣдствіе того, что оно не казалось противорѣчащимъ его теоретическому выводу, а вовсе не ради его, какъ преданія; и позднѣе, когда въ его понятіяхъ готовился поворотъ, окончательно опредѣлившій потомъ его направленіе, его исходной точкой была дѣйствительность, жизнь, человѣческое достоинство съ его нравственными требованіями, — а преданіе и ссылавшія{{опечатка2|сс|с}}я на него формы жизни не имѣли для него обязательной силы. Въ своемъ консерватизмѣ онъ только повидимому былъ близокъ къ славянофильству, — потому что и тогда его теорія относилась собственно къ настоящей государственности, {{перенос|ко|торая}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>b67j0ihnppp7cswa7rwgg6se9lrnpzg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/286</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225924</id>
    <revision>
      <id>5728119</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:15:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728119</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4801" sha1="kurbdwsb7fgf03d335c5xc7eywmpqot" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|266}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|ко|торая}} для него оправдывалась гегелевской философіей, а не бытовымъ (традиціоннымъ) формамъ, которыми дорожили славянофилы. Словомъ, разница мнѣній и тогда была велика. Такъ, Бѣлинскій не могъ выносить того особеннаго вида славянофильства, который представляли Погодинъ и Шевыревъ, и начинавшееся славянофильство К. Аксакова казалось ему китайскимъ элементомъ и недостаткомъ «движенія». Такъ, съ самаго начала и всегда Бѣлинскій былъ величайшимъ поклонникомъ Петра Великаго, который и въ консервативномъ, и въ либеральномъ періодѣ его мнѣній казался ему идеаломъ патріота…

Такимъ образомъ, Бѣлинскій, при всемъ разногласіи съ кружкомъ Герцена (въ 1839), былъ однако гораздо ближе къ нему, чѣмъ къ возникавшему славянофильству. Когда послѣднее стало проповѣдывать обязательную силу преданій, подѣлило цивилизацію на восточную и западную, и обрекло послѣднюю гибели, для Бѣлинскаго не было возможности идти рядомъ съ славянофилами. Все его личное развитіе, весь порядокъ идей, которыя онъ стремился усвоить русской литературѣ, все это шло изъ того западнаго источника, который славянофилы предавали осужденію. Въ этомъ пунктѣ кружокъ Станкевича совершенно сходился съ друзьями Герцена: и тѣ, и другіе высоко цѣнили западную цивилизацію, и разногласіе было лишь въ одномъ истолкованіи ея и выборѣ ея представителей: для однихъ это была германская философія. Гегель и его школа; для другихъ это было политическое движеніе европейскихъ обществъ, наслѣдованное отъ прошлаго столѣтія.

Но въ самой «западной» партіи, еще раздѣленной тогда на два лагеря, было пока довольно предметовъ для спора. Споръ былъ, повидимому, рѣзкій и раздражительный; онъ подѣйствовалъ на Бѣлинскаго потрясающи{{опечатка2|и|м}}ъ образомъ и, не убѣдивши его въ ту минуту, оставилъ за собой впечатлѣніе, которое въ значительной степени содѣйствовало той сильной перемѣнѣ, какая произошла въ мнѣніяхъ Бѣлинскаго по его переѣздѣ въ Петербургъ.

Въ самомъ дѣлѣ, это было едва ли не первое столкновеніе, гдѣ любимыя идеи Бѣлинскаго получали энергическій отпоръ въ самой сущности и самымъ чувствительнымъ образомъ, — гдѣ онъ встрѣчалъ противника такой силы, какого ему еще не приводилось встрѣчать. Въ кругу друзей, Бѣлинскому пришлось выдержать множество диспутацій, часто имъ самимъ вызываемыхъ; онъ не разъ выступалъ за предѣлы, признаваемые кружкомъ; переработалъ самъ много понятій, приближаясь къ свободному пониманію жизни; но на этотъ разъ, поставленныя ему возраженія подвергали сомнѣнію все, считавшееся доказаннымъ и опредѣленнымъ; вопросъ сводился&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kurbdwsb7fgf03d335c5xc7eywmpqot</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/287</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225925</id>
    <revision>
      <id>5728120</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:16:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728120</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4816" sha1="6wneki5bubjg2oy6jrarcg5uvjgmorl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава v.}}|{{sc|267}}}}&lt;/noinclude&gt;на новую почву, на которую онъ еще не вступалъ. Противорѣчіе было вопіющее, и его не могла покрыть изворотливая діалектика Бакунина. Вопросъ шелъ о той «разумной дѣйствительности», въ которой Бѣлинскій былъ тогда убѣжденъ; и противникъ, не привыкшій или даже незнакомый съ ухищренной терминологіей, — которая своею неопредѣленностью вообще нерѣдко скрадывала простой практическій смыслъ вопросовъ, — этотъ противникъ именно свелъ отвлеченный принципъ на осязательную практическую дѣйствительность, и думалъ, что устрашитъ Бѣлинскаго окончательными послѣдствіями принимаемой имъ «разумности». Бѣлинскій не испугался, — и это былъ, конечно, одинъ изъ замѣчательныхъ примѣровъ того, съ какою стойкостью онъ держался своихъ убѣжденій, на какую безстрашную послѣдовательность онъ былъ способенъ.

Противникъ, съ которымъ ему пришлось имѣть дѣло, также былъ замѣчателенъ. Кружокъ друзей Бѣлинскаго вообще состоялъ изъ людей талантливыхъ, нѣкоторые отличались очень сильнымъ умомъ; но и въ подобномъ кругу новая личность выдѣлялась умомъ необыкновенно живымъ, блестящимъ остроуміемъ, наконецъ обширными свѣдѣніями. Его развитіе, рано начавшееся, было также богато разнообразными впечатлѣніями, и, по содержанію свѣдѣній, Герценъ, можно сказать положительно, имѣлъ перевѣсъ надъ Бѣлинскимъ и его друзьями. Развитіе Герцена шло совсѣмъ иными путями. Разбуженная рано мысль еще въ юношескіе годы вникала въ окружающее и начинала понимать его; еще въ эти годы почувствовалось недовѣріе къ людямъ… Юношескій идеализмъ, какъ въ кружкѣ Станкевича и сначала у самого Бѣлинскаго, находилъ себѣ отвѣтъ и пищу въ Шиллерѣ; но Герценъ никогда не зналъ того молодого упрямаго доктринерства, которое заставило Бѣлинскаго отречься отъ Шиллера и возненавидѣть его ради философскаго квіэтизма и эстетической «объективности», принимаемыхъ не столько по внутреннему чувству, сколько для выполненія теоріи. Напротивъ, здѣсь Шиллеровскій идеализмъ сохранялся весь, только расширяясь новыми понятіями и опытами жизни.

Взамѣнъ абстрактной философіи и эстетики, поглощавшей кружокъ Станкевича, Герценъ владѣлъ чрезвычайно разнообразной начитанностью. Крайнему идеализму онъ могъ противопоставить историческія изученія, особенно современную исторію; отвлеченностямъ — реальныя возраженія изъ области естествознанія, которое было давно его интересомъ и было совершенно незнакомо его противникамъ, развѣ только въ отрывочныхъ образчикахъ натуръ-философіи Шеллинга и Окена. Наконецъ, вниманіе Герцена давно было направлено на ту непосредственную дѣйствительность&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6wneki5bubjg2oy6jrarcg5uvjgmorl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/288</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225926</id>
    <revision>
      <id>5728121</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:17:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728121</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3009" sha1="9w5junchf541m4ej81a369zi62ezs1b" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|268}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;жизни, которая еще ускользала отъ Бѣлинскаго и его друзей за дѣйствительностью философской, или урывками показывалась имъ въ «объективной» поэзіи.

По всей вѣроятности, нѣчто подобное такимъ возраженіямъ Бѣлинскій встрѣтилъ уже отъ Грановскаго: изъ письма Бѣлинскаго къ Станкевичу можно заключать, что ихъ несогласіе не ограничилось только эстетическими вопросами. При всей обычной мягкости своего образа мыслей, Грановскій безъ сомнѣнія уже тогда явился съ тѣми взглядами просвѣщеннаго либерализма, которымъ Бѣлинскій, съ точки зрѣнія «разумной дѣйствительности» былъ еще чуждъ… Встрѣча съ Герценомъ (или съ его друзьями) наносила новый ударъ. Бѣлинскій былъ задѣтъ за живое и раздраженъ: такъ объясняютъ появленіе статьи о «Бородинской Годовщинѣ».

Но и другая сторона, также раздраженная, не считала за собой побѣды. Для уясненія спора необходимо было и ей узнать тѣ источники, изъ которыхъ противники брали свою аргументацію. Герценъ принялся за изученіе Гегелевской философіи, которая произвела и на него сильное впечатлѣніе и безъ сомнѣнія способствовала болѣе прочному установленію его собственныхъ идей: онъ приступилъ къ ней уже приготовленный другими изученіями и много передумавшій; потому она не измѣнила основного теченія его мыслей, даже могла доставить имъ новыя опоры, но изъ нея объяснялся ему образъ мыслей противной стороны… Когда противники снова встрѣтились (уже въ Петербургѣ), ихъ взаимное вліяніе другъ на друга успѣло опредѣлиться, и они увидѣли источникъ ихъ противорѣчія.

Въ октябрѣ 1839, Бѣлинскій оставилъ Москву.

{{---|5em|margin=5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9w5junchf541m4ej81a369zi62ezs1b</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/289</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225927</id>
    <revision>
      <id>5728122</id>
      <timestamp>2026-07-07T15:18:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728122</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2977" sha1="0bteqw2srkpb1j1j3sywlfc4tc2lc4p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;noinclude&gt;{{^|10em}}&lt;/noinclude&gt;
{{heading|25|{{razr2|ГЛАВА VI}}.|id=глава6}}
{{heading|3|Первые годы въ Петербургѣ. — Впечатлѣнія новой жизни — Статьи о «Бородинской Годовщинѣ» и «Менцелѣ». — Новый кругъ. — Встрѣча съ московскими противниками. — Сомнѣнія и внутренняя борьба. — Кольцовъ. — Окончательный поворотъ въ мнѣніяхъ Бѣлинскаго.|a=justify}}

{{heading|44|1839—1841.}}

{{---|3em}}

«Въ мысли о Петербургѣ для меня есть что-то горькое, сжимающее грудь тоскою, но вмѣстѣ съ тѣмъ и что-то, дающее силу, возбуждающее дѣятельность и гордость духа», — писалъ Бѣлинскій еще въ ноябрѣ 1837 Бакунину, когда занятъ былъ первыми планами переселенія въ Петербургъ. Тѣ же ощущенія владѣли имъ теперь, когда эти планы наконецъ исполнялись. Въ самомъ дѣлѣ, предчувствіе было вѣрно: переѣздъ въ Петербургъ былъ настоящимъ переломомъ въ жизни Бѣлинскаго. Онъ чувствовалъ, что долженъ вступить въ какую-то новую сферу, которая должна разрушить многое изъ того, чѣмъ онъ жилъ, что стало привычкой его существованія — его дружескій кругъ, его идеальныя мечтанія и самый взглядъ на вещи, вырабатываемый съ такими усиліями ума и души; это «сжимало его грудь тоскою». Но въ то же время упорное предчувствіе говорило ему (и онъ это не разъ высказывалъ), что только Петербургъ откроетъ его настоящую дорогу, что тамъ разовьется дѣятельность, составлявшая глубочайшую потребность его природы; что, испытавши тяжелый нравственный переломъ, онъ найдетъ себѣ внутреннее удовлетвореніе, и его трудъ исполнитъ его гордымъ сознаніемъ.

Петербургъ прежде всего отрывалъ Бѣлинскаго отъ тѣснаго кружка{{гравис}}, въ которомъ до тѣхъ поръ сосредоточивалась его жизнь,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0bteqw2srkpb1j1j3sywlfc4tc2lc4p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/От издателей</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225928</id>
    <revision>
      <id>5728147</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:18:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТ...»</comment>
      <origin>5728147</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1857" sha1="02qpu0rdq2y42hmazrcvm9eohc2t3qi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. III}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=7 to=7 /&gt;

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>02qpu0rdq2y42hmazrcvm9eohc2t3qi</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728149</id>
      <parentid>5728147</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:20:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728149</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1937" sha1="2m6rothp9j1it2ksaig4ze5vlknn71q" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. III}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../|Оглавление]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../Предисловие|Предисловие]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=7 to=7 /&gt;

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>2m6rothp9j1it2ksaig4ze5vlknn71q</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ПарадигмаА</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225929</id>
    <revision>
      <id>5728148</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:18:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{GHGheader|  | ЧАСТЬ    = Парадигма A  | ПРЕДЫДУЩИЙ   =   | СЛЕДУЮЩИЙ       =  }} &lt;!-- {{center|''A. The Personal Pronoun.''&lt;ref&gt;Forms with an asterisk are exclusively poetic, those in parentheses () are rare, those in brackets [] do not occur (cf. {{GHGpar|58|a}}, note).&lt;/ref&gt;}}  &lt;div align=&quot;center&quot;&gt; {| ! ! colspan=&quot;2&quot; | Nominative of the Pronoun, or ''Pronomen separatum''. ! colspan=&quot;2&quot; | Accusative of the Pronoun, or ''Suffixum Verbi''....»</comment>
      <origin>5728148</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4986" sha1="g8t3jy8kj2tkxb72ixtfyomcdse55z7" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Парадигма A
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}
&lt;!--
{{center|''A. The Personal Pronoun.''&lt;ref&gt;Forms with an asterisk are exclusively poetic, those in parentheses () are rare, those in brackets [] do not occur (cf. {{GHGpar|58|a}}, note).&lt;/ref&gt;}}

&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
!
! colspan=&quot;2&quot; | Nominative of the Pronoun, or ''Pronomen separatum''.
! colspan=&quot;2&quot; | Accusative of the Pronoun, or ''Suffixum Verbi''.
 
|-
!
! colspan=&quot;2&quot; |
! colspan=&quot;2&quot; | ''A''. Simple form.

|-
| Sing. 1. c.
| ''I''.
| {{GHGheb|text=אָֽנֹכִי}} in pause {{GHGheb|text=אָנֹ֫כִי}};
| ''me''.
| {{GHGheb|text=נִי}}; {{GHGheb|text=־ַ֫ נִי}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נִי}}
|-
|
|
| {{GHGheb|text=אֲנִי}}, in pause {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}
|
|
|-
| 2. m.
| ''thou''.
| {{GHGheb|text=אַתָּה}} ({{GHGheb|text=אַתָּ}}), in pause
| ''thee''.
| {{GHGheb|text=ךָ}}; {{GHGheb|text=־ְךָ}}, in pause {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָ}}
|-
|
|
| {{GHGheb|text=אָ֫תָּה}}
|
| {{GHGheb|text=־ָךְ}}
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=אַתְּ}} ({{GHGheb|text=אַתְּי}})
|
| {{GHGheb|text=ךְ}}; {{GHGheb|text=־ָךְ}}; {{GHGheb|text=־ֵךְ}}, {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךְ}}
|-
| 3. m.
| ''he''.
| {{GHGheb|text=הוּא}}
| ''him''.
| {{GHGheb|text=הוּ}}, {{GHGheb|text=ו}}; {{GHGheb|text=(הֹ)־ָ֫הוּ}}, {{GHGheb|text=וֹ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ הוּ}}
|-
|
|
|
|
|
|-
| f.
| ''she''.
| {{GHGheb|text=הִיא}}
| ''her'' (''eam'').
| {{GHGheb|text=הָ}}; {{GHGheb|text=־ָהּ}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ הָ}}
|-
| Plur. 1. c.
| ''we''.
| {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}} ({{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}}), in
| ''us''.
| {{GHGheb|text=נוּ}}; {{GHGheb|text=־ָ֫ נוּ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נוּ}}
|-
|
|
| pause {{GHGheb|text=אֲנָ֫חְנוּ}} ({{GHGheb|text=נָ֫חְנוּ}})
|
|
|-
| 2. m.
| ''you''.
| {{GHGheb|text=אַתֶּם}}
| ''you''.
| {{GHGheb|text=כֶם}}; {{GHGheb|text=־ְכֶם}}
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=אַתֵּן}}, {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}}
|
| [{{GHGheb|text=כֶן}}; {{GHGheb|text=־ְכֶן}}]
|-
| 3. m.
| ''they''.
| {{GHGheb|text=הֵם}}, {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}
| ''them'' (''eos'').
| ({{GHGheb|text=הֶם}}), {{GHGheb|text=ם}}; {{GHGheb|text=־ָם}}, {{GHGheb|text=־ַם}}, {{GHGheb|text=־ֶ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;; {{GHGheb|text=־ֵם}},
|-
|
|
|
|
| ({{GHGheb|text=־ֶ֫ ם}}), {{GHGheb|text=־ֵ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}
| ''them'' (''eas'').
| [{{GHGheb|text=הֶן}}], {{GHGheb|text=ן}}; {{GHGheb|text=־ָן}}, ({{GHGheb|text=־ַ֫ ן}}); [{{GHGheb|text=־ֵן}}]
|}
&lt;/div&gt;
&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
! Accusative of the Pronoun, or ''Suffixum Verbi''.
! colspan=&quot;4&quot; | Genitive of the Pronoun, or ''Suffixum Nominis'' (''Pron. posessivum'').
|-
! ''B''.
! colspan=&quot;2&quot; | ''A''.
! colspan=&quot;2&quot; | ''B''.

|-
! With ''Nûn energicum''.
! colspan=&quot;2&quot; | Attached to a sing. noun.
! colspan=&quot;2&quot; | Attached to a noun plur. or dual.

|-
| {{GHGheb|text=־ַ֫ נִּי}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ נִּי}}
| ''my'' (prop. gen.
| {{GHGheb|text=־ִי}}
| ''my''.
| {{GHGheb|text=־ַי}}

|-
|
| ''mei'').
|
|
|

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָּ}}, ({{GHGheb|text=־ֶ֫ נָךָּ}})
| ''thy''
| {{GHGheb|text=ךָ}}, {{GHGheb|text=אְךָ}}, in
| ''thy''.
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ יךָ}}

|-
|
| (prop.
| pause {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָ}}
|
|

|-
| not found.
| ''tui'').
| {{GHGheb|text=ךְ}}, {{GHGheb|text=־ֵךְ}}, ({{GHGheb|text=־ָךְ}})
|
| {{GHGheb|text=־ַ֫ יִךְ}}

|-
| ({{GHGheb|text=־ֶ֫ נָהוּ}}), {{GHGheb|text=־ֶ֫ נּוּ}}; ({{GHGheb|text=נוֹ}})
| ''his'' (''eius''
| {{GHGheb|text=הוּ}}, {{GHGheb|text=ו}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ הוּ}}, {{GHGheb|text=וֹ}} ({{GHGheb|text=הׄ}})
| ''his''.
| {{GHGheb|text=־ָיו}}, {{GHGheb|text=־ָו}}, ({{GHGheb|text=־ֵ֫ יהוּ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;)

|-
|
| and ''suus'').
|
|
|

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ נָּה}}
| ''her''.
| {{GHGheb|text=הָ}}; {{GHGheb|text=־ָהּ}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ הָ}}
| ''her''.
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ יהָ}}

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ נּוּ}} ? (see {{GHGpar|58|k}})
| ''our''.
| {{GHGheb|text=נוּ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נוּ}}; ({{GHGheb|text=־ָ֫ נוּ}})
| ''our''.
| {{GHGheb|text=־ֵ֫ ינוּ}}

|-
|&amp;nbsp;
|
|
|
|

|-
| these forms are
| ''your''.
| {{GHGheb|text=כֶם}}; {{GHGheb|text=־ְכֶם}}
| ''your''.
| {{GHGheb|text=־ֵיכֶם}}

|-
| not found.
|
| {{GHGheb|text=כֶן}}; {{GHGheb|text=־ְכֶן}}
|
| {{GHGheb|text=־ֵיכֶן}}

|-
|
| ''their''.
| {{GHGheb|text=הֶם}}; {{GHGheb|text=־ָם}},
| ''their''.
| {{GHGheb|text=־ֵיהֶם}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫ ימוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;

|-
|
|
| {{GHGheb|text=־ָ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;
|
|

|-
|
|
| {{GHGheb|text=הֶן}}, {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=־ָן}}
|
| {{GHGheb|text=־ֵיהֶן}}


|}
&lt;/div&gt;
--&gt;

{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>g8t3jy8kj2tkxb72ixtfyomcdse55z7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728152</id>
      <parentid>5728148</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:44:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Dmitry Korchemny</username>
        <id>61161</id>
      </contributor>
      <origin>5728152</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5201" sha1="6r3qu2emx8b7nxcbxurf22ii4mqdond" xml:space="preserve">{{GHGheader|
 | ЧАСТЬ    = Парадигма A
 | ПРЕДЫДУЩИЙ   = 
 | СЛЕДУЮЩИЙ       = 
}}

{{center|''A. Личное местоимение''&lt;ref&gt;Формы, помеченные звездочкой, — исключительно поэтические, в скобках () — редкие, в квадратных скобках [] — незасвидетельствованные (см. {{GHGpar|58|a}}, примечание).&lt;/ref&gt;}}
&lt;!--
&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
!
! colspan=&quot;2&quot; | Самостоятельное местоимение
! colspan=&quot;2&quot; | Глагольный суффикс
 
|-
!
! colspan=&quot;2&quot; |
! colspan=&quot;2&quot; | ''A''. Простая форма

|-
| Ед. ч. 1 л.
| ''я''
| {{GHGheb|text=אָֽנֹכִי}}, паузальная {{GHGheb|text=אָנֹ֫כִי}};
| ''меня''
| {{GHGheb|text=נִי}}; {{GHGheb|text=־ַ֫ נִי}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נִי}}
|-
|
|
| {{GHGheb|text=אֲנִי}}, in pause {{GHGheb|text=אָ֫נִי}}
|
|
|-
| 2 л. м. р.
| ''ты''
| {{GHGheb|text=אַתָּה}} ({{GHGheb|text=אַתָּ}}), паузальная
| ''тебя''.
| {{GHGheb|text=ךָ}}; {{GHGheb|text=־ְךָ}}, паузальная {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָ}}
|-
|
|
| {{GHGheb|text=אָ֫תָּה}}
|
| {{GHGheb|text=־ָךְ}}
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=אַתְּ}} ({{GHGheb|text=אַתְּי}})
|
| {{GHGheb|text=ךְ}}; {{GHGheb|text=־ָךְ}}; {{GHGheb|text=־ֵךְ}}, {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךְ}}
|-
| 3. m.
| ''he''.
| {{GHGheb|text=הוּא}}
| ''him''.
| {{GHGheb|text=הוּ}}, {{GHGheb|text=ו}}; {{GHGheb|text=(הֹ)־ָ֫הוּ}}, {{GHGheb|text=וֹ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ הוּ}}
|-
|
|
|
|
|
|-
| f.
| ''she''.
| {{GHGheb|text=הִיא}}
| ''her'' (''eam'').
| {{GHGheb|text=הָ}}; {{GHGheb|text=־ָהּ}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ הָ}}
|-
| Plur. 1. c.
| ''we''.
| {{GHGheb|text=אֲנַ֫חְנוּ}} ({{GHGheb|text=נַ֫חְנוּ}}), in
| ''us''.
| {{GHGheb|text=נוּ}}; {{GHGheb|text=־ָ֫ נוּ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נוּ}}
|-
|
|
| pause {{GHGheb|text=אֲנָ֫חְנוּ}} ({{GHGheb|text=נָ֫חְנוּ}})
|
|
|-
| 2. m.
| ''you''.
| {{GHGheb|text=אַתֶּם}}
| ''you''.
| {{GHGheb|text=כֶם}}; {{GHGheb|text=־ְכֶם}}
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=אַתֵּן}}, {{GHGheb|text=אַתֵּ֫נָה}}
|
| [{{GHGheb|text=כֶן}}; {{GHGheb|text=־ְכֶן}}]
|-
| 3. m.
| ''they''.
| {{GHGheb|text=הֵם}}, {{GHGheb|text=הֵ֫מָּה}}
| ''them'' (''eos'').
| ({{GHGheb|text=הֶם}}), {{GHGheb|text=ם}}; {{GHGheb|text=־ָם}}, {{GHGheb|text=־ַם}}, {{GHGheb|text=־ֶ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;; {{GHGheb|text=־ֵם}},
|-
|
|
|
|
| ({{GHGheb|text=־ֶ֫ ם}}), {{GHGheb|text=־ֵ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;
|-
| f.
|
| {{GHGheb|text=הֵ֫נָּה}}
| ''them'' (''eas'').
| [{{GHGheb|text=הֶן}}], {{GHGheb|text=ן}}; {{GHGheb|text=־ָן}}, ({{GHGheb|text=־ַ֫ ן}}); [{{GHGheb|text=־ֵן}}]
|}
&lt;/div&gt;
&lt;div align=&quot;center&quot;&gt;
{|
! Accusative of the Pronoun, or ''Suffixum Verbi''.
! colspan=&quot;4&quot; | Genitive of the Pronoun, or ''Suffixum Nominis'' (''Pron. posessivum'').
|-
! ''B''.
! colspan=&quot;2&quot; | ''A''.
! colspan=&quot;2&quot; | ''B''.

|-
! With ''Nûn energicum''.
! colspan=&quot;2&quot; | Attached to a sing. noun.
! colspan=&quot;2&quot; | Attached to a noun plur. or dual.

|-
| {{GHGheb|text=־ַ֫ נִּי}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ נִּי}}
| ''my'' (prop. gen.
| {{GHGheb|text=־ִי}}
| ''my''.
| {{GHGheb|text=־ַי}}

|-
|
| ''mei'').
|
|
|

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָּ}}, ({{GHGheb|text=־ֶ֫ נָךָּ}})
| ''thy''
| {{GHGheb|text=ךָ}}, {{GHGheb|text=אְךָ}}, in
| ''thy''.
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ יךָ}}

|-
|
| (prop.
| pause {{GHGheb|text=־ֶ֫ ךָ}}
|
|

|-
| not found.
| ''tui'').
| {{GHGheb|text=ךְ}}, {{GHGheb|text=־ֵךְ}}, ({{GHGheb|text=־ָךְ}})
|
| {{GHGheb|text=־ַ֫ יִךְ}}

|-
| ({{GHGheb|text=־ֶ֫ נָהוּ}}), {{GHGheb|text=־ֶ֫ נּוּ}}; ({{GHGheb|text=נוֹ}})
| ''his'' (''eius''
| {{GHGheb|text=הוּ}}, {{GHGheb|text=ו}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ הוּ}}, {{GHGheb|text=וֹ}} ({{GHGheb|text=הׄ}})
| ''his''.
| {{GHGheb|text=־ָיו}}, {{GHGheb|text=־ָו}}, ({{GHGheb|text=־ֵ֫ יהוּ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;)

|-
|
| and ''suus'').
|
|
|

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ נָּה}}
| ''her''.
| {{GHGheb|text=הָ}}; {{GHGheb|text=־ָהּ}}; {{GHGheb|text=־ֶ֫ הָ}}
| ''her''.
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ יהָ}}

|-
| {{GHGheb|text=־ֶ֫ נּוּ}} ? (see {{GHGpar|58|k}})
| ''our''.
| {{GHGheb|text=נוּ}}; {{GHGheb|text=־ֵ֫ נוּ}}; ({{GHGheb|text=־ָ֫ נוּ}})
| ''our''.
| {{GHGheb|text=־ֵ֫ ינוּ}}

|-
|&amp;nbsp;
|
|
|
|

|-
| these forms are
| ''your''.
| {{GHGheb|text=כֶם}}; {{GHGheb|text=־ְכֶם}}
| ''your''.
| {{GHGheb|text=־ֵיכֶם}}

|-
| not found.
|
| {{GHGheb|text=כֶן}}; {{GHGheb|text=־ְכֶן}}
|
| {{GHGheb|text=־ֵיכֶן}}

|-
|
| ''their''.
| {{GHGheb|text=הֶם}}; {{GHGheb|text=־ָם}},
| ''their''.
| {{GHGheb|text=־ֵיהֶם}}, {{GHGheb|text=־ֵ֫ ימוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;

|-
|
|
| {{GHGheb|text=־ָ֫ מוֹ}}&lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;
|
|

|-
|
|
| {{GHGheb|text=הֶן}}, {{GHGheb|text=הֵן}}, {{GHGheb|text=־ָן}}
|
| {{GHGheb|text=־ֵיהֶן}}


|}
&lt;/div&gt;
--&gt;

{{примечания|title=}}</text>
      <sha1>6r3qu2emx8b7nxcbxurf22ii4mqdond</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/Предисловие</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225930</id>
    <revision>
      <id>5728150</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:23:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТ...»</comment>
      <origin>5728150</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1971" sha1="g51ojld290jacixkggh8mjt7mvz8ki8" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. V—VIII}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../От издателей|От издателей]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../1|Глава I]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=9 to=12 /&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>g51ojld290jacixkggh8mjt7mvz8ki8</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728157</id>
      <parentid>5728150</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:49:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728157</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2006" sha1="o10uhq3levk6vek3dv3vaq0oktjj2wn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = От издателей
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. V—VIII}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../От издателей|От издателей]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../Библиография|Библиография]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=9 to=12 /&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>o10uhq3levk6vek3dv3vaq0oktjj2wn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/1</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225931</id>
    <revision>
      <id>5728151</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:42:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава I | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗД...»</comment>
      <origin>5728151</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1946" sha1="ncwijescczf86owucxz4js0kfkrv6fc" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава I
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 6—32}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../Введение|Введение]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../2|Глава II]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=26 to=52 /&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>ncwijescczf86owucxz4js0kfkrv6fc</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728374</id>
      <parentid>5728151</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:15:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728374</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1966" sha1="43xqt2g2t6prmxgdsgx1xn0159e35hv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава I
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 6—32}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../Введение|Введение]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../2|Глава II]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=26 to=52 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>43xqt2g2t6prmxgdsgx1xn0159e35hv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/Введение</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225932</id>
    <revision>
      <id>5728153</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:44:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Введение | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСО...»</comment>
      <origin>5728153</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1964" sha1="09l42uxfp55jfxbgrx1h0l3vapunwyq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Введение
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 1—5}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../Библиография|Библиография]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../1|Глава I]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=21 to=25 /&gt;

{{примечания|title=}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>09l42uxfp55jfxbgrx1h0l3vapunwyq</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728156</id>
      <parentid>5728153</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T18:47:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728156</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1931" sha1="b2xtz0jx0ko1bg8eo53gmlt6zuz464o" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Введение
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 1—5}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../Библиография|Библиография]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../1|Глава I]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=21 to=25 /&gt;

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>b2xtz0jx0ko1bg8eo53gmlt6zuz464o</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/Библиография</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225933</id>
    <revision>
      <id>5728155</id>
      <timestamp>2026-07-07T18:47:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Биографические и критические книги, статьи и заметки | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | И...»</comment>
      <origin>5728155</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2028" sha1="iody5h5kn7jmx2rhr74qhcm8ltrzsrv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Биографические и критические книги, статьи и заметки
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. IX-XVI}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../Предисловие|Предисловие]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../Введение|Введение]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=13 to=20 /&gt;

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>iody5h5kn7jmx2rhr74qhcm8ltrzsrv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/210</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225934</id>
    <revision>
      <id>5728158</id>
      <timestamp>2026-07-07T19:15:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} &lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№19}}'''{{xl|№ 19. Вареники съ творогомъ.}}'''&lt;/center&gt; Замѣсить крутое лапшаное тѣсто на 1 яйцѣ, 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкѣ соли и {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакане}} холодной воды; раскатать какъ можно тоньше и нарѣзать косыми четвероуг...»</comment>
      <origin>5728158</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6706" sha1="bg61vo4vpgadtscdtqf575j7nu3240l" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№19}}'''{{xl|№ 19. Вареники съ творогомъ.}}'''&lt;/center&gt;
Замѣсить крутое лапшаное тѣсто на 1 яйцѣ, 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкѣ соли и {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакане}} холодной воды; раскатать какъ можно тоньше и нарѣзать косыми четвероугольниками. Положить подъ гнетъ творогъ; когда вода вытечетъ, растереть его съ 1 яйцомъ, сметаною, {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}} мелкаго сахару, {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли, накладывать на средину каждаго четвероугольника и защипывать такъ, чтобы вышли треугольники. Между тѣмъ вскипятить соленую воду и, когда она будетъ кипѣть бѣлымъ ключомъ, опустить въ нее [[w:Вареники|вареники]] и держать до тѣхъ поръ, пока не всплывутъ наверхъ; тогда выбрать ихъ [[w:Дуршлаг|дуршлакомъ]], сложить въ глубокое блюдо и облить масломъ и сметаной. Можно не рѣзать тѣста на четвероугольники а, раскатавъ въ тонкій пластъ, наложить кучками вдоль одного края на 2 пальца отъ него творогъ, накрыть тѣстомъ, обжать каждую кучку, вырѣзать рѣзцомъ или стаканомъ полулунные пирожки (см. [[../../Отдел XI/ДО#184|стр.&amp;nbsp;184]]).
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яицъ 2 шт.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Муки 1 — полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Творогу 1 — полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полторы {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сметаны {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла полфунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Мелкаго сахару {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№20}}'''{{xl|№ 20. [[w:Колдуны|{{razr|Колдуны}}]].}}'''&lt;/center&gt;
Взять поровну {{comment|почечнаго жиру|Жировой ткани, которая обволакивает почки у животных}} и мякотной говядины, вынуть жилы и перепонки, изрубить все вмѣстѣ, всыпать
|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№19}}'''{{xl|№ 19. Вареники с творогом.}}'''&lt;/center&gt;
Замесить крутое лапшаное тесто на 1 яйце, 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложке соли и {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакане}} холодной воды; раскатать как можно тоньше и нарезать косыми четырехугольниками. Положить под гнет творог; когда вода вытечет, растереть его с 1 яйцом, сметаной, {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}} мелкого сахара, {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли, накладывать на середину каждого четырехугольника и защипывать так, чтобы вышли треугольники. Между тем вскипятить соленую воду и, когда она будет кипеть белым ключом, опустить в нее [[w:Вареники|вареники]] и держать до тех пор, пока не всплывут наверх; тогда выбрать их [[w:Дуршлаг|дуршлаком]], сложить в глубокое блюдо и облить маслом и сметаной. Можно не резать тесто на четырехугольники, а, раскатав в тонкий пласт, наложить кучками вдоль одного края на 2 пальца от него творог, накрыть тестом, обжать каждую кучку, вырезать резцом или стаканом полулунные пирожки (см. [[../Отдел XI#184|стр.&amp;nbsp;184]]).
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яиц 2 шт.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Муки 1 — полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Творога 1 — полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полторы {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сметаны {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла полфунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Мелкого сахара {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№20}}'''{{xl|№ 20. [[w:Колдуны|{{razr|Колдуны}}]].}}'''&lt;/center&gt;
Взять поровну {{comment|почечный жир|Жировой ткани, которая обволакивает почки у животных}} и мякотную говядину, вынуть жилы и перепонки, изрубить всё вместе, всыпать}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bg61vo4vpgadtscdtqf575j7nu3240l</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/357</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225935</id>
    <revision>
      <id>5728159</id>
      <timestamp>2026-07-07T19:20:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728159</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3814" sha1="hq9pqk21olvpz85pun0exqa7g1ceszo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;На основании сведений, получаемых от этих двух офицеров, адмирал часто составлял своё суждение о кораблях и командирах. Остальные же чины штаба совершенно не пользовались его благосклонностью и доверием. Будучи сам исключительно властной натурой, он на всякие советы со стороны своих помощников смотрел как на посягательство на его прерогативы. И они не решались предостеречь командующего от неизбежных ошибок, свойственных самодовольным и ограниченным натурам. Вообще в штаб подобрались люди безвольные и безличные, но зато преисполненные к адмиралу самой собачьей преданностью. Они создали из поклонения ему особый культ. Штаб превратился в средостение между флотом и командующим, стал его походной канцелярией.

В особенности пришлось унижаться перед ним флаг-капитану, или, выражаясь по-сухопутному, начальнику штаба, капитану 1‑го ранга Клапье-де-Колонгу. По смыслу военно-морского устава после командующего он являлся первым лицом на эскадре. На обязанности флаг-капитана лежало проводить в жизнь все идеи своего начальника, а для этого он должен быть знаком с его оперативными планами. Но что сделал с ним Рожественский? Он не признавал в нём своего заместителя, он низвёл его до степени раболепствующего лакея. Прежде чем пойти с докладом к своему барину, Клапье-де-Колонг производил через его вестового рекогносцировку о настроении адмирала:

— Ну как, братец, сегодня расположен его превосходительство?

— Вроде как ничего, ваше высокоблагородие.

Только получив такие сведения, Клапье-де-Колонг осмеливался приблизиться к адмиральской каюте, но и то предварительно останавливался перед нею, снимал с головы фуражку и, перекрестившись, шептал слова молитвы: «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его». Потом уже стучал одним лишь ноготком в страшную дверь.

Однажды потребовалось ему спешно о чём-то доложить командующему, который находился у себя в каюте. На этот раз вместо Петра Пучкова, который был отпущен на берег, временно прислуживал адмиралу командирский вестовой. Когда Клапье-де-Колонг взглянул на&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;356&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hq9pqk21olvpz85pun0exqa7g1ceszo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Еврейская грамматика (Гезениус; Корчемный)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225936</id>
    <revision>
      <id>5728175</id>
      <timestamp>2026-07-07T19:43:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Лингвистика]]»</comment>
      <origin>5728175</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="45" sha1="n93v7ko16xttr08748fsx56s3a688xd" xml:space="preserve">[[Категория:Лингвистика]]</text>
      <sha1>n93v7ko16xttr08748fsx56s3a688xd</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728221</id>
      <parentid>5728175</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T19:57:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Вильгельм Гезениус]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5728221</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="104" sha1="o4k4grsezzxy4cyaan47csvncd89htl" xml:space="preserve">[[Категория:Лингвистика]]
[[Категория:Вильгельм Гезениус]]</text>
      <sha1>o4k4grsezzxy4cyaan47csvncd89htl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Лубны</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225937</id>
    <revision>
      <id>5728206</id>
      <timestamp>2026-07-07T19:49:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Города по алфавиту]]»</comment>
      <origin>5728206</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="57" sha1="8kebwdinkz0zqn83rf1uqouijxfvzzy" xml:space="preserve">[[Категория:Города по алфавиту]]</text>
      <sha1>8kebwdinkz0zqn83rf1uqouijxfvzzy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:О состоянии Художеств в России (Григорович)</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225938</id>
    <revision>
      <id>5728217</id>
      <timestamp>2026-07-07T19:53:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Василий Иванович Григорович]]»</comment>
      <origin>5728217</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="75" sha1="kgjpx3u4swzlm31fpsa2f1i3pmi353h" xml:space="preserve">[[Категория:Василий Иванович Григорович]]</text>
      <sha1>kgjpx3u4swzlm31fpsa2f1i3pmi353h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Брат за брата (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225939</id>
    <revision>
      <id>5728222</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:01:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = Брат за брата | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 6 сентября 1937 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИ...»</comment>
      <origin>5728222</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3270" sha1="5hpguqfplaqbph9rah8mm5h5yzrbopz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Брат за брата
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 6 сентября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Не забудьте|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/8c129d3f-1f2c-4176-a2c4-5ee0e45c49c9/3?center=1030+3536|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 9|число=6|номер= 246|страницы= 3}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;БРАТ ЗА БРАТА|&lt;/center&gt;
Над лесом туман подымался седой,
И тучи закрыли луну…
На дальней границе боец молодой
Погиб за родную страну.
{{indent|2}}Товарищи пишут в далекий колхоз
{{indent|2}}О жизни и смерти бойца.
{{indent|2}}И старая мать захлебнулась от слез,
{{indent|2}}И руки дрожат у отца.
«…Не плачьте о нем — он погиб, как герой,
Не бросив поста своего…
Вечерней порой под высокой горой
Бойцы схоронили его»…
{{indent|2}}Печальная весть, как суровый набат,
{{indent|2}}Прошла по колхозным дворам,
{{indent|2}}И вышел героя погибшего брат
{{indent|2}}И так он сказал землякам:
— Любимого брата убили в бою,
Нас трое сынов у отца,
И каждый за землю родную свою
Готов постоять до конца!
{{indent|2}}Клянусь я за брата врагу отомстить!
{{indent|2}}Пишите наркому письмо
{{indent|2}}И к службе досрочной меня допустить
{{indent|2}}Всем миром просите его!..
{{indent|13}}____________
Над лесом туман подымался седой,
Дозор за кустами притих…
На дальней заставе боец молодой
Один задержал четверых!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]</text>
      <sha1>5hpguqfplaqbph9rah8mm5h5yzrbopz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728330</id>
      <parentid>5728222</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T21:03:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5728330</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3273" sha1="ebd3touqo9fdaik9fgi28phw45qakh2" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Брат за брата
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 6 сентября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Брат за брата|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/8c129d3f-1f2c-4176-a2c4-5ee0e45c49c9/3?center=1030+3536|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 9|число=6|номер= 246|страницы= 3}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;БРАТ ЗА БРАТА|&lt;/center&gt;
Над лесом туман подымался седой,
И тучи закрыли луну…
На дальней границе боец молодой
Погиб за родную страну.
{{indent|2}}Товарищи пишут в далекий колхоз
{{indent|2}}О жизни и смерти бойца.
{{indent|2}}И старая мать захлебнулась от слез,
{{indent|2}}И руки дрожат у отца.
«…Не плачьте о нем — он погиб, как герой,
Не бросив поста своего…
Вечерней порой под высокой горой
Бойцы схоронили его»…
{{indent|2}}Печальная весть, как суровый набат,
{{indent|2}}Прошла по колхозным дворам,
{{indent|2}}И вышел героя погибшего брат
{{indent|2}}И так он сказал землякам:
— Любимого брата убили в бою,
Нас трое сынов у отца,
И каждый за землю родную свою
Готов постоять до конца!
{{indent|2}}Клянусь я за брата врагу отомстить!
{{indent|2}}Пишите наркому письмо
{{indent|2}}И к службе досрочной меня допустить
{{indent|2}}Всем миром просите его!..
{{indent|13}}____________
Над лесом туман подымался седой,
Дозор за кустами притих…
На дальней заставе боец молодой
Один задержал четверых!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]</text>
      <sha1>ebd3touqo9fdaik9fgi28phw45qakh2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Церковнославянский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225940</id>
    <revision>
      <id>5728226</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:11:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Языки по алфавиту]]»</comment>
      <origin>5728226</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55" sha1="6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>6afvk3hdvus1ql3n65rek9r0dhmach1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Языки по алфавиту</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225941</id>
    <revision>
      <id>5728227</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:11:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Языки| ]] [[Категория:Категории по алфавиту]]»</comment>
      <origin>5728227</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="99" sha1="2jrblzvtueu6ovuhkxnl00nsce23bol" xml:space="preserve">[[Категория:Языки| ]]
[[Категория:Категории по алфавиту]]</text>
      <sha1>2jrblzvtueu6ovuhkxnl00nsce23bol</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Владимир Павлович Бутковский</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225942</id>
    <revision>
      <id>5728255</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:15:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Категории авторов]]»</comment>
      <origin>5728255</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="56" sha1="sji9cms1gbcpd5ss20jei1mfgywr6or" xml:space="preserve">[[Категория:Категории авторов]]</text>
      <sha1>sji9cms1gbcpd5ss20jei1mfgywr6or</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Латышский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225943</id>
    <revision>
      <id>5728284</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:30:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Языки по алфавиту]] [[Категория:Латвия]]»</comment>
      <origin>5728284</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="91" sha1="iyh8jhuxtpj26awixg73pmpdhi6l3yg" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Латвия]]</text>
      <sha1>iyh8jhuxtpj26awixg73pmpdhi6l3yg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Литовский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225944</id>
    <revision>
      <id>5728288</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:31:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Языки по алфавиту]] [[Категория:Литва]]»</comment>
      <origin>5728288</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="89" sha1="8pli178pekidw14n7oqpt2anthcm49t" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Литва]]</text>
      <sha1>8pli178pekidw14n7oqpt2anthcm49t</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Чешский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225945</id>
    <revision>
      <id>5728291</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:33:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Языки по алфавиту]] [[Категория:Чехия]]»</comment>
      <origin>5728291</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="89" sha1="trcjf6cpwd531isust95bm2dsi89gr2" xml:space="preserve">[[Категория:Языки по алфавиту]]
[[Категория:Чехия]]</text>
      <sha1>trcjf6cpwd531isust95bm2dsi89gr2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цвети, Москва (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225946</id>
    <revision>
      <id>5728303</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:37:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = Цвети, Москва! | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 3 октября 1937 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИ...»</comment>
      <origin>5728303</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4459" sha1="8ts366f0fx67afy57ul48anyhqawtmf" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Цвети, Москва!
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 3 октября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Цвети, Москва!|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/56628877-4d53-4280-9339-05f9cf363739/2?center=492+1481|язык= |издание= [[Вечерняя Москва]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 10|число=3|номер= 227|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;ЦВЕТИ, МОСКВА!&lt;/center&gt;|
Звени, наша песня, весенним ручьем,
Лети соловьем в синеву.
Греми, наша песня, — мы нынче поем
Про нашу родную Москву!
{{indent|2}}Ты ленинский образ для нос сохранила,
{{indent|2}}Ты сталинским делом и духом жива,
{{indent|2}}Цвети, наша слава,
{{indent|2}}Расти, наша сила, —
{{indent|2}}Советская наша Москва!
Мы любим горячее сердце страны,
И наша любовь — горяча,
Она бережет у кремлевской стены
Бессмертный покой Ильича.
Свидетель великих событий и встреч,
Москва и растет и цветет,
Ну, как не любить нам и как не беречь
Советской державы оплот.
{{indent|2}}Ты ленинский образ для нос сохранила,
{{indent|2}}Ты сталинским делом и духом жива,
{{indent|2}}Цвети, наша слава,
{{indent|2}}Расти, наша сила, —
{{indent|2}}Советская наша Москва!
О красной столице народы поют,
Поют [[Автор:Сулейман Стальский|Сулейман]] и [[Автор:Джамбул Джабаев|Джамбул]],
И в песнях все сердце Москве отдают
Завод, и колхоз, и аул.
При слове Москва улыбается друг
И мрачным становится враг.
Москва — это знамя труда и наук,
Всемирного мира рычаг.
{{indent|2}}Ты ленинский образ для нас сохранила,
{{indent|2}}Ты сталинским делом и духом жива,
{{indent|2}}Цвети, наша слава,
{{indent|2}}Расти, наша сила, —
{{indent|2}}Советская наша Москва!
В минуты веселья и в час боевой
В суровых и дальних краях
Мы связаны сердцем с любимой Москвой,
Она нас ведет, как маяк.
Москва, ты живешь в пролетарских сердцах
Любовью народной сильна.
Как лозунг и знамя, на всех языках
К борьбе призывает она.
{{indent|2}}Ты ленинский образ для нас сохранила,
{{indent|2}}Ты сталинским делом и духом жива,
{{indent|2}}Цвети, наша слава,
{{indent|2}}Расти, наша сила, —
{{indent|2}}Советская наша Москва!
|В. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

[[Категория:Песни]]
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Вечерняя Москва»]]</text>
      <sha1>8ts366f0fx67afy57ul48anyhqawtmf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Бретонский язык</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225947</id>
    <revision>
      <id>5728318</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:43:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Франция]] [[Категория:Языки по алфавиту]]»</comment>
      <origin>5728318</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="93" sha1="frubf7bkfxz9k8k6nolkq8rqsj0ckt0" xml:space="preserve">[[Категория:Франция]]
[[Категория:Языки по алфавиту]]</text>
      <sha1>frubf7bkfxz9k8k6nolkq8rqsj0ckt0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/358</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225948</id>
    <revision>
      <id>5728326</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:54:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728326</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3839" sha1="n1lvfi4hgdb8f7f83ars2uwxl1oc9i6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;его лицо, распухшее от адмиральских кулаков, то сразу упал духом.

— Значит, его превосходительство в плохом настроении?

— Беда, ваше высокоблагородие, расшиб меня совсем.

Клапье-де-Колонг растерянно забормотал:

— Но как же мне теперь быть? Ведь у меня спешное дело к нему.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие, а только лучше не показывайтесь на глаза. Весь кипит.

Срочное дело было отложено до более благоприятного времени.

Писарь Устинов не раз заставал флаг-капитана в каюте плачущим&lt;ref&gt;Адмирал Рожественский в письме из Носси-Бэ от 31 марта признался своей жене: «Колонга я изв{{ё}}л вконец, случается, плачет». (Журнал «Море» за 1911 год, № 6, стр. 54.)&lt;/ref&gt;.

Адмирал, очевидно, думал про себя: раз он командующий, то он вс{{ё}}, а остальные офицеры и командиры — ничто. Его дело приказывать, разносить, наказывать, иногда хвалить кого-нибудь, а подчин{{ё}}нные должны работать, повиноваться, выкручиваться из разных затруднений и безропотно переносить все его обиды. Этот человек верил только в силу принуждения. Он как командующий 2‑й эскадрой видел залог успеха единственно в беспрекословном подчинении всего флота его воле. И в этом ослеплении он подавлял всякую инициативу своего штаба, своих младших флагманов, командиров судов и всего личного состава эскадры. Ему хотелось, чтобы все смотрели на него как на единственного человека, который знает, что надо делать и как надо делать. Он сам себя произв{{ё}}л в гении. В этом была его беда. Постепенно на почве неограниченной власти он фатально ш{{ё}}л к тому, что превращал всех в жалкие пешки своей прихоти и самодурства. Он загипнотизировал себя в уверенности, что только в его руках держатся все нити и что эскадра немедленно развалится, если он ослабит вожжи.

Правда, Рожественский обладал железной силой воли, но это хорошее качество при отсутствии военного таланта только вредило делу и причиняло всем лишь одно горе.

— Почему он не казнил ни одного матроса? — как-то спросил я писаря Устинова.

— Подожди, после сражения их десятки будут висеть на реях. Слышал я об этом разговор в штабе.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;357&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>n1lvfi4hgdb8f7f83ars2uwxl1oc9i6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/359</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225949</id>
    <revision>
      <id>5728327</id>
      <timestamp>2026-07-07T20:58:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728327</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3460" sha1="e5rh1v2yl0ejanki6kmcvs73fow3ff0" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;A ты думаешь, что адмирал подобрел к нашему брату?

— Ничего не было бы удивительного в этом. Вместе умирать идем. А это обстоятельство очень серь{{ё}}зное. Любой начальник может задуматься о сво{{ё}}м отношении к матросам.

— Только не Рожественский! — рассердившись, воскликнул Устинов. — У него ненависть в крови. Но я думаю, не прид{{ё}}тся ему никого казнить. Если он уцелеет от японских снарядов, то его убьют свои же матросы. Однако скажу о н{{ё}}м: раньше разбойников вешали на крестах, а теперь наоборот — разбойникам вешают на грудь кресты.

Писарь, рассказывая о лютости адмирала, прив{{ё}}л много примеров, из которых два особенно запомнились мне.

Во время стоянки в Носси-Бэ адмирал, проходя как-то по срезу, увидел матроса, неправильно лопатившего палубу, — не вдоль, а попер{{ё}}к настила. Адмирал подозвал вахтенного начальника и спросил, показывая на матроса:

— Что он делает?

— Палубу лопатит, ваше превосходительство, — не задумываясь, ответил вахтенный начальник.

Адмирал задрожал, а его ч{{ё}}рные, как антрацит, глаза загорелись злобой. Раздались выкрики:

— Вы, лейтенант Данчич, да{{ё}}те мне идиотский ответ! Кто вы такой? Вахтенный начальник или балерина, прогуливающаяся по судну? Разве не видите, что этот болван лопатит палубу попер{{ё}}к настила?

Адмирал с искаж{{ё}}нным лицом бросился к матросу, выхватил у него деревянную лопату и всю е{{ё}} обломал о его голову.

Приблизительно такой же случай произош{{ё}}л перед нашим приходом в бухту Ван-Фонг. Адмирал, поднимаясь на мостик, услышал, как один комендор, разговаривая со своим товарищем насч{{ё}}т обеда, произн{{ё}}с:

— Пусть начальство подавится этой гнилой солониной, а я даже не притронусь к ней.

Когда он заметил адмирала, было уже поздно. Комендору пришлось предстать перед грозными очами начальника. Загромыхали слова, раздельные, тяж{{ё}}лые, как чугунные гири:&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;358&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>e5rh1v2yl0ejanki6kmcvs73fow3ff0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/360</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225950</id>
    <revision>
      <id>5728329</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:02:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728329</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3551" sha1="plkxw4k1sybzua237yvozpm7uemhfnx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
— Ты, стервец, что болтаешь? Тебе ветчины с горошком захотелось или рябчиков в сметане?

Адмирал стоял на трапе, а комендор — на палубе. Ноги первого находились на уровне плеч второго. Виновник, отдавая честь откинул голову назад и застыл в жутком ожидании. Адмирал сказал ему ещ{{ё}} несколько слов, а потом своей тяж{{ё}}лой ступней, обутой в блестящий ботинок, ударил его по лицу и, не глядя на свою жертву, поднялся на мостик.

Комендор глухо крякнул и повалился на палубу. Вс{{ё}} лицо его моментально превратилось в кровавое мясо. Он встал на колени и замотал головою, разбрызгивая по палубе красные пятна. По распоряжению вахтенного начальника его отвели в операционный пункт. Там уже выяснилось, что у защитника родины были разбиты передние зубы, рассечены губы и раздроблена переносица.

На верхней палубе мокрой шваброй ст{{ё}}рли кровавые пятна. Броненосец «Суворов» продолжал свой путь. На мостике, под раскинутым тентом, адмирал сидел в кресле, расстегнув китель и представляя л{{ё}}гкому бризу волосатую грудь, мрачный и усталый, как будто совершил тяж{{ё}}лый подвиг.

{{heading|24|15. У ворот Цусимы|id=u15}}

Дн{{ё}}м 13 мая погода значительно улучшилась. Дождя не было, и ветер заметно стихал. Облака поредели, виднелись синие просветы, из которых то и дело выглядывало солнце.

Эскадра наша приближалась к Корейскому проливу. Ход е{{ё}} был девять узлов. Полагая, что через час или другой встретимся с неприятелем, все приготовились к бою. Но, к нашему удивлению, на горизонте было пусто. Только аппараты беспроволочных телеграфов, получая какие-то незнакомые знаки, говорили о присутствии врага, пока скрывающегося за далью. По-видимому, он переговаривался со своими разведочными судами.

Сигналом командующего было приказано крейсерам иметь пары на пятнадцать, а броненосцам на двенадцать узлов.

До обеда и всю вторую половину дня производили эволюционное учение, которое было первым после того,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;359&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>plkxw4k1sybzua237yvozpm7uemhfnx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/361</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225951</id>
    <revision>
      <id>5728331</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:05:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728331</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3988" sha1="dk5a6uacr7fwwlxdajdf7p6593x1l7y" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;как присоединился к нам отряд Небогатова. На «Суворове» то и дело взвивались в разной комбинации флаги. Пестрели разноцветными полотнищами и мачты других судов, репетовавших сигналы флагмана. На мостиках происходила горячка. Все бинокли были направлены в сторону броненосца, на котором находился командующий, не прозевать бы с выполнением того или другого его приказа. Однако и здесь с жестокой ясностью проявились наши недоч{{ё}}ты. Эскадра, представляя сборище самых разнотипных судов, лишь с трудом перестраивалась в боевой порядок. Кильватерная колонна постоянно ломалась, нарушаемая рыскающими в сторону кораблями. Ещ{{ё}} более неудовлетворительно обстояло дело с поворотами «все вдруг». Некоторые суда, не поняв сигнала, делали в это время повороты «последовательно», внося в ман{{ё}}вр путаницу. А когда по сигналу с «Суворова» эскадра переходила в строй фронта, то получалась полная неразбериха.

Это были зловещие признаки.

Но в данном случае многих из нас интересовала другая сторона. Почему это Рожественскому вдруг понадобилось у берегов Японии, перед самым боем, заняться ман{{ё}}врами? Почему он раньше этого не делал, когда только присоединился к нам отряд Небогатова? Ведь тогда можно было бы потратить на это дело больше времени, и ничего не случилось бы, если бы даже на двое суток мы пришли позднее в Корейский пролив. Неужели командующий забыл об этом? Нет, тут были у него какие-то свои соображения, о которых мы можем только догадываться. Вчера ночью он нарочно замедлил ход эскадры, а сегодня напрасно пров{{ё}}л несколько часов, занимаясь эволюционным учением. Создавалось впечатление, что эскадра наша искусственно задерживается на последней стадии е{{ё}} пути. Не будь этого, мы прошли бы самую узкую часть пролива, где находится остров Цусима, поздно ночью. А больше всего вероятий было, что где-нибудь вблизи этого места сосредоточен японский флот. Возможно, что благодаря мглистой ночи и порядочному волнению, мешавшему противнику раскинуть сеть разведочных судов, мы проскочили бы незамеченными; возможно и другое — нас вс{{ё}} равно разбили бы. Во всяком случае, хуже того, что с нами случилось потом,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;360&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dk5a6uacr7fwwlxdajdf7p6593x1l7y</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>На колхозном собрании (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225952</id>
    <revision>
      <id>5728332</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:08:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = На колхозном собрании | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 16 октября 1937 | ПЕРВАЯП...»</comment>
      <origin>5728332</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3771" sha1="51q1vuu5p14c32cap8z5ftre97lucdw" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = На колхозном собрании
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 16 октября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= На колхозном собрании|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/6fad1154-765b-49c3-b6fc-1dca8095bf8c/2?center=2523+798|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 10|число=16|номер= 286|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;&lt;big&gt;На колхозном собрании&lt;/big&gt;|&lt;/center&gt;
На колхозной предвыборной сходке,
Переждав разговоры и крик,
Не спеша, деловито и четко
Речь повел сухощавый старик:

— Тут речей было много прекрасных,
И они мне до сердца дошли.
Говорили, что выборы — праздник,
Именины Советской земли.

Это — так!.. Но мы, люди колхозные,
Любим каждый вопрос разобрать.
Выбирать — это дело серьезное,
И нельзя с кондачка выбирать.

Надо выбрать, как тут было сказано,
Соль и гордость Советской земли,
Чтобы Сталину сердцем и разумом
В необ'ятных трудах помогли.

Болтунов, краснобаев не надо нам!
Слово с делом должно быть одно.
Звонари пахнут свечкой и ладаном,
Ну, а мы отмолились давно!

Мы при старом режиме поплакали,
А теперь — наша доля светла…
Нам не надо таких, чтобы «якали»,
Забывая про наши дела.

Надо, чтоб все думы народные
Знал, как азбуку, наш депутат,
Чтоб любил нашу землю свободную
И народу был близок, как брат.

Чтобы весило слово, как олово,
Чтобы ленинский помнил завет.
Всей страны выбираем мы голову, —
Выбираем Верховный Совет!

Я старик, вы меня понимаете, —
Выбирайте в Совет вы людей
Так, как зятя в семью выбираете
Для единственной дочки своей!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]
[[Категория:Стихи с упоминанием Сталина]]</text>
      <sha1>51q1vuu5p14c32cap8z5ftre97lucdw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/362</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225953</id>
    <revision>
      <id>5728333</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:09:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728333</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3841" sha1="rx1rnedd9l8eng3cuheaxmmpoaa44qv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;не могло быть. Но все расч{{ё}}ты Рожественского сводились, очевидно, к тому, чтобы встретиться с противником 14 мая и чтобы сражение произошло обязательно в день коронования «его императорского величества».

Многие матросы, дружившие между собою, давали друг другу свои домашние адреса, наказывая при этом:

— Если что случится со мною, то сообщи, дружок, моим родственникам вс{{ё}} подробно.

— Хорошо. Ты тоже. Обо вс{{ё}}м напиши.

— Есть такое дело.

В это время лица у них были серь{{ё}}зно-озабоченные. Они разговаривали об ожидаемой смерти так же просто, как разговаривают крестьяне о заготовке дров на зиму или о том, что на таком-то участке земли пора скосить овес. Потом глаза матросов загорались надеждой.

— Может быть, живы останемся. Тогда кутн{{ё}}м.

— Обмоем, браток, душу. Я достану иностранный ром. Забыл только, какой фирмы. Но я по фасону бутылки узнаю. Этот ром такой крепости, что один пь{{ё}}т, семеро пьяны бывают.

К разведочной службе и на этот раз, как и накануне, командующий отн{{ё}}сся с полной пренебрежительностью. Это беспримерное отсутствие какого-либо интереса к тому, что делается у неприятеля, продолжало удивлять многих. Для чего в таком случае находились при эскадре л{{ё}}гкие быстроходные крейсеры, боевое значение которых было совсем ничтожно?

Ночь была облачная, т{{ё}}мная, с редкими зв{{ё}}здами. На море держалась мгла. Дул ветер в три-четыре балла. Приближались к району, где уже можно было встретиться с японскими разведчиками; эскадра несла только часть огней. Трудно было обойтись совсем без них, так как при такой скученности судов могло бы произойти столкновение. Но были приняты все меры к тому, чтобы не открыть своего присутствия противнику. С этой целью ослабили гакабортные огни, а отличительные фонари были открыты только во внутреннюю сторону строя. Топовые лампочки выключили совсем. Получили запрет пользоваться беспроволочным телеграфом. С этой стороны вс{{ё}} обстояло как будто хорошо, разумно. Но вот на клотиках мачт флагманского броненосца, передавая какое-то приказание командующего, замигали световые&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;361&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>rx1rnedd9l8eng3cuheaxmmpoaa44qv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/363</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225954</id>
    <revision>
      <id>5728334</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:13:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728334</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3477" sha1="og473x4wllindvf9sgwfi5u5dzwdjpr" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;вспышки. Такие же вспышки засверкали на клотиках и других кораблей, что означало — данный сигнал принят и понят. Получалось впечатление, как будто на мачтах всех судов находятся невидимые существа и быстро-быстро перемигиваются огненными глазами. Так происходило с небольшими перерывами в течение почти всей ночи. И никто из штаба не подумал, что такая сигнализация скорее и дальше, чем какой-либо другой свет, может обнаружить противнику место эскадры. Помимо того, за эскадрой, держась от неё в нескольких кабельтовых, шли госпитальные суда «Орёл» и «Кострома», условные огни которых горели особенно ярко. Таким образом, принимаемые нами меры предосторожности были совершенно бесполезны.

На баке по поводу этого матросы рассуждали:

— Наш командующий окончательно лишился ума.

— И штаб его в детство впал.

— Верно. Так только играют в прятки трёхлетние ребятишки. Спрячет иной голову под фартук матери и кричит: «Ищите меня». И с нашими кораблями то же самое происходит.

Около этой кучки матросов показался мичман Воробейчик. Топорщась, он зачирикал:

— Это вы на каком основании подвергаете критике действия самого командующего?

— И не думали даже об этом, ваше благородие.

— Я сам слышал!

— Это вам показалось, ваше благородие. Мы говорили: хорошо бы, мол, перед боем молебен отслужить Николаю-угоднику или Георгию-победоносцу.

— А кого вы сравнивали с детьми?

Кочегар Бакланов начал объяснять:

— Да это я, ваше благородие, рассказывал про своего сынишку. Пятый год ему. Шустряга парень. Он всё, бывало, спрашивал меня: «Тятя, а как узнают, когда родился человек, девочка это или мальчик? По штанишкам, что ли?» Смешной парнишка, очень даже смешной.

Мичман возмущённо крикнул:

— Счастье ваше, что время не такое! Я бы вас разделал под красное дерево за такую наглую ложь!

И, удаляясь на корму, скрылся в темноте.

Матросы рассмеялись:&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;362&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>og473x4wllindvf9sgwfi5u5dzwdjpr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/364</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225955</id>
    <revision>
      <id>5728335</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:18:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728335</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3771" sha1="f95uyvaram1w4hsgg6chu1ex28rrljx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
— Молодец Бакланов, ловко вывернулся.

Я обош{{ё}}л все палубы, побывал во многих башнях. Ожидая минных атак, офицеры и комендоры вс{{ё}} время дежурили у орудий, зорко всматриваясь в т{{ё}}мную даль, не обозначится ли где силуэт неприятельского миноносца. И на других постах были люди. Половина экипажа должна была бодрствовать, готовая при первой тревоге вступить в действие. Остальные пока могли спать не раздеваясь. Но спать никому не хотелось. Мы не столько боялись артиллерийского огня, сколько минных атак. Ночь проходила медленно, и каждая минута давила сознание ужасом ожидания — вот раздастся у борта сокрушительный взрыв неприятельской торпеды. В такой напряж{{ё}}нной атмосфере люди не могли молчать долго — не выдерживали нервы. Поэтому в темноте на палубе всюду виднелись кучки матросов, тихо разговаривающих между собою. Тут можно было услышать о ч{{ё}}м угодно, но меньше всего о войне. В одной кучке рассуждали о женщинах:

— Это зависит, какая попад{{ё}}тся жена. Другая тебя так обкрутит, что ничего ты не можешь с ней поделать. И будешь ты при ней за пристяжного, а она коренником.

Гальван{{ё}}р Козырев по этому поводу рассказал:

— Бывают такие случаи. Вон я читал про Нельсона. Самый знаменитый адмирал был, храбрости непомерной. Сам Наполеон боялся его. И что же вы думаете? Трепетал он перед своєю женой, как кролик пред волчицей. Да хоть бы была она, скажем, королева или принцесса. Ничего подобного. Проститутка из Неаполя.

Старший сигнальщик Зефиров добавил:

— Да, женой управлять мудрее, чем целым государством. Вот наши цари: управлять государством они имеют право в шестнадцать, а жениться — не раньше как только в восемнадцать лет.

На баке среди матросов, расположившихся у фитиля, хриповато звучал голос минного машиниста:

— …Произошло это у нас в селе на самую троицу. Весь народ в церкви. И вся она убрана зеленью: около икон бер{{ё}}зки стоят, на полу травка разбросана. Благодать! А у нас в церкви водится такой обычай: бабы и девки позади стоят, а мужики и ребята — впереди. От&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;363&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>f95uyvaram1w4hsgg6chu1ex28rrljx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/365</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225956</id>
    <revision>
      <id>5728336</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:23:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728336</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3975" sha1="etx1h5y6aeykeajhzvhi8yhqnhpa4zf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;входа до самого амвона оставляется проход аршина в два шириною, получается вроде коридора из живых людей. Это для того так делается, чтобы можно было свободно пройти впер{{ё}}д: поставить свечку к иконе, поминальник взять или причастие принять. Вс{{ё}} шло ладно: здоровенный дьякон ектенью читает и кадилом помахивает, старый седенький поп возгласы пода{{ё}}т, на клиросе певчие умасливают душу молящихся, миряне поклоны отвешивают богу. В окна солнышко заглядывает. Жарко и душно…

— Насч{{ё}}т церкви что-то скучно, — перебивает рассказчика кто-то. — Ты что-нибудь другое расскажи.

— Подожди, добер{{ё}}мся и до вес{{ё}}лого, — возразил минный машинист и продолжал: — Раскрыл поп царские врата и протянул сладенько так, точно конфета ему в рот попала: «Со страхом божиим и верою приступите». В этот момент кто-то как замычит в церкви. Потом ещ{{ё}} сильнее. И кто-то с мычанием нес{{ё}}тся по свободному проходу прямо на амвон. Весь народ вздрогнул и шарахнулся в стороны. Бабы завизжали. И что же оказалось? Оськи Лямкина, свата моего, телок — месяцев пяти, ч{{ё}}рный, большой. Разыгрался и в церковь ворвался. Вылетел прямо на амвон. То к одной клиросе метн{{ё}}тся, то к другой. А сам ноги задние подкидывает, крутит хвостом и мычит, словно с него шкуру сдирают. Потом в алтаре то же самое начал проделывать. У попа лицо бледное, бород{{ё}}нка дрожит. Первым опомнился он, кричит: «Ловите эту тварь!» А где тут ловить! С народом бог знает что делается. Одни думают, черт ворвался в церковь, другие — светопреставление началось. Мужики глядят, бабы и девки визжат, детишки плачут. А телок от этого шума и народа ещ{{ё}} пуще ошалел. Носится по алтарю, как бешеный, и не переста{{ё}}т мычать. Тут уж дьякон бросился за телком, а с ним ещ{{ё}} трое: дьячок, староста церковный и сторож. И что же вы думаете? Вчетвером никак не могут поймать его. Долго бегали, пока дьякон не схватил телка за хвост. Телок рванулся, дьякон брякнулся на пол в самых царских вратах, но вс{{ё}}-таки хвоста из рук не выпустил. Тут остальные трое подоспели. Народ к этому времени образумился, смех начался. Выволокли телка на божий свет, поддали ему пинком под зад — иди…&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;364&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>etx1h5y6aeykeajhzvhi8yhqnhpa4zf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/366</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225957</id>
    <revision>
      <id>5728337</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:28:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728337</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3785" sha1="q4c3rzzi09qqcrrgvwcjnciw1pgq8qp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
С мостика раздался голос Вахтенного начальника, лейтенанта Павлинова:

— На баке! Что у вас там за смех? Нельзя ли потише?

— Есть! — ответили разом несколько голосов.

Было далеко за полночь, когда я отправился к Васильеву. Он был только инженером, но от него я мог узнать больше, чем от любого строевого офицера, даже по вопросам, которые не относятся к его специальности. Хотелось в последний раз побеседовать с ним по душам. В офицерском коридоре против его каюты я остановился, прислушиваясь. Кругом было тихо. Только из глубины броненосца доносился гул напряж{{ё}}нно работающих машин, отчего под ногами железная палуба, покрытая линолеумом, слегка вибрировала. За переборкой почувствовалась возня. Я тихо постучал в дверь и, получив разрешение, вош{{ё}}л в каюту. Васильев, словно собираясь в поход, сосредоточенно укладывал в чемодан свои вещи, рукописи, чертежи.

— Вот приготовляюсь к бою. Прид{{ё}}тся чемодан снести в более безопасное от огня место. Главное — хотелось бы сохранить свои заметки и чертежи. Остальное не жаль будет, если и пропад{{ё}}т.

Он был без куртки, в одной ночной рубашке. Каждый раз, когда я не видел на его плечах серебряных погон, он становился мне ближе и роднее. Я рассказал ему, как матросы ругают своего командующего. Васильев, выслушав меня, заговорил возбужд{{ё}}нно.

— Это плохо, что он ни у кого не сумел завоевать к себе доверия и среди офицеров не пользуется авторитетом. Сам виноват. Ведь каждый, кто окончательно не обалдел от наших дурацких порядков, не может не видеть всех его промахов. Начать с того, как организована эскадра. Силы наши распределены на отряды неправильно. «Ослябя», имеющий неполную броневую защиту, по существу скорее подходит к типу броненосных крейсеров. Почему бы ему не возглавить отряд из таких крейсеров, как «Олег», «Аврора» и «Светлана»? Все эти суда при наличии хода в восемнадцать-девятнадцать узлов могли бы принести нам больше пользы. А командующий связал их со старыми крейсерами «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», таким образом обес-&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;365&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>q4c3rzzi09qqcrrgvwcjnciw1pgq8qp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/367</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225958</id>
    <revision>
      <id>5728338</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:33:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728338</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4022" sha1="tkxtycrshhdev88jq4dyx4nkj4kvt2a" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;ценив их боевую роль. Между тем последние два, имея броневую защиту, должны бы находиться в одной колонне с тихоходными броненосцами: «Сисой Великий», «Наварин», «Апраксин», «Сенявин», «Ушаков», «Нахимов», с «Николаем {{R|1}}» во главе. Такая колонна могла бы развивать ход по двенадцати-тринадцати узлов.

Разговаривая со мною, Васильев то нервно св{{ё}}ртывал в трубку кле{{ё}}нчатую тетрадь, то снова е{{ё}} разв{{ё}}ртывал.

— При эскадре осталось, помимо двух буксиров, ещ{{ё}} четыре транспорта: «Анадырь», «Иртыш», «Корея» и плавучая мастерская «Камчатка». Присутствие их в эскадре давало основание предполагать, что мы пойд{{ё}}м вокруг Японии. Тогда без них трудно было бы обойтись: может быть, в пути ещ{{ё}} раз пришлось бы подгрузиться. А теперь на что они нам нужны, раз мы избрали для себя Корейский пролив? Не думает ли адмирал грузиться во время боя? «Камчатка» — полезное судно в походе, но не в бою. Адмирал тащит е{{ё}} с собою. Зачем? Очевидно, предполагает при помощи этой мастерской чиниться после сражения. Но для этого нужно быть уверенным, что в не{{ё}} не попад{{ё}}т ни один снаряд. Она имеет ходу не больше десяти узлов. Ещ{{ё}} хуже обстоит дело с «Кореей». На ней имеется груз — уголь и снаряж{{ё}}нные мины заграждения. Какой ужас может произойти, если в не{{ё}} удачно попад{{ё}}т снаряд! Она опасна и для других наших судов. Все эти четыре транспорта обречены на смерть. Bo время сражения для их охраны назначены крейсеры. Таким образом мы ослабляем свою эскадру на шестьдесят два орудия — шести- и пятидюймовых! Чем объясняется такое распоряжение командующего — тупоумием или заносчивостью? Ведь слабосильным, в сравнении с противником, нужна каждая боевая единица. Слышал я от штабных, что во Владивостоке нет для нас необходимых материалов и запасов. Вс{{ё}} это мы должны привезти с собою. Очень хорошо! Но как это выполнить? Для нас будет величайшим счастьем, если половина эскадры прорв{{ё}}тся туда. А тут ещ{{ё}} хотят, чтобы мы и транспорты доставили во Владивосток. Да за кого наши принимают японцев? Ведь не с зулусами мы имеем дело. Пора отказаться от того взгляда, что они — макаки. А вот мы действительно оказались кое-каки. Если уж эти&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;366&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tkxtycrshhdev88jq4dyx4nkj4kvt2a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/368</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225959</id>
    <revision>
      <id>5728339</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:37:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728339</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3803" sha1="4h4la3eimqjcqxyz3s2for8sufuq14m" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;транспорты так необходимы во Владивостоке, то почему бы им не назначить рандеву?

— Не додумался его превосходительство, — ответил я на поставленный вопрос. — Тут с тр{{ё}}хкопеечной логикой можно понять, насколько эти транспорты свяжут нашу эскадру. Если бы какой-нибудь бокс{{ё}}р перед боем навешал на себя чемоданы с бель{{ё}}м или провизией, то это показалось бы всем самой дикой нелепостью. Ему пришлось бы и свои чемоданы поддерживать и драться. Наверняка можно сказать, что он будет разбит. А мы, захватив с собою транспорты, уподобились именно такому бокс{{ё}}ру.

— Адмирал до многого не додумался, — подхватил Васильев. — Вы посмотрите, как построена сейчас наша эскадра. Боевые суда идут двумя кильватерными колоннами. Между ними держатся транспорты и миноносцы. Насч{{ё}}т разведки мы ничего не предпринимаем. На наших кораблях горят огни. Мы находимся почти у самых берегов Японии. Ночь темна. Такой походный порядок — самый благоприятный для неприятельских миноносцев. Вы только представьте себе, что может случиться, если в данный момент японцы поведут против нас минную атаку? Пусть только два миноносца их прорвутся в середину нашей эскадры — и вот вам катастрофа. Они совершенно безнаказанно могут топить наши корабли. А мы даже не будем иметь возможности отражать атаку, ибо нам пришлось бы стрелять друг в друга.

Я сказал:

— Это каждому матросу ясно.

— Но для Рожественского вот не ясно. А всякие советы или мнения со стороны младших флагманов и командиров судов он не призна{{ё}}т. Он всех их считает баранами, а самого себя гением. Ведь за одно лишь то, что наши броненосцы так перегружены угл{{ё}}м и запасами, он должен бы пойти под суд. Броненосец «Ор{{ё}}л» имеет тысячу семьсот тонн перегрузки. Одной лишней воды нами взято триста пятьдесят тонн. Для чего? Чтобы уменьшить непотопляемость судна, да? Ко многим своим глупостям он прибавил ещ{{ё}} одну, направив эскадру через Корейский пролив.

Васильев приподнял правую руку и, потрясая передо мною тетрадью, словно я во вс{{ё}}м был виноват, добавил:&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;367&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4h4la3eimqjcqxyz3s2for8sufuq14m</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/369</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225960</id>
    <revision>
      <id>5728340</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:41:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728340</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3663" sha1="1vo7wbqklzo0o0lsgecjrzu1vzc1hmf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
— К сожалению, за всю эту преступную авантюру будут расплачиваться не одни только адмиралы, а все мы, весь наш народ. Если только японцы не угробят нас с вами раньше времени, вы увидите, что будет, с какой фатальностью вскроются все недоч{{ё}}ты русского флота. Впрочем, к ч{{ё}}рту все эти рассуждения! В данных условиях мы с вами вс{{ё}} равно ничего не можем изменить.

Бросив тетрадь в чемодан, Васильев склонил голову над столиком и задумался. Усталые глаза долго смотрели в угол каюты, лицо приняло выражение досады и боли. Казалось, он забыл о мо{{ё}}м присутствии.

Кто-то пробежал по офицерскому коридору, громоздко стуча каблуками сапог.

— Знаете что, — нарушил я молчание, — эта война очень напоминает неудачную Крымскую кампанию. Там с эскадры пришлось снять вс{{ё}} оборудование, пушки и, наконец, людей для защиты крепости. Затем опустош{{ё}}нную эскадру вынуждены были потопить у входа в гавань. То же произошло и в Порт-Артуре: так же сняли с эскадры пушки и весь личный состав, так же без боя потопили свои корабли.

Васильев, вскинув голову, вдруг оживился:

— Совершенно верно. Я думаю, что и в общественных настроениях история повторится. Нужна была Крымская кампания, чтобы все поняли — так больше жить нельзя. Россия с е{{ё}}, по выражению Герцена, крещ{{ё}}ной собственностью зашла в тупик. Тогда лучшая часть общества заволновалась. Начались крестьянские восстания. Закончилось это освобождением крестьян от крепостной зависимости. То же произойд{{ё}}т и после этой войны, в особенности после разгрома нашей эскадры, на которую теперь возлагают все надежды. Для всех станет ясно, куда завели нас наши бездарные правители. Революция неизбежна. Она уже началась…

Я распрощался с Васильевым и забрался на задний мостик. По времени давно уже должна была взойти луна, но она где-то скрывалась за ч{{ё}}рным пологом облаков.

По-прежнему было темно.

Японцы не показывались. Вероятно, они решили встретить нас в узком месте пролива, у самых своих&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;368&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1vo7wbqklzo0o0lsgecjrzu1vzc1hmf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/370</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225961</id>
    <revision>
      <id>5728341</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:46:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728341</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4056" sha1="raxcvexg22xwi46gczq2eii3xn4i7tc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;рубежей. Я смотрел впер{{ё}}д, по курсу, в ночную мглу и думал: что в данный момент делает командующий японским флотом адмирал Того? Какой удар готовит он для нашей эскадры? Наша судьба зависела теперь от его умения распорядиться морскими силами. Кто он такой, этот уже в достаточной степени прославленный человек? Действительно ли он великий флотоводец, или засиял блеском славы только потому, что уж слишком бестолковы были руководители в русском флоте? У нас на корабле очень мало знали о нем. Известно было лишь то, что он кончил высшее военно-морское училище в Англии, плавал на английских кораблях, великолепно перенял все их морские традиции. Однажды мы с Васильевым рассматривали его фотографический портрет, напечатанный в одном английском журнале. На этой фотографии он был снят в полной парадной форме, с орденами на груди, с лентой через плечо, с вензелем на фуражке. Наряд на н{{ё}}м был такой же, какой носят во флотах европейских стран. И в пожилом лице его с мелкими морщинами, с толстой верхней губой, с острой седеющей бородкой мало было японских черт, если не считать характерного разреза глаз. В этом журнале была напечатана статья о нем. Из не{{ё}} мы вычитали, что он выше обычного роста японцев, хорошо слож{{ё}}н, но немного сгорблен. Дальше сообщалось, что у него большая голова правильной формы и что он никогда не расста{{ё}}тся с трубкой. Автор статьи ничего не рассказал об адмирале Того по существу, но много рассыпал восторгов, называя его добродушнейшим и благороднейшим человеком и гениальным военачальником. Совсем по-иному отн{{ё}}сся к нему французский журнал, который, отдавая дань таланту адмирала Того, охарактеризовал его как человека хитрого, коварного и жестокого.

Неугомонный ветер свежел, становился более упругим и не только тормошил море, заставляя его угрюмо ворчать, но и разрывал, взлетая, ч{{ё}}рные, как сажа, облака. В глубине неба показался кривой обрезок ущербл{{ё}}нной луны. Тусклым сиянием заблестели круто изогнутые спины волн, яснее обозначились контуры кораблей. На минуту мо{{ё}} внимание привл{{ё}}к обрезок луны. Он был похож на золотой козыр{{ё}}к. Из-под него, внося в сознание какое-то смутное беспокойство, смотрела на нас зве-&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;369&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>raxcvexg22xwi46gczq2eii3xn4i7tc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/371</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225962</id>
    <revision>
      <id>5728342</id>
      <timestamp>2026-07-07T21:48:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728342</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2406" sha1="hdr5kkgg5btov11v4fth2cxtiw69ivr" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;зда, словно сверкающий зрачок в дрожащих паутинно-тонких ресницах.

Мои мысли вернулись к эскадре. Перегруженная угл{{ё}}м и запасами, измученная походом и дезорганизованная духом безверия, она медленно двигалась к пропасти. Это понимали все, начиная с любого командира и кончая последним гальюнщиком. И вс{{ё}}-таки мы не повернули обратно. Почему? Потому что младшие флагманы не противодействовали командующему, а судовые командиры не осмеливались возражать младшим флагманам, а офицеры не могли ослушаться командиров, а кондукторы, боцманы, капралы и матросы просто были не в счет. Казалось, никто уже не мог предотвратить приговора истории. Все люди находились на своих местах, все исполняли свои обязанности. Из труб вываливал дым, под кормой вращались винты, бурля незнакомые воды. И корабли, ч{{ё}}рные и молчаливые, с видом бесстрастного покоя шли впер{{ё}}д, чтобы похоронить в пучине чужого моря славу Российской империи и последнюю надежду нашей маньчжурской армии.

Мы прошли более восемнадцати тысяч морских миль. Осталось каких-нибудь трое суток ходу — и мы будем во Владивостоке. Но до него никогда ещ{{ё}} не было так далеко, как теперь. Чтобы попасть на родную землю, мы должны пройти через страшные ворота смерти, какими являлся для нас Цусимский пролив.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;center&gt;370&lt;/center&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hdr5kkgg5btov11v4fth2cxtiw69ivr</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728343</id>
      <parentid>5728342</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T21:49:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728343</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2385" sha1="30qfzwdtus6nfazkrukgq6dqa5e3omq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;зда, словно сверкающий зрачок в дрожащих паутинно-тонких ресницах.

Мои мысли вернулись к эскадре. Перегруженная угл{{ё}}м и запасами, измученная походом и дезорганизованная духом безверия, она медленно двигалась к пропасти. Это понимали все, начиная с любого командира и кончая последним гальюнщиком. И вс{{ё}}-таки мы не повернули обратно. Почему? Потому что младшие флагманы не противодействовали командующему, а судовые командиры не осмеливались возражать младшим флагманам, а офицеры не могли ослушаться командиров, а кондукторы, боцманы, капралы и матросы просто были не в счет. Казалось, никто уже не мог предотвратить приговора истории. Все люди находились на своих местах, все исполняли свои обязанности. Из труб вываливал дым, под кормой вращались винты, бурля незнакомые воды. И корабли, ч{{ё}}рные и молчаливые, с видом бесстрастного покоя шли впер{{ё}}д, чтобы похоронить в пучине чужого моря славу Российской империи и последнюю надежду нашей маньчжурской армии.

Мы прошли более восемнадцати тысяч морских миль. Осталось каких-нибудь трое суток ходу — и мы будем во Владивостоке. Но до него никогда ещ{{ё}} не было так далеко, как теперь. Чтобы попасть на родную землю, мы должны пройти через страшные ворота смерти, какими являлся для нас Цусимский пролив.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>30qfzwdtus6nfazkrukgq6dqa5e3omq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Часть IV</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225963</id>
    <revision>
      <id>5728347</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:09:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Создание из индекса</comment>
      <origin>5728347</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="284" sha1="4edzf3xfni4zymdmvjrygaghldbd5im" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Часть четв{{ё}}ртая: Эскадра ид{{ё}}т дальше|247—370}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=248-371 /&gt;
{{примечания|title=Примечания автора}}</text>
      <sha1>4edzf3xfni4zymdmvjrygaghldbd5im</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Часть IV</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225964</id>
    <revision>
      <id>5728348</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:09:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Создание из индекса</comment>
      <origin>5728348</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="284" sha1="4edzf3xfni4zymdmvjrygaghldbd5im" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Часть четв{{ё}}ртая: Эскадра ид{{ё}}т дальше|247—370}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=248-371 /&gt;
{{примечания|title=Примечания автора}}</text>
      <sha1>4edzf3xfni4zymdmvjrygaghldbd5im</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Книга I/Примечания автора</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225965</id>
    <revision>
      <id>5728351</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:15:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Создание из индекса</comment>
      <origin>5728351</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="179" sha1="grlfozujlh5zdoonyzoxsakfr04les7" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Вместо предисловия|371—377}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=372-378 /&gt;</text>
      <sha1>grlfozujlh5zdoonyzoxsakfr04les7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728354</id>
      <parentid>5728351</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:15:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>орфография</comment>
      <origin>5728354</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="177" sha1="0lyi20043wtde3x77zyakt2ogp7ip7x" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Примечания автора|371—377}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=372-378 /&gt;</text>
      <sha1>0lyi20043wtde3x77zyakt2ogp7ip7x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цусима (Новиков-Прибой)/Книга I/Примечания автора</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225966</id>
    <revision>
      <id>5728352</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:15:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Создание из индекса</comment>
      <origin>5728352</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="179" sha1="grlfozujlh5zdoonyzoxsakfr04les7" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Вместо предисловия|371—377}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=372-378 /&gt;</text>
      <sha1>grlfozujlh5zdoonyzoxsakfr04les7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728353</id>
      <parentid>5728352</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:15:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>орфография</comment>
      <origin>5728353</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="177" sha1="0lyi20043wtde3x77zyakt2ogp7ip7x" xml:space="preserve">{{Цусима (Новиков-Прибой)|Примечания автора|371—377}}
&lt;pages index=&quot;Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf&quot; include=372-378 /&gt;</text>
      <sha1>0lyi20043wtde3x77zyakt2ogp7ip7x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Слава Родины (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225967</id>
    <revision>
      <id>5728359</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:40:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = Слава Родины | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 22 октября 1937 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ...»</comment>
      <origin>5728359</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5195" sha1="gyeu0mx3tmm8gtyhkpoli9ii97j2t0k" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Слава Родины
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 22 октября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Слава Родины|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/31cd3b73-eb47-496b-999a-fc2ed535188c/2?center=2504+1008|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 10|число=22|номер= 292|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;&lt;big&gt;СЛАВА РОДИНЫ&lt;/big&gt;|&lt;/center&gt;
Обычный завод советской столицы,
Кругом — заборчик простой и серенький, —
Это — гнездо, где рождаются птицы,
Летавшие в Арктику и в Америку...
В завкоме взволнованно бегают люди,
Надо все приготовить заранее,
Нынче на этом заводе будет
{{indent|4}}Предвыборное собрание.
{{indent|15}}__________
Четыре часа. И двери захлопали.
Двор заливает людской поток.
Над красной трибуной — безлистные тополи,
Прозрачное небо, веселый денек.
Холодно в куртке и рано для шубы...
Двор переполнен, больше нет мест,
В углу деловито пробует трубы
{{indent|4}}Местный оркестр.
{{indent|15}}__________
Выбран президиум. Рядом с фуражками
Ярко белеет женский берет...
— Первый вопрос, товарищи и граждане —
Выдвижение кандидата в Верховный Совет!
Вышел оратор, погладил волосы,
Дрожащей рукою блокнот достал
И рассказал взволнованным голосом
О том, кем он был и кем стал.

— Я сорок лет на заводе работаю,
В прошлом — и мрак и нужда.
Я вспоминаю всегда с неохотою
Мрачные эти года...

Нынче — и люди другого сорта.
И жизнь совсем на другой манер, —
Сам я — недавно приехал с курорта...
Дочка — конструктор, сын — инженер!..
Чтоб радость и свет еще ярче блистали нам —
В Верховный Совет от нашего завода
Мы выдвигаем товарища Сталина —
Вождя и друга трудового народа!

И крикнули люди, и грохнули трубы
При слове, которого ждали давно...
Не слышно оратора — движутся губы,
Как будто в немом кино.
И стали расти громовым раскатом
Людское «ура» и восторг людской.
И не закончил речи оратор
И, не закончив, махнул рукой.
{{indent|15}}__________
Было много других речей,
Пока золотился вечер,
Но прозвучали всех сильней
Слова заключительной речи:
— Везде избиратели так говорят:
«Достоин ли выбора наш депутат?»
У нас возникает другая задача,
И — надо признаться — она трудновата,
Вопрос мы должны поставить иначе:
— Достойны ли мы своего депутата?
Давайте работать лучше в стократ!
Родины славу выше подымем!
Товарищ Сталин, наш кандидат,
Клянемся, как знамя, нести твое имя!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]
[[Категория:Стихи о Иосифе Виссарионовиче Сталине]]</text>
      <sha1>gyeu0mx3tmm8gtyhkpoli9ii97j2t0k</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728362</id>
      <parentid>5728359</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:53:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5728362</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5195" sha1="dea2sd7t0qfvly55yn4d1yirecl95wd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Слава Родины
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 22 октября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Слава Родины|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/31cd3b73-eb47-496b-999a-fc2ed535188c/2?center=2504+1008|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 10|число=22|номер= 292|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;&lt;big&gt;СЛАВА РОДИНЫ&lt;/big&gt;|&lt;/center&gt;
Обычный завод советской столицы,
Кругом — заборчик простой и серенький, —
Это — гнездо, где рождаются птицы,
Летавшие в Арктику и в Америку…
В завкоме взволнованно бегают люди,
Надо все приготовить заранее,
Нынче на этом заводе будет
{{indent|4}}Предвыборное собрание.
{{indent|15}}__________
Четыре часа. И двери захлопали.
Двор заливает людской поток.
Над красной трибуной — безлистные тополи,
Прозрачное небо, веселый денек.
Холодно в куртке и рано для шубы…
Двор переполнен, больше нет мест,
В углу деловито пробует трубы
{{indent|4}}Местный оркестр.
{{indent|15}}__________
Выбран президиум. Рядом с фуражками
Ярко белеет женский берет…
— Первый вопрос, товарищи и граждане —
Выдвижение кандидата в Верховный Совет!
Вышел оратор, погладил волосы,
Дрожащей рукою блокнот достал
И рассказал взволнованным голосом
О том, кем он был и кем стал.

— Я сорок лет на заводе работаю,
В прошлом — и мрак и нужда.
Я вспоминаю всегда с неохотою
Мрачные эти года…

Нынче — и люди другого сорта.
И жизнь совсем на другой манер, —
Сам я — недавно приехал с курорта…
Дочка — конструктор, сын — инженер!..
Чтоб радость и свет еще ярче блистали нам —
В Верховный Совет от нашего завода
Мы выдвигаем товарища Сталина —
Вождя и друга трудового народа!

И крикнули люди, и грохнули трубы
При слове, которого ждали давно…
Не слышно оратора — движутся губы,
Как будто в немом кино.
И стали расти громовым раскатом
Людское «ура» и восторг людской.
И не закончил речи оратор
И, не закончив, махнул рукой.
{{indent|15}}__________
Было много других речей,
Пока золотился вечер,
Но прозвучали всех сильней
Слова заключительной речи:
— Везде избиратели так говорят:
«Достоин ли выбора наш депутат?»
У нас возникает другая задача,
И — надо признаться — она трудновата,
Вопрос мы должны поставить иначе:
— Достойны ли мы своего депутата?
Давайте работать лучше в стократ!
Родины славу выше подымем!
Товарищ Сталин, наш кандидат,
Клянемся, как знамя, нести твое имя!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]
[[Категория:Стихи о Иосифе Виссарионовиче Сталине]]</text>
      <sha1>dea2sd7t0qfvly55yn4d1yirecl95wd</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728363</id>
      <parentid>5728362</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T22:54:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5728363</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5195" sha1="bu0bdww2sbgtkr6br6i3oy71e7tfhsv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Слава Родины
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 22 октября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Слава Родины|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/31cd3b73-eb47-496b-999a-fc2ed535188c/2?center=2504+1008|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 10|число=22|номер= 292|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;&lt;big&gt;СЛАВА РОДИНЫ&lt;/big&gt;|&lt;/center&gt;
Обычный завод советской столицы,
Кругом — заборчик простой и серенький, —
Это — гнездо, где рождаются птицы,
Летавшие в Арктику и в Америку…
В завкоме взволнованно бегают люди,
Надо все приготовить заранее,
Нынче на этом заводе будет
{{indent|5}}Предвыборное собрание.
{{indent|15}}__________
Четыре часа. И двери захлопали.
Двор заливает людской поток.
Над красной трибуной — безлистные тополи,
Прозрачное небо, веселый денек.
Холодно в куртке и рано для шубы…
Двор переполнен, больше нет мест,
В углу деловито пробует трубы
{{indent|5}}Местный оркестр.
{{indent|15}}__________
Выбран президиум. Рядом с фуражками
Ярко белеет женский берет…
— Первый вопрос, товарищи и граждане —
Выдвижение кандидата в Верховный Совет!
Вышел оратор, погладил волосы,
Дрожащей рукою блокнот достал
И рассказал взволнованным голосом
О том, кем он был и кем стал.

— Я сорок лет на заводе работаю,
В прошлом — и мрак и нужда.
Я вспоминаю всегда с неохотою
Мрачные эти года…

Нынче — и люди другого сорта.
И жизнь совсем на другой манер, —
Сам я — недавно приехал с курорта…
Дочка — конструктор, сын — инженер!..
Чтоб радость и свет еще ярче блистали нам —
В Верховный Совет от нашего завода
Мы выдвигаем товарища Сталина —
Вождя и друга трудового народа!

И крикнули люди, и грохнули трубы
При слове, которого ждали давно…
Не слышно оратора — движутся губы,
Как будто в немом кино.
И стали расти громовым раскатом
Людское «ура» и восторг людской.
И не закончил речи оратор
И, не закончив, махнул рукой.
{{indent|15}}__________
Было много других речей,
Пока золотился вечер,
Но прозвучали всех сильней
Слова заключительной речи:
— Везде избиратели так говорят:
«Достоин ли выбора наш депутат?»
У нас возникает другая задача,
И — надо признаться — она трудновата,
Вопрос мы должны поставить иначе:
— Достойны ли мы своего депутата?
Давайте работать лучше в стократ!
Родины славу выше подымем!
Товарищ Сталин, наш кандидат,
Клянемся, как знамя, нести твое имя!
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]
[[Категория:Стихи о Иосифе Виссарионовиче Сталине]]</text>
      <sha1>bu0bdww2sbgtkr6br6i3oy71e7tfhsv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/8</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225968</id>
    <revision>
      <id>5728364</id>
      <timestamp>2026-07-07T22:59:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728364</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2144" sha1="6ub4ar94of87x55c98a5b8bxtabwcov" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|67|Часть первая|mb=3em}}
{{heading|26|Под первым ударом}}

{{эпиграф2|«… никто не думал, чтобы поражение русского флота оказалось таким беспощадным разгромом».
{{абзац}}
«Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия».|
(Ленин, «Разгром», т. 8).|30|fs=90%}}

{{heading|24|1. Противник на горизонте}}

На «Орле» отбили две склянки. Гул судового колокола не успел ещ{{ё}} замереть, как раздалась знакомая, тысячу раз мною слышанная мелодия утренней побудки. Это на верхней палубе играл горнист. Его щ{{ё}}ки вздувались, глаза неестественно пучились, когда он выводил длинные минорные звуки сигнала. Сейчас же на палубах залились дудки капралов и старшин, послышались окрики:

— Вставай! Койки вязать!

— Живо вставай!

— Протирай очи!

— Шевелись всеми суставами!

Те, что спали, на этот раз торопливо вскакивали со своих мест. В эту тревожную ночь немногие из матросов пользовались подвесными койками, большинство провели е{{ё}}, прикорнув где попало. Никто не раздевался. Быстро бежали к умывальникам, чтобы наскоро освежиться холодной забортной водою. Утро проходило, как обычно: завтракали, убирали палубы и другие помещения.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6ub4ar94of87x55c98a5b8bxtabwcov</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728366</id>
      <parentid>5728364</parentid>
      <timestamp>2026-07-07T23:01:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5728366</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2145" sha1="7tifboao56hsvwyg78xi847lhv38qic" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|67|Часть первая|mb=3em}}
{{heading|26|Под первым ударом}}

{{эпиграф2|«… никто не думал, чтобы поражение русского флота оказалось таким беспощадным разгромом».
{{абзац}}
«Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия».|
(Ленин, «Разгром», т. 8).|67%|fs=90%}}

{{heading|24|1. Противник на горизонте}}

На «Орле» отбили две склянки. Гул судового колокола не успел ещ{{ё}} замереть, как раздалась знакомая, тысячу раз мною слышанная мелодия утренней побудки. Это на верхней палубе играл горнист. Его щ{{ё}}ки вздувались, глаза неестественно пучились, когда он выводил длинные минорные звуки сигнала. Сейчас же на палубах залились дудки капралов и старшин, послышались окрики:

— Вставай! Койки вязать!

— Живо вставай!

— Протирай очи!

— Шевелись всеми суставами!

Те, что спали, на этот раз торопливо вскакивали со своих мест. В эту тревожную ночь немногие из матросов пользовались подвесными койками, большинство провели е{{ё}}, прикорнув где попало. Никто не раздевался. Быстро бежали к умывальникам, чтобы наскоро освежиться холодной забортной водою. Утро проходило, как обычно: завтракали, убирали палубы и другие помещения.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7tifboao56hsvwyg78xi847lhv38qic</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/9</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225969</id>
    <revision>
      <id>5728370</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:13:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728370</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4745" sha1="f26lpmz11y9ojd8h7jmqnbq7azr9g6t" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Дул зюйд-вест на четыре балла. Над волнующимся морем подстерегающе висела серая мгла. Медленно поднималось багровое солнце, словно распухшее от напряжения.

Эскадра, раздел{{ё}}нная на две колонны, шла девятиузловым ходом по курсу норд-ост 50°, направляясь в Цусимский пролив. Строй е{{ё}} был тот же, что и накануне. Правую колонну возглавлял броненосец «Суворов» под флагом вице-адмирала Рожественского, левую — броненосец «Николай {{R|1}}» под флагом контр-адмирала Небогатова. Впереди строем клина двигались разведочные крейсеры: «Светлана», «Алмаз» и «Урал».

В начале шестого наши сигнальщики и мичман Щербач{{ё}}в, вооруж{{ё}}нные биноклями и подзорными трубами, заметили справа пароход, быстро сближавшийся с нами. Подойдя кабельтовых на сорок, он л{{ё}}г на параллельный нам курс. Но так ш{{ё}}л он лишь несколько минут и, повернув вправо, скрылся в утренней мгле. Ход он имел не менее шестнадцати узлов. Флага его не могли опознать, но своим поведением он сразу наводил на подозрение, — несомненно, это был японский разведчик. Надо было бы немедленно послать ему вдогонку два быстроходных крейсера. Потопили бы они его или нет, но по крайней мере выяснили бы чрезвычайно важный вопрос: открыты мы противником или вс{{ё}} ещ{{ё}} находимся в неизвестности? А в соответствии с этим должна была бы определиться и линия поведения эскадры. Но адмирал Рожественский не предпринял никаких мер против загадочного судна&lt;ref&gt;Это был, как выяснилось после боя, японский вспомогательный крейсер «Синано-Мару», находившийся в ночной разведке. Перед рассветом он натолкнулся на одно наше госпитальное судно, привлеч{{ё}}нный его яркими огнями. Спустя некоторое время была открыта японцами и вся наша эскадра. Командир названного разведочного крейсера, капитан 2‑го ранга Нарикава, сейчас же телеграфировал адмиралу Того: «Враг в квадрате № 203 и, по-видимому, ид{{ё}}т в Восточный пролив».&lt;/ref&gt;.

Около семи часов с правой стороны, дымя двумя трубами, показался ещ{{ё}} один корабль, шедший сближающимся курсом. Когда расстояние до него уменьшилось до пятидесяти кабельтовых, то в н{{ё}}м опознали л{{ё}}гкий неприятельский крейсер «Идзуми». Целый час он ш{{ё}}л с нами одним курсом, как бы дразня нас. Конечно, не напрасно он оставался у нас на виду. Это сказывалось на нашей радиостанции, нервно воспринимавшей непонятный для нас шифр. То были донесения адмиралу Того, извещавшие его, из каких судов состоит наша эскадра, где мы находимся, с какой скоростью и каким курсом ид{{ё}}м, как построена наша эскадра. Адмирал Рожественский сигналом приказал судам правой колонны навести&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>f26lpmz11y9ojd8h7jmqnbq7azr9g6t</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/496</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225970</id>
    <revision>
      <id>5728371</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:14:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728371</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4473" sha1="h9a2hxl3kb8fy5x5n2xtr31cr7fw2jq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|25|Примечания автора}}

''Стр. 8''. Это был, как выяснилось после боя, японский вспомогательный крейсер «Синано-Мару», находившийся в ночной разведке. Перед рассветом он натолкнулся на одно наше госпитальное судно, привлеч{{ё}}нный его яркими огнями. Спустя некоторое время была открыта японцами и вся наша эскадра. Командир названного разведочного крейсера, капитан 2‑го ранга Нарикава, сейчас же телеграфировал адмиралу Того: «Враг в квадрате № 203 и, по-видимому, ид{{ё}}т в Восточный пролив».

''Стр. 15''. Адмирал Рожественский потом, в следственной комиссии, показывал, что «Урал» просил у него разрешения помешать японцам телеграфировать не 14 мая, а 13‑го. «Я, — говорит он дальше, — не разрешил „Уралу“ этой попытки потому, что имел основание сомневаться, что эскадра открыта». («Русско-японская война». книга 3‑я, выпуск IV, стр. 21.)
{{абзац}}
Если бы это было действительно 13 мая, то распоряжение адмирала имело бы смысл. Но в том-то и беда, что такой случай произош{{ё}}л 14 мая, когда нас уже сопровождали японские разведчики. Так значится в моих личных записях. То же самое подтверждают офицеры с «Орла». Вот что лейтенант Славинский написал в сво{{ё}}м донесении: «Около половины девятого утра (14 мая) „Урал“ сигналом просил разрешения адмирала помешать телеграфировать японским разведчикам, но на „Суворове“ было поднято в ответ: „Не мешать“. („Русско-японская война“, книга 3‑я, выпуск 1, стр. 55.) То же самое написал и мичман Щербач{{ё}}в (в той же книге, стр. 64). Даже такой преданный адмиралу человек, как капитан 2‑го ранга Сем{{ё}}нов, вынужден был в следственной комиссии показать, что это было именно 14 мая утром. („Русско-японская война“, книга 3‑я, выпуск IV, стр. 97.) Но в своей книге „Расплата“, где автор постоянно заявляет о точности своих записей, он об этом умалчивает.
{{абзац}}
Благодаря тому, что мы не мешали японским разведчикам телеграфировать, адмирал Того знал о нашей эскадре все, что нужно было знать командующему морскими силами. В рапорте о бое 14 мая вот как он отзывался о своей разведке: «Несмотря на густую дымку, ограничивающую видимость горизонта всего пятью милями, полученные донесения позволили мне, находясь в нескольких десятках миль, иметь ясное представление о положении неприятеля. Таким образом, ещ{{ё}} не видя его, я уже знал, что неприятельский флот состоит из всех судов 2‑й и 3‑й эскадр; что их сопровождают семь транспортов; что суда неприятеля идут в строе&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h9a2hxl3kb8fy5x5n2xtr31cr7fw2jq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/10</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225971</id>
    <revision>
      <id>5728375</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:18:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728375</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3634" sha1="k8ariegnbpemq3t0lqvk5ycjuv62ldy" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;орудия правого борта и кормовых башен на «Идзуми». Но тем только и ограничились, что взяли его на прицел. А наши быстроходные крейсеры и на этот раз ничего не предприняли.

На баке слышался разговор:

— Что же это герой «гулльского инцидента» смотрит там и не приказывает открыть огонь по японцу?

— Да, хоть небольшой крейсер, а вс{{ё}} же лучше, чем рыбацкие лайбы.

— Ничего вы не понимаете. Начни стрелять — японцы на других судах перепугаются и разбегутся. С кем тогда сражаться? И ордена не за что будет получить.

Эскадра продолжала идти впер{{ё}}д тем же строем.

На верхней палубе я встретил инженера Васильева, передвигающегося при помощи костылей. Мы остановились около борта, против офицерского люка. Вокруг нас никого не было. Он заговорил со мною.

— Как и надо было ожидать, нам не удалось проскочить мимо японцев незамеченными. Значит, скоро предстоит сражение. А раз так, то зачем же мы продолжаем вести с собою транспорты? Пока не поздно, их можно отослать в какой-нибудь нейтральный порт. Сделать это легко. Прежде всего нужно отогнать японский крейсер. А тем временем транспорты воспользуются мглистой погодой и скроются в морской дали, ничем не рискуя. От такого ман{{ё}}вра будет тройная польза: во-первых, уцелеют транспорты, во-вторых, наши крейсеры, освобожд{{ё}}нные от несения охраны ненужного в бою обоза, могут принять более активное участие в предстоящем сражении, в-третьих, эскадренный ход наших боевых судов увеличится с девяти до двенадцати узлов.

— Очевидно, Рожественский верит в свою победу, — сказал я.

— Такая глупая вера, не основанная на здравой логике и цифрах, нужна только попам, а не командующему эскадрой.

Во время похода эскадры я неоднократно слышал вольные рассуждения Васильева о морской тактике и стратегии. И каждый раз он удивлял меня своими неопровержимыми доказательствами, критикуя боевые задачи эскадры. От него я научился думать иначе. Иногда передо мною возникал вопрос: что было бы, если бы&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>k8ariegnbpemq3t0lqvk5ycjuv62ldy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/2</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225972</id>
    <revision>
      <id>5728376</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:18:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава II | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗД...»</comment>
      <origin>5728376</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1950" sha1="kl8rzrtvt1t7obra6yzvleg5iwag3p7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава II
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 33—76}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../1|Глава I]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../3|Глава III]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=53 to=96 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>kl8rzrtvt1t7obra6yzvleg5iwag3p7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/3</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225973</id>
    <revision>
      <id>5728377</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:20:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава III | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗ...»</comment>
      <origin>5728377</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1953" sha1="d71sj72vnd8wbzmkiq4r0kvmu9caunb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава III
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 77—130}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../2|Глава II]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../4|Глава IV]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=97 to=150 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>d71sj72vnd8wbzmkiq4r0kvmu9caunb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/4</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225974</id>
    <revision>
      <id>5728379</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:23:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава IV | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗД...»</comment>
      <origin>5728379</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1954" sha1="3rrnjuj8ll7fetzfszd4gtc8kddfwbc" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава IV
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 131—202}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../3|Глава III]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../5|Глава V]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=151 to=222 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>3rrnjuj8ll7fetzfszd4gtc8kddfwbc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/11</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225975</id>
    <revision>
      <id>5728380</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:23:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728380</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4047" sha1="j6buo7xwfs0xqkk7s94qf0vj9rjbpqs" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;вместо Рожественского эскадрой командовал этот молодой человек? И мне казалось, что он не наделал бы таких глупостей. Правда, Васильев был только корабельным инженером, но при его огромных военных способностях быстро разбираться во всякой обстановке это никого не должно смущать. Во Франции после революции 1789 года необыкновенные военные дарования проявили простолюдины: сын боҹара — Ней, конюх — Жан-Ланн, трактирный слуга — Мюрат, полуграмотный рядовой — Лефевр, сын простого виноторговца — Массена, рядовой солдат — Бернадот и другие скромные люди «из низов». Крупные таланты в военном искусстве выдвинули этих храбрых молодых парней в маршалы Франции. С помощью таких мастеров побед военный гений Наполеона удивлял мир блестящими успехами на полях битв. Военными талантами и отвагой этих помощников из народа сам Наполеон восхищался, уделив им яркие и прочувствованные строки своих воспоминаний. Память уводила меня в глубь морской истории, черпая из не{{ё}} ещ{{ё}} более поразительные факты. Первую по времени книгу «Морская тактика» в 1697 году во Франции написал не адмирал, а судовой поп иезуит Павел Гост. Характерно, что к военно-морскому делу он прямого отношения не имел и, плавая на кораблях, только исполнял свои обязанности священника. Однако никто из адмиралов не мог до него с такой глубиной составить знаменитые правила маневрирования флотов и ведения морского боя, ставшие новым законом для моряков всего мира. Эта книга стала учебником на многие годы: старые адмиралы, как школьники, учились по ней воевать на море. При размышлении о наших морских авторитетах мне невольно вспомнился ещ{{ё}} один потрясающий пример. Во второй половине {{R|18}} века англичане тридцать лет подряд терпели неудачи на море и не знали толком — почему? Это до крайности взволновало общественное мнение Англии. Моряков обвиняли в трусости. Некоторые адмиралы пошли под суд и были расстреляны. А действительная причина неудач так и не была установлена знатоками военно-морского дела. Е{{ё}} открыл как раз посторонний мирный человек, дал{{ё}}кий от флота, — шотландский мелкий чиновник Джон Клерк. Ни моряком, ни военным он не был и, что больше всего удивительно,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>j6buo7xwfs0xqkk7s94qf0vj9rjbpqs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/5</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225976</id>
    <revision>
      <id>5728382</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:26:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава V | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗД...»</comment>
      <origin>5728382</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1953" sha1="j26jv7bhrn4ldf3oocksw0e5sgxfb44" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава V
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 203—268}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../4|Глава IV]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../6|Глава VI]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=223 to=288 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>j26jv7bhrn4ldf3oocksw0e5sgxfb44</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)/1908 (ДО)/6</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225977</id>
    <revision>
      <id>5728385</id>
      <timestamp>2026-07-07T23:32:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин | НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка | ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава VI | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗД...»</comment>
      <origin>5728385</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1956" sha1="b95p2t1bizvxcc4nlene95tofg2eaic" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Пыпин
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Виссарион Григорьевич Белинский|Белинский]]. Его жизнь и переписка
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Глава VI
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 1876
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{источник|Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf|А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. 2-е. 1908. СПб. Изд-во «Колос». Стр. 269—357}}
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[../5|Глава V]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[../7|Глава VII]]
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}

&lt;pages index=&quot;Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf&quot; from=289 to=377 /&gt;

{{примечания|title=Примѣчанія}}

[[Категория:Белинский. Его жизнь и переписка (Пыпин)]]</text>
      <sha1>b95p2t1bizvxcc4nlene95tofg2eaic</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/290</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225978</id>
    <revision>
      <id>5728386</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:02:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728386</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4700" sha1="bhnaqkdl85rzsa7agxruxjtsn7dv79h" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|270}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;и внѣшняя и внутренняя, и который такъ способствовалъ развитію и укрѣпленію его крайне-идеалистическаго настроенія. Эта жизнь въ кружкѣ уже исчерпывала себя къ концу пребыванія Бѣлинскаго въ Москвѣ; личные раздоры были признакомъ, что въ кружкѣ является что-то ненормальное, натянутое; нужно было освѣженіе отъ душнаго воздуха идеалистической экзальтаціи, выходъ въ простую дѣйствительную жизнь{{опечатка2| |. }}Переселеніе въ Петербургъ было кризисомъ. Онъ былъ мучителенъ для Бѣлинскаго, потому что надо было отказаться отъ давней привычки, становившейся второю природою, отказаться отъ постоянныхъ личныхъ связей, гдѣ, кромѣ пищи идеализму, Бѣлинскій находилъ себѣ и искреннее сочувствіе, въ которомъ такъ нуждался. Въ Петербургѣ его окружили новые люди; онъ встрѣчалъ и отъ нихъ много искренняго расположенія, но для дружбы съ ними не было у него тѣхъ «историческихъ основаній», которыя онъ считалъ необходимыми и которыя дѣйствительно для нея необходимы. Нужно было время, чтобы онъ освоился съ новой обстановкой.

Съ другой стороны, Петербургъ произвелъ на него свое впечатлѣніе. Вообще, онъ поразилъ Бѣлинскаго какъ новое явленіе русской жизни, невольно приковывавшее къ себѣ вниманіе&lt;ref&gt;Ср. первыя статьи, писанныя Бѣлинскимъ въ Петербургѣ (театральные отчеты; Соч. III, 168 и слѣд.), статью «Петербургъ и Москва», 1845 г. (Соч. т. XII) и др.&lt;/ref&gt;. Та «дѣйствительность», которой съ такой ревностью доискивался Бѣлинскій въ своихъ кабинетныхъ теоріяхъ, представала передъ нимъ во всей своей реальности и — была рѣшительно непохожа на теорію. Эта дѣйствительность сама бросалась въ глаза; отъ нея нельзя было укрыться, какъ въ Москвѣ, въ своемъ кружкѣ, гдѣ друзья жили какъ въ укромномъ захолустьѣ, не видя и не слыша той машины, которая управляла ихъ теоретической дѣйствительностью. Здѣсь машина была на лицо, и Бѣлинскій, какъ ни избѣгалъ встрѣчъ съ чужимъ ему міромъ, не могъ ея не видѣть и не чувствовать на себѣ ея толчковъ… Здѣсь въ первый разъ «общество» является ему не какъ отвлеченное представленіе, а какъ живое собраніе извѣстныхъ сословій, разрядовъ людей, типовъ, характеровъ; онъ долженъ былъ увидѣть и настоящія свойства и вліяніе этого «общества», тяготѣющее надъ нимъ самимъ и его дѣятельностью. Ему надо было только отложить на минуту въ сторону теоретическія отвлеченности, чтобы жизнь явилась передъ нимъ въ совершенно иномъ свѣтѣ… Передъ нимъ настоятельно тѣснятся вопросы, какихъ онъ не задавалъ себѣ прежде, и для его правдиваго чувства не&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bhnaqkdl85rzsa7agxruxjtsn7dv79h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/291</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225979</id>
    <revision>
      <id>5728387</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:02:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728387</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4873" sha1="cuoyybvnr09je0jmhvjx514dw2gzdsc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|271}}}}&lt;/noinclude&gt;могли не представляться рѣшенія, которыя никакъ не укладывались въ рамки прежняго идеализма.

Всѣ эти новыя впечатлѣнія и испытанія подѣйствовали на Бѣлинскаго тяжелымъ, подавляющимъ образомъ, и его нравственное состояніе было тѣмъ труднѣе, что онъ чувствовалъ себя совершенно одинокимъ. Правда, въ первое же время, и послѣ, онъ встрѣтилъ въ Петербургѣ и нѣкоторыхъ московскихъ друзей; нашелъ преданныхъ друзей въ Панаевѣ и въ нѣкоторыхъ другихъ лицахъ этого кружка{{гравис}}; былъ совершенно доволенъ редакціей «Отеч. Записокъ», о которой отзывался съ великими похвалами; онъ съ перваго раза сталъ много работать, — но прежняго кружка{{гравис}} не было, онъ оставался одинокимъ, когда его мучила эта внутренняя борьба, эта «раздѣлка съ прошлымъ»… Потребность высказаться, подѣлиться своимъ страданіемъ и возникавшими новыми идеями обращаетъ его къ старой дружбѣ: съ пріѣзда въ Петербургъ Бѣлинскій начинаетъ дѣятельную переписку съ Боткинымъ, которая составляетъ одинъ изъ любопытнѣйшихъ и значительнѣйшихъ фактовъ нашей новѣйшей литературной исторіи. Разлука вновь завязала разстроенную дружбу; друзья, оба въ одно время, посылаютъ одинъ другому первыя посланія, которыя опять скрѣпили ихъ отношенія. Боткинъ былъ въ эти годы ближайшимъ изъ его друзей московскаго круга; теперь онъ былъ единственнымъ человѣкомъ, которому онъ могъ вполнѣ высказывать волновавшія его чувства, тревоги и сомнѣнія: петербургскіе друзья, при всей ихъ привязанности къ нему, были еще ему чужды, — Бѣлинскій даже въ самыхъ серьезныхъ между ними видѣлъ много «петербуржества». Боткинъ одинъ имѣлъ въ послѣдніе годы его полное сочувствіе и довѣріе; ему извѣстно было все прошлое, ему одному знакома была вполнѣ та «рефлексія», черезъ которую проходила у Бѣлинскаго всякая мысль, всякое ощущеніе, и которая теперь овладѣвала Бѣлинскимъ съ особенной силой. Нѣсколько позднѣе, въ іюнѣ 1840, Бѣлинскій говоритъ Боткину: …«Есть у меня на душѣ многое, чего я никому не скажу и никому не имѣю охоты сказать, кромѣ тебя. Не говоря уже о моихъ внутреннихъ скорбяхъ и терзаніяхъ, которыя, кромѣ тебя, никому не понятны, у меня и объ искусствѣ какъ-то мало охоты говорить съ кѣмъ бы то ни было, кромѣ тебя…» И въ началѣ своей петербургской жизни, въ первомъ приступѣ внутренней борьбы Бѣлинскій въ особенности почувствовалъ эту тѣсную близость съ старымъ другомъ. Это первое время отличается и наибольшею плодовитостью переписки: за первымъ письмомъ слѣдуетъ рядъ длинныхъ посланій, гдѣ Бѣлинскій дѣлится съ Боткинымъ всѣми разнообразными впечатлѣніями своей новой жизни, повѣряетъ ему свои самыя задушевныя мысли, всю&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>cuoyybvnr09je0jmhvjx514dw2gzdsc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/292</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225980</id>
    <revision>
      <id>5728388</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:04:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728388</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4820" sha1="46akx1cym66fq25upzno41mu0l7tzgl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|272}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;борьбу прошлаго съ новымъ, встрѣтившимъ его теченіемъ идей. Въ письмахъ Бѣлинскаго остался цѣлый дневникъ его внутренней жизни, исполненной историческаго и психологическаго интереса.

Основная черта этой внутренней жизни заключается именно въ томъ, что для Бѣлинскаго все больше и больше разъясняется фантастическое преувеличеніе его прежней точки зрѣнія и раскрывается иной взглядъ на вещи, который наконецъ и становится его господствующимъ воззрѣніемъ. Этотъ переворотъ обнимаетъ всѣ его взгляды, философскіе, эстетическіе, общественные. Первыя работы его въ Петербургѣ (статьи по поводу «Бородинской Годовщины», начатыя въ Москвѣ; «Менцель», задуманный также еще въ Москвѣ; статья о «Горѣ отъ ума») писаны еще согласно его московскимъ понятіямъ, и эти понятія высказаны даже съ рѣзкостью, возбужденной услышанными въ Москвѣ противорѣчіями; но мало-по-малу Бѣлинскій противъ воли убѣждается, что гегеліянская философія не есть столь абсолютная истина, какъ онъ думалъ; что прежняя исключительно эстетическая точка зрѣнія не даетъ полной оцѣнки искусства и способна приводить къ крайнему заблужденію, и онъ мучится воспоминаніемъ о своихъ заблужденіяхъ, какъ угрызеніемъ совѣсти. Весь этотъ переломъ произошелъ въ теченіе перваго же года его пребыванія въ Петербургѣ, и произошелъ въ немъ самостоятельнымъ развитіемъ: постороннія вліянія, которыя дѣйствовали до извѣстной степени, были только поводомъ, а главной причиной перелома было его собственное развитіе, встрѣча съ непосредственной дѣйствительностью, которой до того времени онъ не видѣлъ за философскими фантасмагоріями московскаго кружка{{гравис}}. На него подѣйствовали не столько теоретическія возраженія, сколько сама жизнь, и, разъ ее увидѣвъ, разъ надъ нею задумавшись, онъ самъ передѣлалъ всю систему своихъ понятій… Въ одно прекрасное утро его новые петербургскіе друзья и сама редакція «Отеч. Записокъ», повторяя вещи, слышанныя ими отъ самого Бѣлинскаго, увидѣли, къ своему изумленію, что Бѣлинскій говоритъ совсѣмъ иное; они не замѣтили совершавшейся перемѣны…

Въ письмѣ къ Бакунину Бѣлинскій такъ разсказываетъ о началѣ своей переписки съ Боткинымъ изъ Петербурга&lt;ref&gt;Отъ этого письма мы знаемъ только отрывокъ, безъ обозначенія времени; но, кажется, отъ начала 1840 г.&lt;/ref&gt;. Бѣлинскій разстался съ Боткинымъ холодно, уѣзжая изъ Москвы: прежняя ссора еще тяготѣла надъ нимъ…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я уѣхалъ въ Питеръ, — разсказываетъ Бѣлинскій. — Внутреннія страданія мои обратились въ какое{{опечатка2| то-|-то }}сухое ожесточеніе: для&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>46akx1cym66fq25upzno41mu0l7tzgl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/293</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225981</id>
    <revision>
      <id>5728389</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:04:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728389</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5121" sha1="3djtlvvofumlwyv0a41p7at71e2nlfy" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|273}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;меня никто не существовалъ, ибо я и самъ для себя былъ мертвъ. Наконецъ, Б[откинъ] снова воскресъ для меня. Полтора мѣсяца писалъ я къ нему, полтора мѣсяца душа моя рвалась къ нему и всякая сколько-нибудь теплая минута неразрывно связывалась съ тоскливою думою о немъ. Я ощущалъ его въ себѣ: мнѣ казалось, что каждая капля крови моей полна имъ. И что-жъ? посылаю къ нему письмо; а дня черезъ два получаю отъ него: мы сошлись въ потребности говорить другъ съ другомъ, сошлись, не сговариваясь. Въ каждой строкѣ его, въ каждомъ словѣ, я видѣлъ, чувствовалъ, что{{акут}} такое для меня этотъ человѣкъ и что{{акут}} я для него. Получаю отъ него отвѣтъ на письмо мое — начинаю читать — нѣтъ, у меня нѣтъ словъ, чтобы выразить это впечатлѣніе. Я былъ и взволнованъ, и восторженъ, и умиленъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ — пораженъ и изумленъ: я никогда не могъ предполагать въ человѣкѣ столько любви и такой любви».
&lt;/blockquote&gt;

Обращаемся къ самой перепискѣ Бѣлинскаго съ Боткинымъ. Эта переписка сохранилась, къ сожалѣнію, не вполнѣ; но сохранилась бо{{гравис}}льшая доля (которую мы, кажется, имѣли въ рукахъ въ полномъ ея составѣ), и это собраніе, все-таки очень обширное, составляетъ важнѣйшій матеріалъ для біографіи Бѣлинскаго въ первые годы его петербургской жизни. До сихъ поръ онъ оставался въ литературѣ неизвѣстенъ, и мы постараемся познакомить читателя съ этой любопытной перепиской рядомъ цитатъ, которыя лучше всякаго изложенія представятъ тогдашнее настроеніе Бѣлинскаго и всѣ волненія его внутренней жизни его собственными словами въ задушевной дружеской бесѣдѣ&lt;ref&gt;Переписка Бѣлинскаго съ другими лицами за это время извѣстна намъ только частью, и мы воспользуемся изъ нея нѣсколькими подробностями; относительно многихъ писемъ, недостающихъ въ нашемъ собраніи, мы не знаемъ даже, сохранились ли они вообще. Но письма къ Боткину (до половины 1843 года), во всякомъ случаѣ, занимаютъ въ этомъ матеріалѣ главное мѣсто.&lt;/ref&gt;. Первое письмо изъ Петербурга, намъ извѣстное, помѣчено 22-мъ ноября 1839 г. Не знаемъ, было ли это именно то письмо, о которомъ упоминаетъ Бѣлинскій въ приведенномъ отрывкѣ; но, вѣроятно, Бѣлинскій разумѣлъ другое, нѣсколько позднѣйшее письмо, очень длинное, писанное въ нѣсколько пріемовъ, отъ 16 декабря 1839 г. до начала февраля слѣдующаго года, и которое, по своему задушевному тону, по глубокой потребности сочувствія, дѣйствительно могло бы считаться полнымъ возстановленіемъ ихъ дружбы.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Виноватъ, другъ Василій, — пишетъ Бѣлинскій, отъ 22 ноября, — ты писалъ ко мнѣ, спрашивалъ, безпокоился — одно мое слово — и ты былъ бы спокоенъ… Что{{акут}} дѣлать! Я нахожусь въ какой-то апатіи, въ которой, впрочемъ, есть все, кромѣ участія ко всему тому,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3djtlvvofumlwyv0a41p7at71e2nlfy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/294</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225982</id>
    <revision>
      <id>5728390</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:06:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728390</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4920" sha1="dp2tev7ktdt23j8c3dfxbx25j4osbh3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|274}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;что не я. Я и чувствую, и мыслю, порою даже и страдаю; но ни до тебя и ни до кого изъ васъ мнѣ дѣла нѣтъ, какъ будто вы всѣ не существуете и никогда не существовали. Или, видно, настало время разсчета съ самимъ собою, или чортъ знаетъ что — но вотъ вамъ фактъ: понимайте и толкуйте его, какъ хотите. Богъ да благословитъ васъ, а я не виноватъ.

«Питеръ — городъ знатный, Нева-рѣка пребольшущая, а петербургскіе литераторы — прекраснѣйшіе люди послѣ чиновниковъ и господъ-офицеровъ. Мнѣ очень, очень весело: о чемъ ни заговоришь — столько сочувствія. Однимъ словомъ: Петербургъ — молодой, молодой человѣкъ, но говоритъ совсѣмъ такъ, какъ старикъ»…&lt;ref&gt;Фраза Бобчинскаго о Хлестаковѣ.&lt;/ref&gt;.
&lt;/blockquote&gt;

Въ Петербургѣ онъ встрѣтился съ М. Бакунинымъ, съ которымъ у него уже и до этого времени не было прежнихъ дружныхъ отношеній. И теперь Бѣлинскій то мирился, то снова враждовалъ съ нимъ. Къ прежнимъ причинамъ раздора присоединилась еще новая — вмѣшательство М. Бакунина въ извѣстныя отношенія, гдѣ былъ заинтересованнымъ лицомъ Боткинъ. Впослѣдствіи (въ 1840) это вмѣшательство окончательно перессорило Бѣлинскаго съ М. Бакунинымъ. Но теперь, въ концѣ 1839, эти обстоятельства еще не выяснились, Бѣлинскій вновь принималъ участіе въ своемъ бывшемъ другѣ, и думалъ объяснять его характеръ и поступки неустановившимся развитіемъ, трудными для него «процессами духа». Нѣчто подобное Бѣлинскій находилъ и въ своемъ тогдашнемъ состояніи: оно уже теперь представляется ему такимъ труднымъ процессомъ, — бываютъ минуты, когда человѣку бываетъ не до другихъ, а только до себя.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я теперь собственнымъ опытомъ узналъ возможность такого состоянія, — говоритъ Бѣлинскій, обращаясь къ разсказу о себѣ. — Мнѣ теперь ни до кого нѣтъ дѣла, я никого не люблю, ни въ комъ не принимаю участія, — потому что для меня настало такое время, когда я увидѣлъ ясно, что или мнѣ надо стать тѣмъ, чѣмъ я долженъ быть, или отказаться отъ претензіи на всякую жизнь, на всякое счастіе. Для меня одинъ выходъ — ты знаешь какой; для меня нѣтъ выхода въ {{Lang|de|Jenseits}}, въ мистицизмѣ и во всемъ томъ, что составляетъ выходъ для полу-богатыхъ натуръ и полу-павшихъ душъ. Я теперь еще больше понимаю, отчего на святой Руси такъ много пьяницъ, и почему у насъ ''спиваются съ кругу'' все умные, по общественному мнѣнію, люди; но я не могу и спиться… Мнѣ остается одно: или сдѣлаться дѣйствительнымъ, или, до тѣхъ поръ, пока жизнь не погаснетъ въ тѣлѣ, пѣть вотъ эту пѣсенку —

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Я увялъ и увялъ
Навсегда, навсегда,
И блаженства не зналъ
Никогда, никогда!


&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{block center/e}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dp2tev7ktdt23j8c3dfxbx25j4osbh3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/295</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225983</id>
    <revision>
      <id>5728391</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:07:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728391</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4552" sha1="nu6heat3cblc28gkcgavs145vew40tc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|275}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;{{block center/s}}&lt;/noinclude&gt;&lt;poem&gt;Всѣмъ постылый, чужой,
Никого не любя,
Въ мірѣ странствую я
Какъ вампиръ гробовой» и проч.&lt;ref&gt;Бѣлинскій не разъ примѣнялъ къ себѣ эти стихи Полежаева, и въ прежнее время и послѣ.&lt;/ref&gt;.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій замѣтилъ, нѣсколько неожиданно для себя, что, несмотря на вражду, которая ихъ раздѣляла еще съ Москвы, Бакунинъ очень цѣнилъ Бѣлинскаго и пропагандировалъ его имя вездѣ, гдѣ могъ; «гдѣ бы онъ ни явился (замѣчаетъ Бѣлинскій въ письмѣ къ Боткину), съ кѣмъ бы ни познакомился, тамъ и тотъ уже знаетъ Бѣлинскаго». Бесѣды съ Бакунинымъ, когда не касались личныхъ вопросовъ, сохраняли для Бѣлинскаго прежній интересъ. «Я немного побылъ съ нимъ въ Питерѣ, — разсказываетъ Бѣлинскій, — но много узналъ отъ него новаго, много уяснились мнѣ и собственныя мои идеи. Это одинъ человѣкъ, съ которымъ побыть вмѣстѣ, значитъ для меня сдѣлать большой шагъ впередъ въ мысли — дьявольская способность передавать! Да, я вновь познакомился съ М…»

На первое время, вопросы, тревожившіе Бѣлинскаго, сколько видно, были тѣ же старые вопросы «абсолютной» жизни, теоретической «дѣйствительности». Онъ начиналъ видѣть, что извѣстная формула о «разумной дѣйствительности» невозможна въ томъ смыслѣ, какъ онъ до сихъ поръ ее разумѣлъ, но все еще старался оградить ее въ теоріи, признавая практическія исключенія. Первыя впечатлѣнія «общества» въ Петербургѣ были отталкивающія, но онъ не опредѣляетъ ближе своихъ впечатлѣній: его раздраженіе и иронія высказаны еще въ смыслѣ прежнихъ понятій — онъ видитъ въ обществѣ только {{Lang|la|profanum vulgus}}, лишенное «абсолютныхъ» интересовъ.

Въ письмѣ слѣдуютъ опять первыя впечатлѣнія петербургской жизни, въ которыхъ проглядываетъ иногда сожалѣніе о покинутомъ московскомъ кружкѣ, и среди желчныхъ замѣчаній сказывается оскорбленный идеализмъ московскихъ временъ. Въ первыхъ письмахъ еще только легкими чертами закрадывается сомнѣніе въ вѣрности старыхъ теорій…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Несмотря на мое рѣшеніе избѣгать всякихъ знакомствъ, я завелъ ихъ бездну. Разумѣется, я прежде всего познакомился съ Краевскимъ. Чрезвычайно добрый, теплый и умный человѣкъ! Въ немъ есть даже и чувство изящнаго, но оно не развито, — и потому живую, энергическую статейку о Цуриковѣ писалъ онъ, о Булгаринѣ тожъ (№ 11 О. З.), но и о повѣстяхъ Н. Ф. Павлова писалъ все онъ же, все Краевскій же. Плетневъ добрый и простой человѣкъ,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nu6heat3cblc28gkcgavs145vew40tc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/296</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225984</id>
    <revision>
      <id>5728392</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:09:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728392</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5349" sha1="qcyk3agdb7b1bf0lk2ig15mbqsqhci0" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|276}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;но онъ теперь на покоѣ у жизни. Князь Одоевскій принялъ и обласкалъ меня, какъ нельзя лучше. Онъ очень добрый и простой человѣкъ, но повытерся свѣтомъ и жизнью, и потому безцвѣтенъ, какъ изношенный платокъ. Теперь его больше всего интересуетъ мистицизмъ и магнетизмъ. Очень также хорошо отзывался онъ и о моемъ «Пятидесятилѣтнемъ Дядюшкѣ»&lt;ref&gt;Замѣчаніе, сдѣланное какъ будто иронически.&lt;/ref&gt;. У Панаева есть закадычный другъ Языковъ: это, братъ, московскій человѣкъ, и я выключаю его изъ числа знакомыхъ… Да, и въ Питерѣ есть люди, но это все москвичи, хотя бы они и въ глаза не видали Бѣлокаменной. Собственно Питеру принадлежитъ все половинчатое, полуцвѣтное, сѣренькое, какъ его небо, обтершееся и гладкое, какъ его прекрасные тротуары. Въ Питерѣ только поймешь, что религія&lt;ref&gt;Здѣсь, какъ и въ другихъ случаяхъ, это слово надо понимать не въ теологическомъ, а въ философскомъ значеніи.&lt;/ref&gt; есть основа всего, и что безъ нея человѣкъ — ничто, ибо Питеръ имѣетъ необыкновенное свойство оскорбить въ ''человѣкѣ'' все святое и заставить въ немъ выдти наружу все сокровенное. Только въ Питерѣ человѣкъ можетъ узнать себя — человѣкъ онъ, полу-человѣкъ или скотина: если будетъ страдать въ немъ — человѣкъ; если Питеръ полюбится ему — будетъ или богатъ или дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ. Самъ городъ красивъ, но основанъ на ''плоскости'', и потому Москва — красавица передъ нимъ. Въ театрѣ я былъ два раза (т.-е. въ Александринскомъ) и въ третій страхъ не хочется идти… Публика — господа офицеры и чиновники — …позоръ и оскорбленіе человѣчества и общества…»
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій посылаетъ поклоны всѣмъ своимъ московскимъ друзьямъ, проситъ писать, жалѣетъ, что безъ Кудрявцева ему не съ кѣмъ читать ни «Иліады», ни Пушкина… Далѣе:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Булгаринъ, встрѣтясь съ Панаевымъ на Невскомъ, на другой день послѣ выхода 11 № О. З., сказалъ — почтеннѣйшій, почтеннѣйшій — бульдога-то это вы привезли меня травить?

«Скажи Грановскому, что чѣмъ больше живу и думаю, тѣмъ больше, ''кровнѣе'' люблю Русь, но начинаю сознавать, что это съ ея субстанціальной стороны, но ея опредѣленіе&lt;ref&gt;Т.-е. внѣшнія, частныя выраженія ея сущности.&lt;/ref&gt;, ея дѣйствительность настоящая, начинаютъ приводить меня въ отчаяніе — грязно, мерзко, возмутительно-нечеловѣчески, — я понимаю ''Фроловыхъ''…

«Твой переводъ «Ряса Монаха» я читалъ и перечитывалъ, упивался самъ и упоевалъ другихъ — теперь онъ въ рукахъ у кн. Одоевскаго. Гоголя видѣлъ два раза, во второй обѣдалъ съ нимъ у Одоевскаго. Хандритъ, да есть отъ чего, и все съ ироническою улыбкою спрашиваетъ меня, какъ мнѣ понравился Петербургъ. Невскій проспектъ чудо, такъ что перенесъ бы его, да Неву, да нѣсколько человѣкъ — въ Москву.

«Бога ради о моихъ отзывахъ о Питерѣ и его литераторахъ — никому нигугу, особенно объ Од. Каково я отдѣлалъ Загоскина?&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qcyk3agdb7b1bf0lk2ig15mbqsqhci0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/297</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225985</id>
    <revision>
      <id>5728394</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:09:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728394</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4788" sha1="ngevsqdh3fp6qyxut8g80jc8g70xey2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|277}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;Статейки о Зотовѣ, Повѣсѣ, Иліадѣ — тоже мои — очень хорошія статейки»…&lt;ref&gt;Шуточная фраза, опять по Гоголю. Упоминаемыя статьи находятся въ 11 № «От. Зап.» 1839; но не помѣщены въ «Сочиненіяхъ» и (кромѣ романа Зотова «Шапка юродиваго») не упомянуты и въ спискѣ статей (т. III, 2-е изд., стр. 658).&lt;/ref&gt;.
&lt;/blockquote&gt;

Вскорѣ послѣ того, Бѣлинскій снова пишетъ къ Боткину, отъ 30 ноября. «Мой милый, добрый и бѣдный Василій, — начинаетъ онъ, — письмо твое къ Панаеву поразило меня страннымъ впечатлѣніемъ. Какъ? неужели дѣло приняло такой дурной оборотъ? Я никакъ не ожидалъ этого…» Рѣчь идетъ объ упомянутой сердечной исторіи Боткина. Бѣлинскій упрекаетъ себя, что не писалъ ему раньше, но отвергаетъ, какъ нелѣпость, подозрѣніе его Боткинымъ въ «желаніи мстить за старое», — въ которомъ они оба «равно виноваты», — и опять ссылается на свое тяжелое внутреннее состояніе:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Чортъ знаетъ, словно какой демонъ овладѣлъ мною: не могъ руки поднять, не могъ приневолить себя написать къ тебѣ хоть двѣ строки, хотя и чувствовалъ, что въ твоемъ положеніи мои двѣ строки для тебя безцѣнны, потому что могли бы избавить тебя отъ мучительныхъ безпокойствъ. Несмотря на всю мою неохоту говорить о себѣ и на твое несостояніе думать обо мнѣ, не могу не повторить, что нахожусь въ странномъ состояніи духа: и чувствую, и мыслю, и страдаю, даже тяжело страдаю, пишу много для журнала и пишу съ жаромъ, интересомъ, но не могу ни писать къ друзьямъ, ни заниматься ими даже въ мысляхъ и принимать въ нихъ задушевное участіе. Это также относится и къ новымъ моимъ друзьямъ, какъ и къ старымъ. Думай объ этомъ, что хочешь. Со стороны внѣшнихъ обстоятельствъ терплю крайнюю нужду — весь обносился, денегъ ни копѣйки даже на извощиковъ; къ довершенію всего, и у Панаева тоже…»
&lt;/blockquote&gt;

Въ концѣ письма, Бѣлинскій между прочимъ проситъ передать поклонъ Огаревымъ.

Въ это время, въ послѣднихъ книжкахъ «Отеч. Записокъ» 1839 года и въ первой книгѣ 1840-го, печатались статьи Бѣлинскаго, которыя были крайнимъ выраженіемъ его московской точки зрѣнія, высшимъ пунктомъ примиренія съ «дѣйствительностью». Онъ не только еще признавалъ это «примиреніе» въ теоріи, но высказывалъ его съ необычной настоятельностью, которая должна была дать отпоръ противникамъ, а вмѣстѣ — заглушить свое собственное колебаніе.

Какая противоположность между увѣреннымъ тономъ этихъ статей, гдѣ шла послѣдняя открытая борьба за старое убѣжденіе, и письмами къ Боткину, гдѣ невольно высказывалось внутреннее страданіе отъ возникшихъ сомнѣній.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ngevsqdh3fp6qyxut8g80jc8g70xey2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/298</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225986</id>
    <revision>
      <id>5728395</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:10:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728395</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5033" sha1="fyypzs5cj4tpxgd2fvkmfmvwezk1z84" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|278}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Слѣдуетъ длинное замѣчательное письмо, гдѣ раскрывается этотъ рядъ нравственныхъ страданій, которыя переживалъ Бѣлинскій въ то самое время. Внутренній разладъ доходитъ до послѣдней степени: убѣждая себя теоретически въ «разумной дѣйствительности», Бѣлинскій не находитъ въ себѣ и тѣни спокойнаго, удовлетвореннаго, нормальнаго отношенія къ жизни; онъ винитъ за это себя, свою испорченную «рефлексію», но теряетъ вѣру и въ философскія общности, противъ которыхъ начинаетъ возставать простое сознаніе и жизненное право человѣческой личности… То, въ чемъ недавно онъ былъ убѣжденъ, начинаетъ казаться ему горькимъ и безплоднымъ заблужденіемъ. Длинное письмо, о которомъ мы говоримъ, писано въ нѣсколько пріемовъ, съ 16 декабря до первыхъ чиселъ февраля 1840 года&lt;ref&gt;Въ этомъ промежуткѣ писалъ онъ къ своему родственнику Д. П. Иванову; и въ этомъ письмѣ (занятомъ ихъ домашними дѣлами) Бѣлинскій также жалуется на «особенное расположеніе духа», которое дѣлало его «равнодушнымъ ко всему и ко всѣмъ, даже къ себѣ»… «Питеръ навелъ на меня апатію, уныніе и чортъ знаетъ что. Счастливъ, кто можетъ жить въ Москвѣ, и особенно можетъ не жить въ Петербургѣ!»&lt;/ref&gt;. «Спасибо, другъ Василій, за письмо твое отъ 30-го ноября: оно доставило мнѣ много сладостныхъ ощущеній, и возбудило во мнѣ желаніе писать къ тебѣ, но по множеству работы не могъ я до сихъ поръ собраться»… Рѣчь начинается о московскихъ новостяхъ кружка, сообщенныхъ Боткинымъ, — о романическихъ похожденіяхъ одного изъ друзей, которыя Бѣлинскій осуждаетъ, изъ-за ихъ предмета, но и завидуетъ имъ, какъ способности увлечься хоть чѣмъ-нибудь ''безъ рефлексіи''. Слѣдующія далѣе разсужденія посвящены преслѣдованію этой давнишней черты кружка, и самого Бѣлинскаго въ особенности.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Отчего же я никогда не могъ предаться весь и вполнѣ никакому чувству… Я знаю, что, пораженный благородствомъ и ''нравственностію'' моего слога, Мишель выронитъ изъ длинныхъ рукъ трубку, разсыплетъ на полъ табакъ и, нелѣпо марая и загребая ими, зареветъ: «это оттого, что у Б[ѣлинскаго] глубокая натура, которая можетъ удовлетвориться только истиннымъ чувствомъ и любить только разъ въ жизни!» Если онъ это сдѣлаетъ, Боткинъ, наплюй ему, пожалуйста, въ рожу и скажи, что онъ — дуракъ… Нѣтъ, это вздоръ: въ каждомъ моментѣ человѣка есть ''современныя'' этому моменту потребности и полное ихъ удовлетвореніе.

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Блаженъ, кто съ молоду былъ молодъ!
Блаженъ, кто во-время созрѣлъ!&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Я понимаю необходимость, разумность, а слѣд. и достоинство рефлексіи, какъ момента самаго разума, какъ движителя жизни, не дающаго человѣку убаюкаться на какой-нибудь низенькой ступенькѣ&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fyypzs5cj4tpxgd2fvkmfmvwezk1z84</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/299</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225987</id>
    <revision>
      <id>5728396</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:11:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728396</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5174" sha1="9l8bacqhntrksl5w3f55ca84pae2rdp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|279}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;жизни, но дѣло въ томъ, что есть двѣ рефлексіи — нормальная и болѣзненная»…
&lt;/blockquote&gt;

Одна есть условіе глубокой натуры; другая есть слѣдствіе натянутаго болѣзненнаго развитія, резонерство, сердечная гниль, отравляющая всякое полное наслажденіе жизнью. Эта рефлексія сдѣлала его собственную участь — печальнѣйшею и горестнѣйшею изъ изъ всѣхъ участей… «Я недавно догадался, что есть два рода идеальности, — здоровая и резонерская, и теперь понимаю ожесточеніе противъ идеальности. Что{{акут}} дѣлать, кругомъ себя я видѣлъ все резонерскую идеальность и самъ пребывалъ въ ней… Чѣмъ особенно восхищался я въ Станкевичѣ? Тѣмъ, что{{гравис}} онъ ненавидѣлъ въ себѣ»… Бѣлинскій прерываетъ свое разсужденіе эпизодомъ самыхъ матеріалистическихъ отношеній къ женщинѣ, разсказаннымъ съ намѣренной рѣзкостью выраженій, и продолжаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Боткинъ, Боткинъ! не сердись и не презирай, но пойми… (Подъ этимъ) скрывается нѣчто похожее на судорожное сжатіе сердца, на глубоко-болѣзненное стѣсненіе груди, въ которыхъ простая, глубокая потребность любви и сочувствія. Нѣтъ, никогда не страдалъ я такъ глубоко — силъ недостаетъ. Внутри меня что-то глубоко оскорблено. Я уже не мучусь апатіею, но страдаю цѣлые дни какою-то тяжелою болѣзнію. Ну, да что объ этомъ говорить! Ты и безъ словъ поймешь меня»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ согласится съ тѣмъ, кто говоритъ, что надо стремиться къ «общему», трудиться и бороться, чтобы считать себя въ правѣ на личное блаженство; но онъ не станетъ слушать того, кто бы сталъ доказывать, что жить должно только въ общемъ, презирая личное и субъективное:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Всякая односторонность уже не бѣситъ, а глубоко оскорбляетъ меня. Одинъ кричитъ о высокомъ, прекрасномъ и идеальномъ; другой, съ иронической усмѣшкой человѣка, постигшаго мудрость мудрости, говоритъ о паровыхъ машинахъ и комфортѣ; одинъ уважаетъ общее и презираетъ личное, другой не вѣритъ общему и лакомится только частнымъ; все это ограниченности и односторонности. Міръ древній жилъ въ исторіи и искусствѣ и пускалъ въ трагедію только царей, героевъ и боговъ; а новый міръ начался словами: «пріидите ко мнѣ всѣ страждущіе и обремененные», — и тотъ, кто сказалъ ихъ, возлежалъ съ мытарями и грѣшниками, Бога назвалъ отцомъ людей, а людей — братьями другъ другу. Оттого въ новую трагедію вошли и плебеи, и шуты, ибо героемъ ея сталъ человѣкъ, какъ субъективная личность. Смѣшно и досадно; любовь Ромео и Юліи есть общее, а потребность любви или любовь читателя есть частное и призрачное. Жизнь въ книгахъ, а въ жизни — ничто…

«Всѣ эти аллегоріи и «придворные экивоки» клонятся къ тому, что права личнаго человѣка такъ же священны, какъ и мірового гражданина, и что кто на вопль и судорожное сжатіе личности&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9l8bacqhntrksl5w3f55ca84pae2rdp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/300</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225988</id>
    <revision>
      <id>5728397</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:13:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728397</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5840" sha1="3qzegc4ya575w5yw3b8h8cnpkzvemi5" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|280}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;смотритъ свысока, какъ на отпаденіе отъ общаго, тотъ или мальчикъ, или эгоистъ, или дуракъ, — а мнѣ тотъ, и другой, и третій равно несносны. Говорить о себѣ, да о себѣ, или все о моихъ, да своихъ страданіяхъ, забывши, что и другой также думаетъ о себѣ и также богатъ страданіями, — не хорошо и не умно; но тяжело и давить въ себѣ все и не имѣть никого, кто бы дружески откликнулся на наши стоны… Ахъ, мой добрый Василій, такъ тяжело, какъ еще никогда не бывало! Моя одинокость въ мірѣ терзаетъ меня: никогда такъ мучительно не жаждала душа груди, которая отвѣтила бы вздох{{опечатка2|одо|о}}мъ на ея вздохъ, которая съ любовью приняла бы на себя усталую отъ горя голову, съ сердцемъ которой мое хоть минуту побилось бы въ тактъ, движимое однимъ родственнымъ чувствомъ и, пожалуй, хоть бы и умереть въ такой минутѣ… Великое благо въ сей жизни дружба, и особенно великое для меня, потому что оно одно, которое я вполнѣ вкусилъ; но — знаешь ли что? мужская грудь и холодна, и жестка, а пожатіе грубой мужской руки, хотя бы и дружней, даетъ только жизнь, а не смерть, ту сладкую и блаженную смерть, о которой говоритъ Гёте въ своемъ божественномъ «Прометеѣ». А мнѣ хотѣлось бы хоть на мгновеніе умереть отъ избытка жизни, а послѣ этого, пожалуй, хоть и умереть въ буквальномъ смыслѣ. И что же? Каждый новый день говоритъ мнѣ: это не для тебя — пиши и толкуй о литературѣ, да еще о русской литературѣ… Это выше силъ — глубоко оскорбленная натура ожесточается — …и хочетъ оргій, оргій…

«Вѣдь нигдѣ на нашъ вопль нѣту отзыва!»&lt;ref&gt;У Гофмана есть разсказъ объ удивительномъ и полу-фантастическомъ музыкантѣ Крейслерѣ — гдѣ Гофманъ, самъ замѣчательный музыкантъ и композиторъ, главнымъ образомъ высказалъ свою эстетику музыки (часть этого разсказа была переведена Боткинымъ въ «Наблюдателѣ»). Однажды этотъ капельмейстеръ Крейслеръ, въ кружкѣ своихъ друзей, вздумалъ фантазировать на испорченномъ фортепьяно, гдѣ остался цѣлъ только басъ, — онъ беретъ аккорды, и «подъ трепетъ звуковъ» декламируетъ слова, которыя должны были выразить смыслъ музыки. При одномъ изъ этихъ аккордовъ, Крейслеръ говоритъ о «дикомъ, бѣшеномъ безумствѣ», «судорожномъ упоеньи, «пляскѣ вкругъ зіяющихъ могилъ и разрытыхъ гробовъ», — «Вѣдь нигдѣ на нашъ вопль нѣтъ отзыва! и проч. («М. Наблюд.» 1838, іюль, кн. 2, стр. 186).
{{pb}}
Можетъ быть, на музыкальныхъ вечерахъ Боткина были воспроизведены эти фантазіи капельмейстера Крейслера; по крайней мѣрѣ Бѣлинскій не одинъ разъ повторялъ въ письмахъ приведенныя слова.&lt;/ref&gt;.

«Грудь физически здорова — противъ обыкновенія — я даже не кашляю; но она вся истерзана — въ ней нѣтъ мѣста живого. Да, земля вспахана и обработана — каковы-то плоды будутъ?.. Да, плоды, можетъ быть, и вкусные, и сочные, и ароматные: прекрасная статья, которая усладитъ досугъ автора и займетъ праздность читателя, а этотъ читатель скажетъ — сколько души, сколько любви въ этомъ человѣкѣ!

Лестная награда! можетъ быть, и ''прекрасная читательница'' мнѣ скажетъ то же, да еще со вздохомъ прибавитъ: какое счастіе любить такого человѣка, а поставь передъ нею этого человѣка {{перенос|ря|домъ}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3qzegc4ya575w5yw3b8h8cnpkzvemi5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/301</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225989</id>
    <revision>
      <id>5728398</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:14:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728398</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4870" sha1="d2q0d2zi62du56pah21efm2jodp83ak" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|281}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|ря|домъ}} съ какимъ-нибудь молодцомъ-офицеромъ и заставь, подъ условіемъ смертной казни, непремѣнно выбрать одного изъ двухъ, она скажетъ, не хочу ни того, ни другого, но если ужъ нельзя иначе, то вотъ этого — и подастъ руку г-ну офицеру, а меня попроситъ написать еще что-нибудь съ душою…

«Питеръ принялъ меня хорошо и ласково, но мнѣ отъ этого только грустнѣе… А, впрочемъ, душа моя Тряпичникъ, я жуирую… у князя Одоевскаго по субботамъ встрѣчаюсь съ посланниками…&lt;ref&gt;Гоголевскія фразы.&lt;/ref&gt; и проч.
&lt;/blockquote&gt;

Эта мучительная жажда личнаго счастія, любви и дружбы охватывала его тѣмъ сильнѣе, что въ немъ именно нарушено было нравственное равновѣсіе. Его старыя идеи были видимо потрясены; онъ еще не хочетъ въ этомъ сознаться, но рѣзче, нежели когда-нибудь прежде, нападаетъ на свою недавнюю «болѣзнь», рефлексію и идеальность, возстаетъ противъ «общаго» въ защиту личности, и, стараясь сохранить внѣшнюю связь съ своимъ недавнимъ образомъ мыслей, больше и больше отклоняется отъ него, — иногда уже вырываются отдѣльныя фразы совсѣмъ иного смысла. Пока онъ успѣлъ кончить это письмо къ своему старому другу, онъ уже сдѣлалъ нѣсколько шаговъ въ новомъ направленіи… Въ тяжкую минуту этого внутренняго процесса, онъ съ болью искалъ сочувствія, опоры въ трудной борьбѣ съ самимъ собою…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«''30-го декабря''. — Вотъ другъ Василій, какой промежутокъ въ моемъ письмѣ — почти половина мѣсяца! А въ эту половину много во мнѣ измѣнилось, хотя и все то же осталось, что{{акут}} и было, — мучительное и безотрадное страданіе. Не хочу и перечесть написаннаго — стыдно будетъ. Боже мой! скоро ли настанетъ время, когда я перестану стыдиться написаннаго или сказаннаго мною, перестану переходить отъ одной дѣтскости къ другой… Скоро ли мое слово будетъ мыслію, а не фразою, скоро ли ощущенія, производимыя на меня объективнымъ міромъ, будутъ формироваться во мнѣ мыслями, а не случайными порывами»…
&lt;/blockquote&gt;

Въ Петербургѣ Бѣлинскій встрѣтился съ кѣмъ-то изъ того московскаго кружка, съ которымъ онъ, еще живя въ Москвѣ, сталъ во враждебное отношеніе, какъ выше разсказано. Но встрѣча была еще очень недружелюбна. Изъ писемъ Боткина онъ узналъ, что въ Москвѣ, съ кружкомъ этихъ теоретическихъ противниковъ сблизился одинъ изъ ихъ молодыхъ друзей. Бѣлинскій недоволенъ этимъ сближеніемъ. «Съ однимъ (изъ этихъ теоретическихъ противниковъ) я видѣлся въ Питерѣ, — пишетъ Бѣлинскій: — умный, добрый, прекрасный человѣкъ; но еслибъ Богъ привелъ болѣе не видѣться, хорошо бы», — и въ оправданіе своей непріязни дѣлаетъ оговорку&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>d2q0d2zi62du56pah21efm2jodp83ak</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/302</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225990</id>
    <revision>
      <id>5728399</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:15:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728399</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4908" sha1="5wms3rbom2hojha49kp47dz5r2hp48j" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|282}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;о терпимости, которую еще недавно считалъ необходимой: «обыкновенная терпимость разумна только въ отношеніи къ низшей дѣйствительности, а не къ высшей призрачности». Повидимому, это была встрѣча съ главнымъ представителемъ московскихъ противниковъ — потому что дальше въ письмѣ упоминается его имя.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Ты правду говоришь, что кружокъ (московскихъ противниковъ), къ которому… приклеился нашъ юноша, — не твой: и не мой, ей-Богу, не мой, братъ. Знакомые — нешто{{акут}}, разъ-другой въ мѣсяцъ сойтись съ ними (и то въ толпѣ) не мѣшаетъ — люди честные, благородные, но неразумные, и даже не разсудочные. Я уважаю людей съ сильнымъ разсудкомъ — это народъ дѣльный, полезный безъ претензій, словомъ — дѣйствительный… Будь каждый изъ этихъ людей — математикъ, статистикъ, агрономъ — каждый изъ нихъ былъ бы лучше меня и тебя. Но они глубоко оскорбляютъ ''духъ'', о которомъ хлопочатъ и которому они не родня… Я теперь въ такомъ состояніи, что оскорбленіе духа грубымъ непониманіемъ при поползновеніи резонерствовать о немъ — приводитъ меня въ остервенѣніе. Герценъ былъ восторженъ и упоенъ Каратыгинымъ въ роли Гамлета: эхъ, заняться бы статистикой-то — славная наука! Знаешь ли что{{акут}}: въ комъ сильный разсудокъ, тотъ не можетъ быть призракомъ и попасть въ чуждую себѣ сферу. Право мы оскорбляемъ разсудокъ, приписывая его резонерамъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Восхищеніе Каратыгинымъ было, какъ видимъ, цѣлымъ преступленіемъ въ глазахъ Бѣлинскаго: это было «оскорбленіе духа». Правда, на первый разъ, Каратыгинъ произвелъ, въ нѣкоторыхъ роляхъ (Велизарій, Людовикъ XI), впечатлѣніе и на самого Бѣлинскаго, который съ удивленіемъ говоритъ о немъ въ первыхъ статьяхъ о театрѣ, писанныхъ въ Петербургѣ&lt;ref&gt;Соч. III, стр. 179, 199 и слѣд.&lt;/ref&gt;; но и въ этихъ статьяхъ (которыхъ все-таки онъ послѣ не одобрялъ) Каратыгинъ въ «Гамлетѣ», по давнишнему сравненію съ Мочаловымъ, кажется ему невозможнымъ и невыносимымъ: Каратыгина онъ вообще не любилъ и предоставлялъ ему только «внѣшнюю сторону» искусства&lt;ref&gt;Соч. III, 177.&lt;/ref&gt;.

Бѣлинскій не хотѣлъ кончать этого письма, начало котораго ему уже не нравилось, и послалъ его съ другимъ, которое началъ съ 3 февраля 1840 и которое также разрослось въ длинное посланіе&lt;ref&gt;Мы нашли его по частямъ въ трехъ разныхъ собраніяхъ писемъ Бѣлинскаго.&lt;/ref&gt;. Здѣсь онъ опять начинаетъ изображеніемъ своего тяжелаго нравственнаго состоянія:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Не только давно сбираюсь и сбирался я писать къ тебѣ, мой милый и безцѣнный Боткинъ, но уже давно писалъ и пишу, какъ покажетъ это куча вздору, приложеннаго къ сему посланію, и {{перенос|вы|ставленныя}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5wms3rbom2hojha49kp47dz5r2hp48j</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/303</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225991</id>
    <revision>
      <id>5728400</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:15:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728400</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5812" sha1="oh0phvjawuu059xesospxd1ev6pqmp6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|283}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|вы|ставленныя}} на ней числа. Причина моего молчанія — состояніе моего духа, страждущее, рефлектирующее, резонерствующее. Да, я не знаю свѣтлыхъ минутъ; самое страданіе посѣщаетъ меня въ рѣдкія, очень рѣдкія минуты. Въ душѣ моей сухость, досада, злость, жолчь, апатія, бѣшенство и проч. и проч. Вѣра въ жизнь, въ Духа, въ дѣйствительность — отложена на неопредѣленный срокъ — до лучшаго времени, а пока въ ней — безвѣріе и отчаяніе. Не могу завидовать блаженству пошляковъ — ненавижу и презираю его всѣми силами моей дико-страстной натуры, но, право, часто жалѣю, зачѣмъ я не рожденъ однимъ изъ этихъ господъ: по крайней мѣрѣ, зналъ бы хоть какое-нибудь довольство и удовлетвореніе. А теперь не знаю никакого и потерялъ надежду узнать когда-нибудь. Въ душѣ моей отчаяніе и ожесточеніе. Тяжело мнѣ было во время нашей ссоры, когда, заснувши въ кругу друзей, я проснулся одинъ, оставленный и презрѣнный кровными, да, ужасно было это состояніе, но оно — рай, блаженство въ сравненіи съ теперешнимъ. Тогда я еще зналъ грусть и слезы, былъ полонъ надежды на жизнь; теперь… И между тѣмъ мое мученіе нисколько не однообразно; каждая минута даетъ мнѣ новое, и потому я не могу кончить къ тебѣ ни одного письма: начавъ вчера, ныньче вижу, что не то. Петербургъ былъ для меня страшною скалою, о которую больно стукнулось мое прекраснодушіе. Это было необходимо, и лишь бы послѣ стало лучше, я буду благословлять судьбу, загнавшую меня на эти гнусныя финскія болота. Но пока это невыносимо, выше всякой мѣры терпѣнія… Насъ губилъ китаизмъ… Мы весь божій свѣтъ видѣли въ своемъ кружкѣ. Появилось стихотвореніе, повѣсть — восхитили тебя, меня, Каткова и прочихъ чудаковъ, а мы и говоримъ, что публика поняла это сочиненіе. Чтобъ узнать, что такое русская читающая публика, надо пожить въ П. Представь себѣ, что двое литераторовъ приняли мою ругательную, наглую статью о романѣ Каменскаго за преувеличенную похвалу и наглую лесть Каменскому, и упрекали за то Краевскаго&lt;ref&gt;Этой рецензіи («Отеч. Зап.» 1839, кн. 12, стр. 15—23 «Искатель сильныхъ ощущеній») нѣтъ въ изданіи сочиненій, а также и въ спискѣ статей (т. III).&lt;/ref&gt;. Вотъ вамъ и публика! Что{{акут}} же сказать о моихъ дѣльныхъ статьяхъ? Для кого онѣ пишутся? Что же сказать о моемъ нелѣпѣйшемъ и натянутомъ вступленіи въ разборъ брошюрокъ о бород. битвѣ, которымъ всѣ восхитились&lt;ref&gt;Восхитился, вѣроятно, ближайшій кружокъ редакціи журнала; но впослѣдствіи Бѣлинскій говоритъ, что статья произвела и совершенно иное впечатлѣніе — на нее «негодовали», или смѣялись надъ ней, по его словамъ.&lt;/ref&gt;? Дорого далъ бы я, чтобы истребить его… Китаизмъ хуже прекраснодушія. Ключниковъ когда-то сказалъ, что дѣльная статья должна научить незнающаго и удовлетворить знающаго. Учить я васъ никогда не могъ, но самъ многимъ вамъ обязанъ, но иногда удовлетворялъ васъ: теперь и этого не ждите. Со 2 № О. З., т.-е. съ статьи о Марлинскомъ пишу не для васъ и не для себя, а для публики. Собственное удовлетвореніе и вашъ восторгъ отнынѣ — доказательство, что статья неудачна. Тебѣ жестоко не понравилась моя статья о Лажечниковѣ въ Набл.:&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>oh0phvjawuu059xesospxd1ev6pqmp6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/304</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225992</id>
    <revision>
      <id>5728401</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:16:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728401</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4864" sha1="ko30pdhn46xr3y75ugdvej2zx8aj4lo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|284}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;вотъ такія-то статьи и буду писать. Ихъ будутъ читать, и онѣ будутъ полезны; а я чувствую, что совсѣмъ не авторъ ''для немногихъ''. Вообще, если бы я побывалъ у васъ, вамъ показалось бы, что нюхнулъ петербургскаго душку и захватилъ его холодку, но вы ошиблись бы: я только поумнѣлъ, хотя отъ этого сталъ не счастливѣе, а несчастнѣе. Самая убивающая истина лучше радостной лжи: я глубоко сознаю, что неспособенъ быть счастл. черезъ ложь, какую бы ни было, и лучше хочу, чтобы сердце мое разорвалось въ куски отъ истины, нежели блаженствовало ложью. Жаль, что я прежде не зналъ этого: многихъ глупостей, о которыхъ тяжело вспомнить, не сдѣлалъ бы я».
&lt;/blockquote&gt;

Отнынѣ Бѣлинскій намѣревается писать не для себя и не для друзей, какъ бывало прежде, а для публики; онъ чувствуетъ, что «совсѣмъ не авторъ для ''немногихъ''». Отзывъ о «Бородинской годовщинѣ» (только незадолго передъ тѣмъ напечатанной) показываетъ, какъ сильно сталъ измѣняться его образъ мыслей — сомнѣніе выростало. По всей вѣроятности, не безъ вліянія была здѣсь упомянутая встрѣча, повторенія которой онъ такъ мало желалъ; онъ раздражался противорѣчіемъ, рѣзко нарушавшимъ идеи, въ которыя онъ заставлялъ себя вѣровать, и въ желчныхъ нападеніяхъ на противника хотѣлъ заглушить тяжелое сознаніе, что идеи его колеблются и падаютъ…

Обращаясь къ Боткину, Бѣлинскій вспоминаетъ, что простился съ нимъ «ледовито-холодно»; онъ не думалъ о немъ; ему казалось, что онъ и не помирился съ Боткинымъ; дружба сдѣлалась ему ненавистна. Но 15 декабря онъ обѣдалъ со своими пріятелями; тогда только-что вышла 12-я книжка «Отеч. Записокъ» со статьей Боткина («Итальянская и германская музыка»). «Послѣ обѣда П[анаевъ] прочелъ вслухъ твою статью — и все во мнѣ воскресло, и я вновь принялъ тебя въ себя, и, какъ будто кора спала съ меня, мнѣ стало и легко и больно, какъ выздоравливающему. П. читалъ съ неистовымъ восторгомъ (дня въ два послѣ онъ перечиталъ ее человѣкамъ десяти и знаетъ наизусть)… Въ самомъ дѣлѣ, какая глубокость мысли и какъ поэтически и опредѣленно выразилась она!» Чтеніе статьи воскресило въ немъ всю силу старой дружбы.

Слѣдуетъ рядъ поклоновъ въ Москву&lt;ref&gt;Между прочимъ, въ этомъ письмѣ опять упоминается: «Видѣлся я съ Г[ерценомъ]; хорошій человѣкъ, но въ Питерѣ ему не такъ будетъ скучно, какъ мнѣ (сказано, конечно, съ ироніей). Кланяйся ему».&lt;/ref&gt;, просьбы къ друзьямъ работать въ «Отеч. Запискахъ»; характеристика новыхъ друзей въ Петербургѣ, которыхъ очень полюбилъ…; литературныя новости. «Статья моя о Менцелѣ искажена цензурой, особенно мѣсто о {{перенос|раз|личіи}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ko30pdhn46xr3y75ugdvej2zx8aj4lo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/305</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225993</id>
    <revision>
      <id>5728402</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:20:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728402</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5180" sha1="7syydggzshm8ie48le566f4imt608cz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|285}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|раз|личіи}} нравственности и морали — недостаетъ почти страницы, и смыслъ выпущенъ весь». Безденежье продолжается, но онъ надѣется заплатить свой долгъ: «вѣроятно, я скоро получу отъ Кр. мои 2.000 за прошлый годъ — тогда съ тобою съ первымъ расквитаюсь»… Далѣе:… «Мысли мои объ {{Lang|de|Unsterblichkeit}} снова перевернулись: П. (Петербургъ) имѣетъ необыкновенное свойство обращать къ христ—у. Мишель много тутъ участвовалъ. Нѣтъ, объективный міръ — страшенъ, и мы съ тобою скоренько порѣшили важный вопросъ». Объ этомъ Боткинъ долженъ былъ прочесть въ другомъ письмѣ къ Каткову, которое Бѣлинскій собирался тогда же послать&lt;ref&gt;Этого письма и вообще писемъ Бѣлинскаго къ Каткову мы не имѣли въ рукахъ. Далѣе: «Письмо мое покажи Кудрявцеву. Страстно люблю сего поэтическаго юношу, и мою любовь онъ дѣлитъ съ Кольцовымъ, хотя та и другая не похожи другъ на друга. Ей-Богу, мо{{гравис}}чи нѣтъ, какъ люблю обоихъ. Къ послѣднему тоже скоро пишу. Богатырь, да и только — каковъ его «Хуторокъ?» — Затѣмъ названъ Лермонтовъ; но конца письма отъ 3 февраля у насъ недостаетъ.&lt;/ref&gt;.

Письмо продолжается 9 февраля:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вотъ тебѣ, Б., и интервалъ — съ 3 числа скачокъ на 9. Это очень вѣрно характеризуетъ мою жизнь и состояніе моего духа (впрочемъ, теперь во мнѣ духа нѣтъ ни на грошъ). По крайней мѣрѣ, ты и изъ этихъ скачковъ увидишь, что я не писалъ къ тебѣ не по равнодушію къ тебѣ, и бесѣдовалъ съ тобою чаще, нежели ты предполагалъ. Итакъ, о Лермонтовѣ. Каковъ его «Терекъ»? Чортъ знаетъ — страшно сказать, а мнѣ кажется, что въ этомъ юношѣ готовится ''третій'' русскій поэтъ, и что Пушкинъ умеръ не безъ наслѣдника. Во 2 № О. З. ты прочтешь его колыбельную пѣсню казачки — чудо! А это:

{{block center/s}}Въ минуту жизни трудную (и пр.; выписано все [[Молитва_(В_минуту_жизни_трудную_—_Лермонтов)|стихотвореніе]]).{{block center/e}}

«Какъ безумный твердилъ я дни и ночи эту чудную молитву, — но теперь я твержу, какъ безумный, другую ''молитву''.

{{block center/s}}&lt;poem&gt;И скучно, и грустно!.. И некому руку подать
Въ минуту душевной невзгоды!., (выписано [[И скучно и грустно (Лермонтов)|стихотвореніе]]).&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

«Эту ''молитву'' твержу я теперь потому, что она есть полное выраженіе моего моментальнаго состоянія&lt;ref&gt;Т.-е. его состоянія въ томъ «моментѣ» — по ихъ терминологіи.&lt;/ref&gt;. Повѣришь ли, другъ Василій, — всѣ желанія уснули, ничто не манитъ, не интересуетъ, даже чувственность молчитъ и ничего не проситъ. А дня черезъ два надо приниматься за статью о дѣтскихъ книжкахъ, гдѣ я буду говорить о любви, о благодати, о блаженствѣ жизни, какъ полнотѣ ея ощущенія, словомъ обо всемъ, чего и тѣни, и призрака нѣтъ теперь въ пустой душѣ моей. Полнота, полнота! чудное, великое слово! Блаженство не въ абсолютѣ, а въ полнотѣ, какъ отсутствіи рефлексіи при живомъ ощущеніи въ себѣ того&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7syydggzshm8ie48le566f4imt608cz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/306</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225994</id>
    <revision>
      <id>5728403</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:21:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728403</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4693" sha1="a2pxuu7ihs8vj7tl5q13l0kgri0ufff" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|286}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;участка абсолютной жизни, какой данъ тому или другому человѣку. Что моя абсолютность: я отдалъ бы ее, еще съ придачею послѣдняго сюртука, за полноту, съ какою иной офицеръ спѣшитъ на балъ, гдѣ много барышень и скачетъ штандартъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Ему казалось, что онъ нашелъ примѣръ «полноты» въ одномъ изъ новыхъ петербургскихъ знакомцевъ, еще молодомъ человѣкѣ, упомянутомъ выше Н. Бакунинѣ, въ которомъ его восхищало соединеніе молодой благородной идеальности съ полной и спокойной естественностью. Этотъ новый знакомецъ сталъ для Бѣлинскаго идеаломъ здороваго, свѣжаго развитія. Свою собственную жизнь Бѣлинскій считалъ испорченной и погибшей.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я давно уже пересталъ ожидать перемѣны въ судьбѣ отъ чуда, а въ дѣйствительности вижу — гибель свою.

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Не расцвѣлъ и отцвѣлъ
Въ утрѣ пасмурныхъ дней
Я увялъ, и увялъ
Навсегда, навсегда,
И блаженства не зналъ
Никогда, никогда.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Да, онъ насталъ — грозный разсчетъ съ дѣйствительностію — завѣса съ глазъ спадаетъ, лѣность сдѣлалась второю натурою, апатія — нормальнымъ состояніемъ, а восторгъ, проникновеніе истиною — болѣзненнымъ состояніемъ. Внѣшнія обстоятельства ужасны, и мысль о нихъ жалитъ душу, а поправить ихъ нѣтъ возможности: чуда не свершается, а обыкновеннымъ образомъ — надо сперва переродиться. Чтожь въ будущемъ? — Одно: слезы и грусть о потерянномъ раѣ, и то минутами, и всегдашнее сознаніе своего паденія на смерть, на вѣчность.

«Жизнь — ловушка, а мы — мыши, инымъ удается сорвать приманку и выдти изъ западни, но большая часть гибнетъ въ ней, а приманку развѣ понюхаетъ. Говорятъ — и мы съ тобою это порѣшили передъ моимъ отъѣздомъ въ Питеръ, — что ''она—einml'': глупая комедія — чортъ возьми. Будемъ же пить и веселиться, если можемъ, нынѣшній день нашъ — вѣдь нигдѣ на нашъ вопль нѣту отзыва! Живетъ одно общее, а мы — китайскія тѣни, волны океана — океанъ одинъ, а волнъ много было, много есть и много будетъ, и кому дѣло до той или другой? Да, жизнь — игра въ банкъ, сорвалъ — твое, сорвали — бросайся въ рѣку, если боишься быть нищимъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Несмотря однако на то, что ему становились понятны нѣкоторыя прежнія заблужденія, Бѣлинскій еще не можетъ объяснить себѣ своего состоянія, и еще разъ повторяетъ старое самообвиненіе въ удаленіи отъ дѣйствительности, отъ общества.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Горе человѣку, если онъ ограничивается быть только человѣкомъ, не присовокупляя къ этому абстрактному и громкому {{перенос|зва|нію}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>a2pxuu7ihs8vj7tl5q13l0kgri0ufff</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/307</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225995</id>
    <revision>
      <id>5728405</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:22:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728405</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4761" sha1="fxjihlvvu31ht3r3qmhgse6alzkf6s6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|287}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|зва|нію}} званія ни купца, ни помѣщика, ни офицера, ни чиновника, ни артиста, ни учителя. Общество покараетъ его. Эту кару я уже чувствую на себѣ…
&lt;/blockquote&gt;

Это были минуты крайняго упадка духа и отчаянія въ себѣ. Онъ хочетъ безусловно подчиниться той «дѣйствительности», — которая уже начинаетъ возмущать его; онъ винитъ себя, что не можетъ угодить ей, — полагая, что именно въ полномъ согласіи съ ней найдетъ свое спокойствіе. Онъ забываетъ и то, что званіе, которое онъ носилъ, званіе писателя, также должно бы было составлять нѣчто въ «обществѣ», стоющемъ этого имени.

Онъ пишетъ Боткину о литературныхъ дѣлахъ, проситъ его позаботиться, чтобы доставлена была статья Михаила Бакунина, которая ожидалась для «Отеч. Записокъ»&lt;ref&gt;Она появилась въ 4-й кн. «Отеч. Записокъ» 1840: «О философіи» (статья первая, — отдѣлъ Наукъ, стр. 55—78; второй статьи не было).&lt;/ref&gt;; поручаетъ добыть отъ Кронеберга «Ричарда II» Шекспира; жалуется на цензуру: «Питерская цензура очень добра, но и глупа — изъ рукъ вонъ. Въ статьѣ о Менцелѣ мѣсто о нравственности и морали лишено смысла. Стихи Лермонтова и Красова не пропущены въ «О. З.», а въ «Л. Г.»&lt;ref&gt;«Литературная Газета», которая съ 1840 г. смѣнила «Литературныя Прибавленія» и издавалась подъ редакціей Краевскаго (до конца сентября), а потомъ Ѳ. Кони.&lt;/ref&gt;, у которой другіе цензора, пропущены. Во 2-мъ № «О. 3». стихи Ключникова «Знаете-ль ее?» напечатаны подъ названіемъ «Поэзія», ибо безъ этого условія цензура ихъ не пропускала, а какъ они были уже набраны, то и нельзя было ихъ выкинуть»…

Онъ видѣлъ «Роберта», и музыка на этотъ разъ произвела на него впечатлѣніе. «Вообще, я немножко подвинулся въ музыкѣ: въ «Робертѣ» не дремалъ, но отъ многаго былъ въ удовольствіи, самъ не зная почему… Бываютъ минуты, когда душа моя жаждетъ звуковъ. Дорого бы я далъ, чтобы послушать въ твоей комнатѣ {{Lang|de|Leiermann}}; мнѣ кажется, я зарыдалъ бы, еслибы, проходя по улицѣ, услышалъ подъ окномъ его чудные, граціозные звуки, которые глубоко запали въ мою душу. Когда Одоевскій при мнѣ заигралъ Лангерову: «Съ Богомъ, въ дальнюю дорогу» — во мнѣ душа заболѣла тоскою и радостью, услышавъ знакомые и милые звуки. Пожми руку доброму Лангеру»… Это былъ извѣстный въ то время музыкантъ, участникъ вечеровъ и квартетовъ Боткина, и черезъ него другъ кружка{{акут}}… «{{Lang|de|Leiermann}}», одна изъ немногихъ любимыхъ пьесъ Бѣлинскаго, есть пѣсня изъ «{{Lang|de|Winterreise}}{{опечатка2|»»|»}} Шуберта, дѣйствительно граціозная, немного меланхолическая, и по музыкѣ крайне несложная и доступная…&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fxjihlvvu31ht3r3qmhgse6alzkf6s6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/308</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225996</id>
    <revision>
      <id>5728406</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:23:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728406</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4762" sha1="bi1pr0xm78twjmcvtresb4lms72o3p6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|288}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Онъ видѣлъ Тальони: она лучше банковской, но «больше видѣть нѣтъ ни охоты, ни силъ».

Наконецъ, воспоминаніе о Москвѣ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Ахъ Б. Б.! съ какою бы радостію побылъ я хоть минутку въ милой Москвѣ, послушалъ бы царственнаго гула ея колоколовъ, взглянулъ бы на святой Кремль и на бодрыхъ московскихъ людей съ бородками. Въ Питерѣ и простой народъ — не лучше чухонъ, офиц. и чиновн. Извощики идіоты… А еслибъ часокъ посидѣть въ твоей комнатѣ — святители! Но увы! мнѣ долго не видать Москвы, ради долговъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Черезъ нѣсколько дней, 18 февраля, Бѣлинскій пишетъ, новое длинное письмо. Боткинъ въ своемъ письмѣ 9—12 февраля затронулъ его больную и чувствительную струну, — потребность въ сочувствіи, — разсказомъ о дѣвушкѣ изъ нѣсколько имъ извѣстнаго семейства, но, впрочемъ, никогда Бѣлинскимъ не виданной, которая была его великой и горячей почитательницей. Это даетъ Бѣлинскому поводъ еще разъ высказать свои мечты о личномъ счастіи…

Онъ переходитъ потомъ къ литературѣ, Боткинъ писалъ ему по поводу статьи объ очеркахъ Бородинскаго сраженія въ 12-й книжкѣ «От. Записокъ» 1893 г.&lt;ref&gt;Соч. III, стр. 209-252.&lt;/ref&gt;;… «Ужасно скучно — есть нѣсколько страницъ прекрасныхъ, — но въ цѣломъ чрезвычайно апатическое произведеніе»…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Тебѣ не понравилась моя статья въ XII № «От. Зап.». Я это зналъ. Въ самомъ дѣлѣ, не вытанцовалась&lt;ref&gt;Гоголевское слово.&lt;/ref&gt;. А странное дѣло, писалъ съ такимъ увлеченіемъ, съ такою полнотою, что и сказать нельзя — напишу страницу, да и прочту Панаеву и Языкову. Въ разбить-то они больно восхищались, а какѣ потомъ прочли въ цѣломъ, такъ не понравилась. Я самъ думалъ о ней, какъ о лучшей моей статьѣ, а какъ напечаталась, такъ не могъ и перечесть. Какъ нарочно это случилось тотчасъ послѣ прочтенія твоей статьи. Признаюсь въ грѣхѣ — я было крѣпко пріунылъ. Хотѣлось мнѣ въ ней, главное, намекнуть пояснѣе на субстанціальное значеніе идеи общества, но какъ я писалъ къ сроку, и къ спѣху, сочиняя и пиша въ одно и то же время, и какъ хотѣлъ непремѣнно сказать и о томъ, и о другомъ, — то и не вытанцовалось. Теперь я ту же бы пѣсенку, да не такъ бы спѣлъ. Что она тебѣ не понравилась — это такъ и должно быть: ты понимаешь дѣло и смотришь на него не снизу вверхъ; но досадно, что{{акут}} и людъ-то божій ей недоволенъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Должно, впрочемъ, замѣтить, что статья не понравилась Боткину не столько своимъ содержаніемъ, сколько изложеніемъ, — потому что другую статью той же тенденціи онъ очень хвалитъ. Въ томъ же письмѣ отъ 9—12 февраля Боткинъ говоритъ: «сейчасъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bi1pr0xm78twjmcvtresb4lms72o3p6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/309</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225997</id>
    <revision>
      <id>5728408</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:24:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728408</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4653" sha1="9xjye2eildslqlh5rnuaw33her3ysi9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|289}}}}&lt;/noinclude&gt;дочиталъ твою статью о Менцелѣ — одна изъ самыхъ живыхъ, одушевленныхъ статей, какія я когда-либо читалъ. Спасибо тебѣ, ты мнѣ ею доставилъ много пріятныхъ минутъ»…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Очень радъ, что тебѣ понравилась статья о Менцелѣ — отвѣчаетъ Бѣлинскій. — Въ самомъ дѣлѣ, въ ней есть цѣлость, и еслибы оселъ Фрейгангъ не надѣлалъ въ ней выпусковъ и не лишилъ ее смысла на стр. 53 и 54 (замѣть это), — она была-бы очень и очень не дурна&lt;ref&gt;Страницы 53—54 «От. Зап.» 1840, № 1, соотвѣтствуютъ стр. 326—327, т. III Сочиненій (2-е изд.).&lt;/ref&gt;. Во многихъ мѣстахъ Фрейгангъ зачеркнулъ «''всеобъемлющій'' Гёте», говоря, что этотъ эпитетъ — божій, а нечеловѣческій. Вотъ тутъ и пиши. Съ твоимъ мнѣніемъ о статьѣ о «Горѣ отъ ума» я совершенно согласенъ: много хорошаго въ ней, но въ цѣломъ — уродъ… Что-жъ ты не сказалъ мнѣ ни слова о моей статейкѣ объ «Очеркахъ» Полевого? Ею я больше всѣхъ доволенъ&lt;ref&gt;«Отеч. Зап.» 1840, № 1, Сочин., т. IV, стр. 11—42.&lt;/ref&gt;… Повѣришь ли, Боткинъ, что Полевой сдѣлался гнуснѣе Булгарина… Статья о Марлинскомъ тебѣ не понравится, но именно такія-то статьи я и буду отнынѣ писать, потому что только такія статьи и доступны и полезны для нашей публики&lt;ref&gt;Эта статья явилась во 2-мъ № «Отеч. Зап.» 1840; Сочин. III, стр. 438—487.&lt;/ref&gt;. Но статья о дѣтскихъ книжкахъ — надѣюсь — будетъ такъ недурна, что понравится и тебѣ, и ты смѣло можешь сказать, что ты виноватъ въ ней. Въ самомъ дѣлѣ, если она будетъ хороша, то потому, что твое письмо воззвало меня отъ смерти къ жизни, и что, пиша статью, я перечитывалъ его, особенно одно мѣсто… Смѣйся, Б., оно въ самомъ дѣлѣ смѣшно»…&lt;ref&gt;Статья о дѣтскихъ книгахъ была помѣщена въ № 3-мъ «Отеч. Зап.» 1840; Сочин. 111, стр. 487—547.&lt;/ref&gt;.
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскій разумѣетъ то мѣсто въ письмѣ Боткина, гдѣ встрѣтилъ намекъ на разумное женское сочувствіе…

Отвѣчая на вопросы Боткина, Бѣлинскій возстаетъ на его мысль — издать переводъ «Ричарда II», Кронеберга, не въ журналѣ, а отдѣльной книжкой, — потому что противъ журналовъ Боткинъ имѣлъ какое-то предубѣжденіе. Бѣлинскій былъ убѣжденъ, что отдѣльное изданіе не имѣло бы ни малѣйшаго успѣха въ публикѣ, что напечатать «Ричарда» можно только въ журналѣ; онъ дивится наивности своего друга, который этого не понималъ, и пишетъ цѣлую филиппику противъ русской публики того времени, отчасти справедливую, но отчасти и странную, по его тогдашнему образу мыслей.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вѣдь ты вѣрно для того желаешь видѣть «Ричарда» въ печати, чтобы его читали и прочли? Знаешь ли ты, что «Макбета»,&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9xjye2eildslqlh5rnuaw33her3ysi9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/310</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225998</id>
    <revision>
      <id>5728410</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:25:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728410</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5252" sha1="mp1pdh8dbdvziy15k5r3h3bzx44e03n" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|290}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;переведеннаго ''извѣстнымъ'' литераторомъ — Вропченко, разошлось ровно пять экземпляровъ? Потчивать нашу россійскую публику Шекспиромъ — о милое, о наивное ''москводушіе''! Да это все равно, что въ салонѣ, танцуя галопадъ, говорить съ своей дамою о религіи; все равно, что въ кабакѣ съ пьяными мужиками разсуждать о Гегелевской философіи! Я того и гляжу, что премудрый синедріонъ, состоящій изъ московскихъ душъ, вздумаетъ перевести всего Шекспира и великолѣпно издать его для удовольствія россійской публики. Смотрите же, господа, печатайте больше — экземпляровъ 100,000: россійская публика просвѣтится, а вы настроите себѣ каменныхъ домовъ и накупите деревень. Въ Питеръ бы васъ, дураковъ — тамъ-бы вы поумнѣли, тамъ-бы вы узнали, что такое россійская дѣйствительность и россійская публика. Въ журналѣ она прочтетъ и Шекспира: за журналъ она платитъ деньги, и за свои деньги читаетъ все сплошь»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ дѣлаетъ тривіальное сравненіе, и замѣчаетъ потомъ, что, говоря объ этой публикѣ, нельзя не быть тривіальнымъ. «Кого она (эта публика) поддерживаетъ, кого любитъ? Или людей по плечу себѣ, или плутовъ и мошенниковъ, которые ее надуваютъ». Увлекаясь обличеніями, Бѣлинскій опять впадаетъ въ прежнюю точку зрѣнія: винитъ публику и за ея страсть «ко всему, запрещенному цензурой», приводитъ слова Пушкина, что «съ прекращеніемъ его запрещенныхъ стиховъ, прекратилась и его слава». Бѣлинскій бранитъ и «всѣхъ» либераловъ: «они не умѣютъ быть подданными, они холопы: за угломъ любятъ побранить правительство, а въ лицо подличаютъ не по нуждѣ, а по собственной охотѣ». Въ его разсужденіяхъ еще отзывается раздражительность «Бородинской Годовщины» и вражда къ либерализму; затѣмъ онъ продолжаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Чѣмъ взялъ Сенковскій — спрашиваетъ онъ. — Основною мыслію своей дѣятельности, что учиться не надо, и что на все въ мірѣ надо смотрѣть шутя. Русскій человѣкъ любитъ жить на шеромыгу… Потомъ, кого любитъ наша публика? — Греча, Булгарина, — да, они, особенно первый, въ Питерѣ, даже при жизни Пушкина, были важнѣе его и доселѣ сохраняютъ свой авторитетъ. О публичныхъ лекціяхъ Греча и теперь говорятъ, какъ о чудѣ, съ восторгомъ и благоговѣніемъ. Вотъ наша публика: давайте-жъ, о невинныя московскія души, скорѣе давайте ей Шекспира — она ждетъ его. Нѣтъ, переведите-ка лучше всего В. Гюго съ братіею, да всего Поль-де-Кока, да и издайте великолѣпно съ романами Булгарина и Греча, съ повѣстями Брамбеуса и драмами Полевого: тутъ успѣхъ несомнителенъ; а бѣднаго Шекспира печатайте въ журналахъ — только въ нихъ и прочтутъ его»…
&lt;/blockquote&gt;

Наконецъ, онъ споритъ противъ предубѣжденій Боткина относительно журнала: литература имѣетъ великое значеніе для воспитанія общества, и журналистика въ наше время есть одно изъ лучшихъ средствъ къ этому воспитанію..&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mp1pdh8dbdvziy15k5r3h3bzx44e03n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/311</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225999</id>
    <revision>
      <id>5728411</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:26:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728411</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5178" sha1="lyuile93zg8wg3bblahc65ipadrcf5x" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|291}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Боткинъ, говоря въ своемъ письмѣ о внутреннемъ состояніи Бѣлинскаго, высказывалъ увѣренность, что Бѣлинскій найдетъ нѣкогда сочувствіе, котораго такъ жаждетъ, и счастіе, — «но думаю, — говорилъ онъ, — что это тогда можетъ совершиться, когда ты больше и глубже разовьешь въ себѣ таинственное {{Lang|de|Entsagung}}&lt;ref&gt;Самоотверженіе, самоотрицаніе о которомъ не мало говорилось въ кружкѣ между прочимъ и по поводу Шиллерова {{Lang|de|Resignation}}.&lt;/ref&gt;, этотъ высокій актъ нравственн{{опечатка2|а|а|перевёрнутая литера}}го духа, о которомъ ты, къ сожалѣнію, ничего не упомянулъ и который, какъ красная тоненькая, часто совсѣмъ незамѣтная снаружи ниточка въ снастяхъ англійскаго королевскаго флота&lt;ref&gt;Сравненіе, сдѣланнное Гёте въ {{Lang|de|Wahlverwandschaften}} и повторенное въ «Серапіоновыхъ Братьяхъ» Гофмана.&lt;/ref&gt;, проходитъ сквозь всѣ почти большія произведенія Гёте, и котораго апотеоза такъ поразительно и могущественно представлена въ {{Lang|de|Wahlverwandtschlaften}}». Это мнѣніе было совершенно въ тонѣ ихъ прежнихъ теоретико-поэтическихъ построеній жизни, — но въ Бѣлинскомъ опять заговорило чувство простой человѣческой истины, и онъ отвѣчалъ слѣдующими словами:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Ты говоришь, что я мало развилъ въ себѣ {{Lang|de|Entsagung}}. Можетъ быть, его и совсѣмъ нѣтъ во мнѣ. Такъ какъ я понимаю его въ другихъ и высоко цѣню, то недостатокъ его въ себѣ и считаю ограниченностью, въ которой, однакожъ, не стыжусь признаться. Кажется, что для меня настаетъ время такихъ ''простыхъ'' признаній. По крайней мѣрѣ, теперь они для меня очень не трудны. Я этому радъ. Вообще я уже много посбавилъ себѣ цѣны въ собственномъ мнѣніи, и надѣюсь, что скоро сознаю себя тѣмъ, что я есть — безъ пошлаго смиренія и пошлой гордости. А можетъ быть, во мнѣ и кроется возможность этого таинственнаго {{Lang|de|Entsagung}}; но какъ это ''мнѣ'' узнать. Вообрази себѣ мужика, который всю жизнь свою не ѣдалъ ничего, кромѣ хлѣба, пополамъ съ пескомъ и мякиною, и, пришедъ въ большой городъ, увидѣлъ горы и калачей, и кондитерскихъ издѣлій, и плодовъ: можно сказать, что у него нѣтъ самообладанія и человѣческой воздержности, если онъ на эти вещи будетъ смотрѣть глазами тигра… а захвативши что нибудь, начнетъ пожирать съ звѣрскою жадностью, а когда у него станутъ отнимать, онъ въ бѣшенствѣ разобьетъ себѣ черепъ? Какъ же отъ него требовать {{Lang|de|Entsagung}}? У всякаго есть своя исторія, мой добрый Василій»…
&lt;/blockquote&gt;

Письмо оканчивается 20 февраля разсужденіями о личныхъ отношеніяхъ Бѣлинскаго съ нѣкоторыми друзьями кружка{{акут}}, и о сердечной исторіи Боткина. Эта исторія, начавшаяся около 1839 года, происходила совершенно въ духѣ ихъ прежней романтической идеальности: чувство затуманивалось идеальными фантазіями и, съ одной стороны, ими, кажется, и ограничивалось. Особа была извѣстна {{перенос|Бѣ|линскому}}
&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>lyuile93zg8wg3bblahc65ipadrcf5x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/312</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226000</id>
    <revision>
      <id>5728412</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:27:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728412</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5118" sha1="mo2hm1rvq2lrcnltyodeqrgvk38orch" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|292}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|Бѣ|линскому}}, внушала восторгъ ему самому, и потому онъ вдвойнѣ былъ заинтересованъ этимъ дѣломъ. Но романтическая несостоятельность отношеній не могла наконецъ не обнаружиться. Исторія принимала неблагопріятный оборотъ, и, огорчая друзей, давала имъ по старой привычкѣ обильные поводы къ рефлексіи, но исходъ исторіи навелъ ихъ и на болѣе здравое пониманіе вещей.

Въ это же время Бѣлинскій пишетъ къ своему родственнику Иванову письмо, занятое его домашними денежными дѣлами въ Москвѣ. Онъ получилъ наконецъ возможность послать Иванову около 1.500 р. асс., для расплаты съ московскими долгами. Главнымъ изъ кредиторовъ былъ Боткинъ, потомъ Нащокинъ (пріятель Пушкина), о которомъ Бѣлинскій говоритъ съ большой симпатіей, наконецъ еще одинъ, по мнѣнію Бѣлинскаго, добрый человѣкъ (Вологжаниновъ), который, по болѣе вѣрному объясненію московскихъ друзей, оказался просто ростовщикомъ. И въ этомъ письмѣ Бѣлинскій жалуется на «тяжелое состояніе духа»:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«О себѣ… ничего не скажу, кромѣ того, что Питеръ мнѣ ненавистенъ и жить мнѣ въ немъ тяжело и мучительно. Впрочемъ, и кромѣ него много причинъ для моихъ страданій. Недостатокъ воли, лѣнь, безпорядочный образъ жизни, разныя огорченія, и внутреннія, и внѣшнія — все это дѣлаетъ мнѣ жизнь не слишкомъ то веселою. Люди въ Питерѣ не тѣ, что въ Москвѣ, образованность лаковая, внѣшняя, а внутренняго — одно: корысть, мелкодушіе и невѣжество. Впрочемъ, вездѣ не безъ добрыхъ людей, и въ Питерѣ есть хорошіе люди, которыхъ я называю ''московскими колонистами'', хотя иные изъ нихъ и въ глаза не видали Москвы… Внѣшнія мои обстоятельства пока еще ни то, ни сё, и больше худы, чѣмъ хороши, но все во сто разъ лучше, чѣмъ когда жилъ въ Москвѣ. Улучшеніе ихъ зависитъ отъ участи «О. З.»&lt;ref&gt;Вспоминая свои московскія дѣла, Бѣлинскій, между прочимъ, говоритъ о «Наблюдателѣ». Надобно замѣтить, что издатель этого журнала, Степановъ, выставлялъ Бѣлинскаго причиной прекращенія журнала и безцеремонно злоупотреблялъ его именемъ. Бѣлинскій разсказываетъ, что{{гравис}} было дѣйствительной причиной паденія «Наблюдателя». Степанову хотѣлось издавать журналъ, который, ничего ему не стоя, давалъ бы работу для его типографіи, и онъ думалъ сдѣлать Бѣлинскаго своимъ орудіемъ въ благомъ предпріятіи: по его милости журналъ началъ страшно отставать, такъ что изданіе стало невозможно. Бѣлинскій говоритъ о немъ съ негодованіемъ.&lt;/ref&gt;…
&lt;/blockquote&gt;

Февраля 24, Бѣлинскій начинаетъ новое длинное посланіе. Наканунѣ онъ получилъ отъ Боткина письмо, еще разъ убѣдившее его въ ихъ тѣсной, неразрывной дружбѣ, и онъ прочиталъ письмо съ восхищеніемъ… Въ письмѣ опять много говорится о личныхъ отношеніяхъ ихъ обоихъ. Бѣлинскій въ это время окончательно&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mo2hm1rvq2lrcnltyodeqrgvk38orch</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/313</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226001</id>
    <revision>
      <id>5728413</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:29:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728413</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5293" sha1="q1ps1juz35xbai28if2tw79ziynoc85" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|293}}}}&lt;/noinclude&gt;расходится съ Бакунинымъ: его до послѣдней степени раздражаетъ постоянная «рефлексія» или, просто, резонерство, которое иной разъ служитъ подкрѣпленіемъ фальшивыхъ положеній въ жизни. И онъ, и Боткинъ имѣли причины быть недовольными Бакунинымъ, и Бѣлинскій въ февральскихъ письмахъ, между прочимъ здѣсь, даетъ полный просторъ своему враждебному настроенію. Очень вѣроятно, что это разстройство романической дружбы и извѣданная на опытѣ Боткина несостоятельность романической любви съ своей стороны способствовали тому, что Бѣлинскій все больше приближается къ давно желанной «простотѣ», и даетъ больше мѣста внушеніямъ столь презираемой прежде «разсудочности».

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Ты пишешь, — говоритъ онъ между прочимъ Боткину, — что онъ [Бакунинъ] любитъ одно общее. О, пропадай это ненавистное общее, этотъ Молохъ, пожирающій жизнь, эта гремушка эгоизма,.. Лучше самая пошлая жизнь, чѣмъ ''такое'' общее, чтобъ чортъ его побралъ! Пусть лучше данъ будетъ моему разумѣнію маленькій уголокъ живой дѣйствительности, чѣмъ это пустое, лишенное всякаго содержанія, всякой дѣйствительности, сухое и эгоистическое (общее). Ты пишешь, что у меня такая же способность отвлеченія, какъ у М.: такъ да не такъ, я резонеръ и рефлектировщикъ, правда, — но за то, какъ скоро представали передъ меня дивныя явленія дѣйствительности, въ искусствѣ и жизни, я посылалъ къ чорту свою рефлексію, и никогда не мѣнялъ ''человѣка'' на ''книгу''»…
&lt;/blockquote&gt;

Письмо продолжается 27 февраля, потомъ 1 марта. Эстетическіе вопросы постоянно возвращаются въ ихъ перепискѣ, какъ прежде въ ихъ бесѣдахъ, и Бѣлинскій съ жаромъ опровергаетъ здѣсь мнѣніе Боткина объ отсутствіи рефлексіи въ поэзіи Пушкина. Далѣе мы еще встрѣтимся съ этой темой.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…Каждое письмо твое, — пишетъ Бѣлинскій, — свѣтлый праздникъ для меня, день счастія и даже полноты, поколику она для меня возможна. А о Пушкинѣ ты врешь, хотя, по своему обыкновенію, и мило врешь. Шекспиръ не зналъ новѣйшей германской рефлексіи, но міросозерцаніе его оттого не пострадало, не съузилось, равно какъ и обиліе нравственныхъ идей. У Пушкина то и другое безконечно, только труднѣе въ то и другое проникнуть, чѣмъ у нѣмцевъ. Вспомни, что{{акут}} ты самъ такъ глубоко и вѣрно подмѣтилъ въ «Онѣгинѣ» — какое безконечное міросозерцаніе, какой великій нравственный урокъ — и въ чемъ же — въ нашей частной жизни, среди помѣщиковъ! А тамъ еще «Цыганы», «Борисъ Годуновъ», «Русалка» (обрати на нее вниманіе), «Скупой Рыцарь», «Каменный Гость». Въ послѣднее время мнѣ открылся «Бахч. фонтанъ»: мнѣ кажется, я въ состояніи написать объ этой крошечной пьескѣ цѣлую книгу — великое міровое созданіе! Присовокупи ко всему этому, что Пушкинъ умеръ во цвѣтѣ лѣтъ, въ порѣ возмужалости своего генія, умеръ, когда великій мірообъемлющій Пушкинъ уже кончился, и {{перенос|на|чинался}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>q1ps1juz35xbai28if2tw79ziynoc85</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/314</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226002</id>
    <revision>
      <id>5728415</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:30:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728415</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5243" sha1="7hvfslg4g1hvs72ogpjbwegarmtuyr1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|294}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|на|чинался}} въ немъ великій, мірообъемлющій Шекспиръ. Да, міръ увидѣлъ бы въ немъ новаго Шекспира»…
&lt;/blockquote&gt;

Бѣлинскому удалось прочесть извѣстное стихотвореніе «Памятникъ», которое издатель «Утренней Зари» Владиславлевъ выпросилъ тогда для своего альманаха у опеки, которой порученъ былъ разборъ и изданіе рукописей Пушкина. Бѣлинскій передаетъ содержаніе стихотворенія и продолжаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«О, какъ дѣйствуютъ на меня подобныя самосознанія въ такихъ простыхъ цѣлостныхъ людяхъ, какъ Пушкинъ! Нѣтъ, Б., надо радоваться, что ядовитое дыханіе рефлексіи (ядовитое для поэзіи) не коснулось Пушкина, и тѣмъ не отняло у человѣчества великаго художника. Я понимаю цѣну, значеніе и необходимость рефлектированной поэзіи — я самъ безъ ума отъ символическаго «Прометея» Гёте; но, во-первыхъ, я настаиваю на то, что когда говорится объ истинной (непосредственной) поэзіи — о рефлектированной можно и помолчать; а во-вторыхъ, — я вижу нравственную идею только въ ''нерукотворныхъ'', ''явленныхъ'' образахъ, которые одни есть абсолютная дѣйствительность, а не тѣ, гдѣ хитрила человѣческая мудрость. Воля твоя, а послѣ Вертера и Вильгельма Мейстера — твое удивленіе къ {{Lang|de|Wahlverwandschaften}} мнѣ очень подозрительно. Я увѣренъ, что это тоже, что Вильг. Мейстеръ: вино пополамъ съ водою. Такія произведенія, много давая въ частяхъ, цѣлымъ своимъ только усиливаютъ болѣзненность духа и рефлексію, а не выводятъ изъ нихъ въ полноту созерцанія. А что Егоръ Ѳедорычъ&lt;ref&gt;Гегель.&lt;/ref&gt; восхищается рефлектированностію поэзіи Шиллера — брешетъ, собачій сынъ&lt;ref&gt;Опять гоголевская фраза.&lt;/ref&gt;… Еще разъ — счастіе наше, что натура Пушкина не поддалась рефлексіи: отъ того онъ и великій поэтъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ радуется, что у Лермонтова также мало рефлексіи: «есть надежда, что будетъ поэтъ!» Онъ восхищается его стихотвореніемъ: «1-е января» и «Казачьей колыбельной пѣсней»…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Пиши мнѣ, пиши о каждомъ стихотвореніи Лермонтова — иначе я не хочу съ тобою знаться. Какъ, мой добрый и лысый Василій, — «На смерть Одоевскаго» тебѣ больше нравится, чѣмъ «Терекъ»? Сіе мнѣніе, о Боткинъ! — еслибы ты его напечаталъ, — я бы печатно отрекся даже отъ того, что когда-либо встрѣчалъ тебя. Неужели на святой Руси только одному мнѣ суждено было добраться (съ грѣхомъ пополамъ) до тайны поэзіи, и носиться съ нею среди васъ, подобно Кассандрѣ съ ея зловѣщею тайною, осуждавшею ее на отчужденіе и одиночество среди ликующаго народа въ свѣтломъ Иліонѣ! Нѣтъ, — Кудрявцеву, вѣрно, «Терекъ» лучше нравится, чѣмъ «На см. Од.» — вѣдь не даромъ же я такъ люблю его… Спроси его и тотчасъ же увѣдомь или заставь его при себѣ же написать нѣсколько словъ объ этомъ — буду ждать этого съ такимъ нетерпѣніемъ, какъ будто и Богъ знаетъ чего…&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7hvfslg4g1hvs72ogpjbwegarmtuyr1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/315</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226003</id>
    <revision>
      <id>5728417</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:32:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728417</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4434" sha1="jg0euvigglu2y97y3p3vm8y9q2wkeh8" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|295}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
«…Да, кстати: что{{акут}} съ тобою… дѣется? Ты безъ меня потерялъ всякое чутье къ поэзіи. Новогреческія пѣсни я замѣтилъ — онѣ превосходны и переводъ хорошъ&lt;ref&gt;Рѣчь идетъ объ «Одесскомъ Альманахѣ» 1840, Надеждина.&lt;/ref&gt;. Но, ради Аллаха, съ чего ты взялъ, что переводы Аксакова положительно хороши, а не положительно дурны? Неужели это Гёте? — Чѣмъ же онъ выше Семена Егоровича Раича? А Вецелевскаго стихотворенія я не понимаю: должно быть, рефлектированное. Струговщикова переводъ тоже не изъ лучшихъ его переводовъ. И вообще стихотворная часть въ «Одесск. Альманахѣ» — плоховата. Стихи Лермонтова недостойны его имени»…
&lt;/blockquote&gt;

Лучшимъ стихотвореніемъ въ альманахѣ онъ считаетъ «Сонъ», подписанный буквой М… Это стихотвореніе, говоритъ онъ, не было замѣчено никѣмъ, кромѣ его и Панаева, въ которомъ Бѣлинскій вообще видѣлъ большое чутье къ изящному…

Въ томъ же письмѣ находится отрывочная замѣтка, гдѣ Бѣлинскій возвращается къ вопросу о безсмертіи, который очень его тревожилъ. Онъ высказывается такъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Что, другъ, ты ужъ говоришь, что лучше піэтизмъ, чѣмъ пантеистическія построенія о безсмертіи? Я самъ тоже думаю. Для меня Ев. — абсолютная истина, а безсмертіе индив. духа есть основной его камень. Временемъ тепло вѣрится —

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Съ души какъ бремя скатится,
Сомнѣнье далеко,
И вѣрится, и плачется,
И такъ легко, легко.&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Да, надо читать чаще Евангеліе — только отъ него и можно ожидать полнаго утѣшенія. Но объ этомъ или все или ничего».
&lt;/blockquote&gt;

Около того же времени (вѣроятно нѣсколько ранѣе) Бѣлинскій писалъ другое длинное письмо Боткину, отъ котораго мы имѣемъ только отрывокъ. Московскіе друзья передавали ему, что Станкевичъ недоволенъ его нападеніями на Шиллера и сердится на нихъ. Бѣлинскій жалуется, что за нимъ не хотятъ оставить свободы его мнѣнія, — продолжаетъ защищать свой взглядъ на Шиллера, но теперь все-таки выражается мягче прежняго. «Дѣло ясно, — говоритъ онъ: — кто-нибудь изъ насъ не понимаетъ дѣла; понять же его зависитъ отъ средствъ духовныхъ и времени, слѣд. сердиться смѣшно. Уважаю Шиллера за его духъ, но драмы его, въ художественномъ отношеніи, для меня — хоть бы ихъ и не было. Вру я, рѣжусь, не понимаю: положимъ такъ, но моя ли то вина. Говорю, какъ вижу, а вижу, какъ говорю». Тамъ же онъ говоритъ о {{перенос|Го|голѣ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jg0euvigglu2y97y3p3vm8y9q2wkeh8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/316</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226004</id>
    <revision>
      <id>5728420</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:34:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728420</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4979" sha1="kvzmx6ii6op35olekp826msahqeiaeo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|296}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|Го|голѣ}}: «Желалъ бы что-нибудь знать о Гоголѣ, да К. Аксаковъ не отвѣчаетъ на мои письма — видно сердится на меня — что-жъ дѣлать. Вполнѣ понимаю страданія Г[оголя] и сочувствую имъ. Понимаю и его {{Lang|de|Sehnsucht}} къ Италіи. Родная дѣйствительность ужасна»… Будь у него самого средства, онъ ушелъ бы отъ нея въ глушь, въ деревню, — но, впрочемъ, она и тамъ найдетъ. «Страшная и гадкая дѣйствительность!»
&lt;/blockquote&gt;

Въ письмѣ 14 марта Бѣлинскій, между прочимъ, останавливается на печальномъ положеніи своихъ журнальныхъ дѣлъ, зависѣвшемъ отъ труднаго положенія самаго журнала. Въ первые годы положеніе «Отеч. Записокъ» было, въ самомъ дѣлѣ, очень неблагопріятное. Первоначально онѣ были основаны въ видѣ небольшого общества на акціяхъ&lt;ref&gt;Ср. «Литер. Воспом.» Панаева, «Совр.» 1861, февр., стр. 651. По словамъ Панаева, акціонерами или «вкладчиками» при основаніи «Отеч Записокъ» были, кромѣ Краевскаго-редактора: кн. Одоевскій, А. В. Всеволожскій, Н. П. Мундтъ и Владиславлевъ, извѣстный издатель альманаховъ, жандармскій офицеръ; Панаевъ также долженъ былъ быть въ этомъ числѣ — но онъ не вносилъ своихъ денегъ. Бѣлинскій, въ письмѣ отъ 16 апрѣля, называетъ также Враскаго (родственникъ кн. Одоевскаго, быть можетъ, представлявшій его въ дѣлахъ журнала); этотъ Враскій и Владиславлевъ, по его словамъ, были «лютѣйшіе» изъ вкладчиковъ — по вмѣшательству въ дѣла «Отеч. Записокъ».&lt;/ref&gt;, изъ нѣсколькихъ человѣкъ. Одни внесли свою долю, лругіе не вносили вовсе; нѣкоторые изъ участниковъ вмѣшивались въ самое веденіе дѣла, ставили условія, крайне стѣснительныя для журнала, — такъ что изданіе, на первый годъ, конечно, не имѣвшее много подписчиковъ, стѣсненное этими домашними препятствіями и, наконецъ, встрѣченное враждебно компаніей «Библ. для Чтенія» и «Сѣверной Пчелы» (имѣвшими тогда большое вліяніе на публику) — могло удержаться только при большомъ упорствѣ редакціи. Въ этомъ упорствѣ недостатка не было, и Бѣлинскій, самъ крайне непрактическій, не могъ довольно надивиться твердому характеру редакціи, ея самоотверженію (о которомъ послѣ сталъ судить иначе). Общее состояніе журнала отражалось, конечно, и на дѣлахъ Бѣлинскаго.

Бѣлинскій разсказываетъ о трудныхъ обстоятельствахъ изданія. Для него сдѣлано было все: редакція трудится безъ устали, все отлично устроено; порядочные люди пристали къ журналу, дали ему характеръ и единство (что{{гравис}} есть, изъ другихъ журналовъ, только въ «Библіотекѣ»), мысль, жизнь, одушевленіе (которыхъ нѣтъ ни въ одномъ журналѣ), а между тѣмъ дѣло нейдетъ:

&lt;/blockquote&gt;«И добро бы Сенковскій мѣшалъ? — Нѣтъ, Гречъ съ Булгаринымъ — хвала и честь расейской публикѣ….. Живя въ Москвѣ, я&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kvzmx6ii6op35olekp826msahqeiaeo</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728421</id>
      <parentid>5728420</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T00:34:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5728421</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5005" sha1="2zeecqxfmomczw7tkm7ec81l9s5dmt6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|296}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|Го|голѣ}}: «Желалъ бы что-нибудь знать о Гоголѣ, да К. Аксаковъ не отвѣчаетъ на мои письма — видно сердится на меня — что-жъ дѣлать. Вполнѣ понимаю страданія Г[оголя] и сочувствую имъ. Понимаю и его {{Lang|de|Sehnsucht}} къ Италіи. Родная дѣйствительность ужасна»… Будь у него самого средства, онъ ушелъ бы отъ нея въ глушь, въ деревню, — но, впрочемъ, она и тамъ найдетъ. «Страшная и гадкая дѣйствительность!»
&lt;/blockquote&gt;

Въ письмѣ 14 марта Бѣлинскій, между прочимъ, останавливается на печальномъ положеніи своихъ журнальныхъ дѣлъ, зависѣвшемъ отъ труднаго положенія самаго журнала. Въ первые годы положеніе «Отеч. Записокъ» было, въ самомъ дѣлѣ, очень неблагопріятное. Первоначально онѣ были основаны въ видѣ небольшого общества на акціяхъ&lt;ref&gt;Ср. «Литер. Воспом.» Панаева, «Совр.» 1861, февр., стр. 651. По словамъ Панаева, акціонерами или «вкладчиками» при основаніи «Отеч Записокъ» были, кромѣ Краевскаго-редактора: кн. Одоевскій, А. В. Всеволожскій, Н. П. Мундтъ и Владиславлевъ, извѣстный издатель альманаховъ, жандармскій офицеръ; Панаевъ также долженъ былъ быть въ этомъ числѣ — но онъ не вносилъ своихъ денегъ. Бѣлинскій, въ письмѣ отъ 16 апрѣля, называетъ также Враскаго (родственникъ кн. Одоевскаго, быть можетъ, представлявшій его въ дѣлахъ журнала); этотъ Враскій и Владиславлевъ, по его словамъ, были «лютѣйшіе» изъ вкладчиковъ — по вмѣшательству въ дѣла «Отеч. Записокъ».&lt;/ref&gt;, изъ нѣсколькихъ человѣкъ. Одни внесли свою долю, лругіе не вносили вовсе; нѣкоторые изъ участниковъ вмѣшивались въ самое веденіе дѣла, ставили условія, крайне стѣснительныя для журнала, — такъ что изданіе, на первый годъ, конечно, не имѣвшее много подписчиковъ, стѣсненное этими домашними препятствіями и, наконецъ, встрѣченное враждебно компаніей «Библ. для Чтенія» и «Сѣверной Пчелы» (имѣвшими тогда большое вліяніе на публику) — могло удержаться только при большомъ упорствѣ редакціи. Въ этомъ упорствѣ недостатка не было, и Бѣлинскій, самъ крайне непрактическій, не могъ довольно надивиться твердому характеру редакціи, ея самоотверженію (о которомъ послѣ сталъ судить иначе). Общее состояніе журнала отражалось, конечно, и на дѣлахъ Бѣлинскаго.

Бѣлинскій разсказываетъ о трудныхъ обстоятельствахъ изданія. Для него сдѣлано было все: редакція трудится безъ устали, все отлично устроено; порядочные люди пристали къ журналу, дали ему характеръ и единство (что{{гравис}} есть, изъ другихъ журналовъ, только въ «Библіотекѣ»), мысль, жизнь, одушевленіе (которыхъ нѣтъ ни въ одномъ журналѣ), а между тѣмъ дѣло нейдетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«И добро бы Сенковскій мѣшалъ? — Нѣтъ, Гречъ съ Булгаринымъ — хвала и честь расейской публикѣ….. Живя въ Москвѣ, я&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2zeecqxfmomczw7tkm7ec81l9s5dmt6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/317</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226005</id>
    <revision>
      <id>5728422</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:35:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728422</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5138" sha1="8ciayou1puzbuezpf9d7d484vnp3qpg" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|297}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;даже стыдился много и говорить о Гречѣ, считая его призракомъ; но въ Питерѣ онъ авторитетъ больше Сенковскаго. Лекціи свои онъ началъ читать, чтобы уронить «О. З.» — онъ говоритъ это публично. Вотъ тебѣ и дѣйствительность!.. Но еслибы и не это, если бы у меня и были деньги, мнѣ все не легче: я теперь понимаю саркастическую желчность, съ какою Гофманъ нападалъ на идіотовъ и филистеровъ; я связанъ съ расейскою публикою страшными узами, какъ съ постылою женою… О, я теперь лучше бы сошелся съ Грановскимъ, лучше бы понялъ и оцѣнилъ эту чистую, благородную душу, эту здоровую и нормальную натуру, для которой слово и дѣло — одно и тоже»…
&lt;/blockquote&gt;

Замѣчаніе о Грановскомъ относится, безъ сомнѣнія, къ тѣмъ спорамъ о предметахъ общественнаго свойства, которые Бѣлинскому пришлось имѣть въ концѣ его московской жизни съ людьми другого кружка{{акут}}, иныхъ мнѣній. Грановскій въ этомъ случаѣ былъ на сторонѣ противниковъ Бѣлинскаго и вовсе не былъ защит{{опечатка2|нини|ни}}комъ «дѣйствительности». Продолженіе письма указываетъ, что Бѣлинскому припомнились эти споры и онъ начинаетъ замѣчать справедливость мнѣній, которыя до тѣхъ поръ такъ рѣшительно отвергалъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Да, по прежнему брезгаю французами… но ''идея общества'' обхватила меня крѣпче, — и пока въ душѣ останется хоть искорка, а въ рукахъ держится перо, — я дѣйствую. Мо{{акут}}чи нѣтъ, куда не взглянешь — душа возмущается, чувства оскорбляются. Что мнѣ за дѣло до кружка{{акут}} — во всякой стѣнѣ, хотя бы и не китайской, плохое убѣжище. Вотъ уже нашъ кружокъ и разсыпался, и еще больше разсыплется, а куда приклонить голову, гдѣ сочувствіе, гдѣ пониманіе, гдѣ человѣчность? Нѣтъ, къ чорту всѣ высшія стремленія и цѣли! Мы живемъ въ страшное время, судьба налагаетъ на насъ схиму, мы должны страдать, чтобы нашимъ внукамъ было легче жить… Умру на журналѣ и въ гробъ велю положить подъ голову книжку «О. З.». Я литераторъ — говорю это съ болѣзненнымъ и вмѣстѣ радостнымъ и гордымъ убѣжденіемъ. Литературѣ расейской моя жизнь и моя кровь. Теперь стараюсь поглупѣть, чтобы расейская публика лучше понимала меня: благодаря одуряющему вліянію финскихъ болотъ и гнусной плоскости, на которой основанъ Питеръ, надѣюсь вполнѣ успѣть въ этомъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ разсказываетъ далѣе, что редакторъ «Отеч. Записокъ» получилъ изъ Москвы предостереженіе о вредномъ вліяніи, какое Бѣлинскій можетъ возымѣть на журналъ. Предостереженіе исходило отъ Н. Ф. Павлова. Бѣлинскій бывалъ съ нимъ знакомъ въ Москвѣ, и Павлову случилось разъ или два «одолжить» Бѣлинскаго, который (какъ выше упоминалось) вскорѣ долженъ былъ очень этимъ отяготиться, — потому что Павлову казалось, и онъ говорилъ это, — что «одолженіе» обязывало Бѣлинскаго ничего не говорить противъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8ciayou1puzbuezpf9d7d484vnp3qpg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/318</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226006</id>
    <revision>
      <id>5728423</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:36:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728423</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4661" sha1="3d5b6km083zpvoq1a7lnb7d06y7ry1p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|298}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;его сочиненій. Эти слова дошли до Бѣлинскаго… Надобно сказать, что первыя повѣсти Павлова, вышедшія въ 1835 году&lt;ref&gt;«Три повѣсти Н. Павлова», М. 1835. См. о нихъ «Эпизодъ изъ литературы тридцатыхъ годовъ», Сухомлинова, въ «Древней и Новой Россіи», 1875, № 1.&lt;/ref&gt;, произвели довольно большое впечатлѣніе. Въ 1839, явились «Новыя повѣсти»; въ «Отеч. Запискахъ» 1839, до вступленія Бѣлинскаго въ журналъ, помѣщенъ былъ восхвалительный отзывъ… Бѣлинскій и московскіе друзья думали иначе о повѣстяхъ Павлова: Бѣлинскій и прежде&lt;ref&gt;Въ статьѣ «о русской повѣсти и повѣстяхъ Гоголя» (въ «Телескопѣ» 1835, № 7—8; Сочин., т. I, стр. 204 и слѣд.).&lt;/ref&gt; выражался очень сдержанно о степени таланта Павлова и достоинствѣ его первыхъ повѣстей. Теперь его мнѣніе еще больше опредѣлилось; Боткинъ прилагалъ къ повѣстямъ Павлова довольно язвительный эпитетъ, означавшій насильственное возбужденіе и аффектацію, которыхъ и въ самомъ дѣлѣ было довольно въ повѣстяхъ Павлова. Павловъ вѣроятно зналъ эти мнѣнія кружка{{акут}}, опасался, что они будутъ высказаны въ журналѣ, и пожелалъ остеречь «Отеч. Записки» отъ писателя, вреднаго для журнала. Редакторъ «Отеч. Записокъ», по словамъ Бѣлинскаго, въ письмѣ къ Павлову отказался понимать его намеки.

Въ письмѣ Бѣлинскаго не забыты и литературныя новости. «Въ 3 № «О. З.» славная повѣсть Соллогуба: чудесный беллетрическій талантъ. Это поглубже всѣхъ Бальзаковъ и Гюговъ, хотя сущность его таланта и родственна съ ними». Далѣе, извѣстіе о дуэли Лермонтова съ Барантомъ: «Л. слегка раненъ, и въ восторгѣ отъ этого случая, какъ маленькаго движенія въ однообразной жизни»; просьбы къ московскимъ друзьямъ и знакомымъ о присылкѣ статей, къ Кетчеру о переводахъ изъ Гофмана, къ Грановскому, Каткову и пр. «Гоголь доволенъ моею статьею о «Ревизорѣ» — говоритъ — многое подмѣчено вѣрно. Это меня обрадовало».

Опускаемъ коротенькое письмо отъ 19 марта, наполненное горячимъ выраженіемъ сочувствія къ сердечнымъ бѣдствіямъ друга, которыя все еще не разрѣшались.

Затѣмъ новое длинное посланіе отъ 16 апрѣля. Бѣлинскій опять жалуется на томительную апатію: — «Не повѣришь, что за апатія, что за лѣнь овладѣли мною — истинное замерзаніе души и тѣла. Да, и тѣла, ибо и оно ничего не проситъ, и если исправно ѣстъ, то больше для порядка, чѣмъ для удовольствія. А душа совсѣмъ расклеилась и похожа на разбитую скрипку — однѣ щепки, собери и склей — скрипка опять заиграетъ, и, можетъ быть, еще лучше, но пока — однѣ щепки. Бо{{акут}}льшею частію лежу на кровати и&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3d5b6km083zpvoq1a7lnb7d06y7ry1p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/319</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226007</id>
    <revision>
      <id>5728424</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:37:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728424</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5031" sha1="q5i58bnapd39uhaub5tm23r9ywkcxp1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава vi.}}|{{sc|299}}}}&lt;/noinclude&gt;думаю объ испанскихъ дѣлахъ… Только фантазія и жива, но это къ моему горю, ибо фантазія первый мой врагъ»… Въ этомъ апатическомъ настроеніи онъ сомнѣвается въ самомъ себѣ, отказывается отъ надеждъ на личное счастіе, считаетъ ничтожнымъ содержаніе своихъ работъ, — но въ литературѣ для него остается и возбуждаетъ его одна задача — борьба противъ той пошлости, которую усердно распространяла ненавистная ему клика и которою такъ наслаждалось отупѣлое большинство «расейской» публики…

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…Мнѣ остается одно: объективный интересъ моей литературной дѣятельности. Только тутъ я самъ уважаю себя… потому что вижу въ себѣ безконечную любовь и готовность на всѣ жертвы, только тутъ я и страдаю и радуюсь не о себѣ, и не за себя, только тутъ моя дѣятельность торжествуетъ надъ лѣнью и апатіею. И потому я больше горжусь, больше счастливъ какою-нибудь удачною выходкою противъ Булг., Гр. и подобныхъ сквернавцевъ, нежели дѣльною критическою статьею… Видно и въ самомъ дѣлѣ я нуженъ судьбѣ, какъ орудіе (хоть такое, какъ помело, лопата или заступъ), а потому долженъ отказаться отъ всякаго счастія, потому что судьба жестока къ своимъ орудіямъ — велитъ имъ быть довольными и счастливыми тѣмъ, что они орудія, а больше ничѣмъ, и употребляетъ, пока не изламаются, а тамъ бросаетъ. Такъ и я: въ жизни… помучусь, поколочусь какъ собака, а тамъ издохну, т.-е. погружусь въ міровую субстанцію, и въ ней заживу на славу. Лестная перспектика впереди!»…
&lt;/blockquote&gt;

Онъ разсказываетъ Боткину о матеріальномъ положеніи «Отеч. Записокъ», которыя едва могутъ существовать, обремененныя долгомъ, и должны вести борьбу съ противниками, какъ Гречъ, Булгаринъ, Сенковскій и Полевой. «Что это за міръ! — восклицаетъ Бѣлинскій: — берутъ взятки открыто»… Гречъ, по словамъ Бѣлинскаго, «владычествуетъ» въ публикѣ. «Безъ «Пчелы», «О. З.» имѣли бы вѣрныхъ 3000 подписчиковъ», а за первый годъ имѣли только 1800… «Портретъ Панаева&lt;ref&gt;Бѣлинскій разумѣетъ статьи Панаева въ «Литер. Газетѣ», подъ названіемъ «Портретная Галлерея». Въ одной изъ этихъ статей («Лит. Газета», №12, 10 февраля) читатели должны были угадывать Сенковскаго, Греча, Булгарина, Полевого.&lt;/ref&gt; и всѣ выходки въ «Литер. Газетѣ» противъ Греча производятъ сильный эффектъ — онъ рветъ волосы и неистовствуетъ. Но если-бъ ты зналъ, чего, какой борьбы, какихъ усилій стоятъ намъ эти выходки!.. При этомъ всегда бываетъ цѣлая исторія». Цензура еще пропускала на половину ихъ выходки, только благодаря связямъ князя Одоевскаго…

Эти представленія о «владычествѣ» Греча могутъ показаться теперь преувеличенными. По всей вѣроятности, Бѣлинскій въ этомъ случаѣ говоритъ отчасти подъ вліяніемъ того, что слышалъ отъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>q5i58bnapd39uhaub5tm23r9ywkcxp1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/320</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226008</id>
    <revision>
      <id>5728425</id>
      <timestamp>2026-07-08T00:38:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5728425</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4746" sha1="3s70o9jk5jm1flj6xtvan8nycrpr8v8" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|300}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;редакціи журнала, которая придавала большую важность Гречу и компаніи, между прочимъ опасаясь отъ нихъ вреда для подписки, и постоянно противъ нихъ ратовала. Но и не одна редакція «Отеч. Записокъ» имѣла такое мнѣніе о «владычествѣ» Греча. Напомнимъ статью кн. Одоевскаго о «польской» литературной партіи конца тридцатыхъ годовъ&lt;ref&gt;«Р. Архивъ», 1864.&lt;/ref&gt;, которую онъ изображаетъ какъ цѣлую злонамѣренную стачку, приписывая ей систематическіе замыслы и тонкую интригу. Въ сущности, дѣло было безъ сомнѣнія проще. Не было, конечно, недостатка въ интриганствѣ, какое изображаетъ кн. Одоевскій и которое иной разъ могло быть очень опасно; «Сѣверная Пчела» пользовалась особеннымъ довѣріемъ генерала Дуббельта…, но кн. Одоевскій тѣмъ не менѣе, вѣроятно, преувеличилъ силу «систематической» интриги: съ ''этой'' стороны опасность являлась уже нѣсколько позднѣе, и «польской» интриги было несравненно меньше, чѣмъ русской. Въ литературномъ смыслѣ, писателямъ «Отеч. Записокъ» не было никакого труда бороться съ ихъ противниками; каждый успѣхъ публики въ литературномъ пониманіи былъ паденіемъ ихъ враговъ; но на первое время эти враги могли казаться се{{опечатка2|р|рь}}ёзными врагами именно потому, что имѣли великій авторитетъ въ массѣ полуобразованной публики, считавшей Греча великимъ знатокомъ русскаго языка, Булгарина — прекраснымъ романистомъ и нравоописателемъ, Сенковскаго — образцомъ остроумія и т. д. Вопросъ былъ, слѣдовательно, не столько въ борьбѣ съ этой партіей, сколько въ воспитаніи самой публики, неразвитость которой могла создать такое «владычество». Въ письмахъ того времени, Бѣлинскій не находитъ достаточно сильныхъ эпитетовъ для пошлости читающей публики и предметовъ ея почитанія…

Изъ разсказа Бѣлинскаго о дѣлахъ журнала видно, что, хотя, по его мнѣнію, и сдѣлано было нѣсколько ошибокъ, но журналъ уже съ перваго года произвелъ хорошее впечатлѣніе на публику, а противники начинали терять въ ея мнѣніи. Бѣлинскій возлагаетъ большія надежды на твердый характеръ редакціи, хвалитъ редакцію и за то, что она нисколько не мѣшается въ его собственную дѣятельность и предоставляетъ ему полную свободу. Затѣмъ онъ продолжаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…Мы еще не безъ надеждъ. Несмотря на промахи Каткова (ст. о снахъ), на мои (глупая статейка о брошюркахъ Жук. и Глин., надъ которою смѣялся весь Питеръ и публично тѣшился Гречъ), на Кр. (рецензія о Повѣстяхъ Павлова, на которую ропталъ весь Питеръ), и пр., и пр.; несмотря на новое и непереваримое для {{перенос|на|шей}}&lt;noinclude&gt;
&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3s70o9jk5jm1flj6xtvan8nycrpr8v8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Слава (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1226009</id>
    <revision>
      <id>5728435</id>
      <timestamp>2026-07-08T06:29:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = Слава | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 7 ноября 1937 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      =  | ИС...»</comment>
      <origin>5728435</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2547" sha1="rrqkoraqfm2a7rzp85akom8cyln4hz4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = Слава
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 7 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= Слава|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/dbc4156f-e06f-40f8-ac7e-97834eeef310/2?center=1181+1219|язык= |издание= [[Вечерняя Москва]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 11|число=7|номер= 255|страницы= 2}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = Слава
}}
{{poemx|&lt;center&gt;СЛАВА&lt;/center&gt;|
Крепни, советская наша держава, 
Радуйся, вольной земли человек!
Ленину — слава, Сталину — слава,
Партии слава вовек!

Светит над миром наш герб величавый,
Молот рабочий и серп трудовой.
Армии красной — победная слава,
Слава звезде боевой!

Слава колхозным полям плодородным,
Слава могучим заводским станкам,
Слава великим успехам народным,
Слава рабочим рукам!

Крепни, советская наша держава,
Звезды, сияйте на башнях Кремля!
Ленину — слава, Сталину — слава,
Слава стране Октября!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

[[Категория:Стихи с упоминанием Сталина]]
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Вечерняя Москва»]]</text>
      <sha1>rrqkoraqfm2a7rzp85akom8cyln4hz4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>От имени молодежи (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1226010</id>
    <revision>
      <id>5728438</id>
      <timestamp>2026-07-08T07:05:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач | НАЗВАНИЕ              = От имени молодежи | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 21 ноября 1937 | ПЕРВАЯПУБЛИК...»</comment>
      <origin>5728438</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5232" sha1="j4949oum87uu607uskewujzl5fp6shv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Иванович Лебедев-Кумач
| НАЗВАНИЕ              = От имени молодежи
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 21 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |автор= В. Лебедев-Кумач|заглавие= От имени молодежи|ссылка= https://yandex.ru/archive/catalog/634b7a2a-4507-4fa0-a7d3-d833ebf8f058/3?center=2507+3489|язык= |издание= [[Правда (газета)|Правда]]|тип= газета|год= 1937|месяц= 11|число=21|номер= 320|страницы= 3}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|&lt;center&gt;&lt;big&gt;От имени молодежи&lt;/big&gt;|&lt;/center&gt;
Когда секретарь собранья сказал:
— Следующее слово — ваше! —
Я поглядел на огромный зал,
И стало, друзья, мне страшно.
К речам у меня таланта нет, —
Должен я честно признаться,
Впервые я выбираю в Совет,
И лет мне — всего восемнадцать.
Никак не отыщешь нужных слов
И некуда деться от дрожи…
— Слово имеет товарищ Петров
От имени молодежи!
Аплодисменты прошли волной,
Глаза подернула пленка.
И вдруг как будто не я, а другой
— Товарищи! — крикнул звонко.
И стал говорить я простым языком,
Простыми своими словами,
Так, как с отцом говорю за чайком,
Так, как сейчас вот с вами.
— Мы, говорю, еще птенцы,
Но радость в жизни видали.
Спасибо вам, говорю, отцы,
За то, что нам крылья дали!
Недолог еще, говорю, наш век,
И коротка наша повесть,
Но есть на земле один человек,
Он — путь наш и разум и совесть!
Когда нам жизнь задачи дает
И шлет нам нелегкую думу —
Всегда невольно вопрос встает:
— А что бы тут он придумал?
Когда мы решаем «против» и «за», —
Стараемся мы представить
Его улыбку, его глаза —
И он не дает нам слукавить!
Великие мысли его и дела
Мы в книгах и в жизни читали.
В нем правда народа живет и жила, —
Зовут его — Сталин!
{{indent|17}}И будто скала
Разбилась: — Да здравствует Сталин!!!
Минуты три, пожалуй, прошло,
Покамест я снова начал,
И было особенно как-то светло,
И шло на трибуну людское тепло
Широкой волной горячей.
И я сказал, когда смог начать:
— О ком бы мы думать ни стали,
Кого бы ни стали мы намечать —
Нам компасом будет Сталин!
Тем, кто с ним вместе вел борьбу.
Кто был его правде верен, —
Мы доверим свою судьбу
И счастье свое доверим!
И гордо сказал я: — Мы — молодежь —
Ребята все с головами, —
Нас не обманешь и не проведешь
Словечками и словами.
Мы видим людей и видим дела,
И правду мы сердцем чуем, —
За сталинский путь, прямой, как стрела,
Мы все, как один, голосуем!
{{indent|14}}__________
И тут я закончил. И снова весь зал
Захлопал мне на прощанье.
Так свою первую речь я сказал
На очень большом собраньи…
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ.}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1937 года]]
[[Категория:Стихи о Иосифе Виссарионовиче Сталине]]</text>
      <sha1>j4949oum87uu607uskewujzl5fp6shv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Двенадцать квитанций (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1226011</id>
    <revision>
      <id>5728442</id>
      <timestamp>2026-07-08T08:28:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]], неизвестный автор | НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТ...»</comment>
      <origin>5728442</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7026" sha1="izyt80njsgpzv7szz8vz63q5y3if9xt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]], неизвестный автор
| НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1937
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= Двенадцать квитанций|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 6}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx1|&lt;center&gt;&lt;big&gt;&lt;big&gt;Двенадцать квитанций&lt;/big&gt;&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;|
Начнем прямо о фактов. Не стар и не сед
В Литфонд Эс-Эс-Пе обратился поэт, —
Не беден, не бледен, не болен, не худ,
Прилично одет и прилично обут,
И вид не такой, будто сел он на мель, —
Ну, словом, «мужчина в соку», — с’кон апель{{Примечание ВТ|фр. ce qu'on appelle — что называется}}.
Напористый малый, изрядно речист,
И в жестах бывалый скользит билльярдист.
Пришел, покурил, секретаршу разнес
И срочно просил свой поставить вопрос.
{{indent|3}}И вот заседает Литфонда правленье
{{indent|3}}И срочно вникает в его заявленье.
{{indent|3}}(Поэт не явился, был занят поэт, —
{{indent|3}}Он просто прислал с заявленьем пакет).
— «Товарищи, я, как поэт, вам пишу.
Две тысячи дать, как поэт, я прошу!
Ввиду неполадок и жизненных тягот —
Квартирная плата не плачена за год.
Чтоб вы убедились в несчастьи моем. — 
Двенадцать квитанций подшито при сем. 
Двенадцать квитанций, двенадцать кинжалов
Пронзают мой стих прозаическим жалом,
И солнце ушло... и свинцов горизонт…
Пускай за квартиру заплатит Литфонд!
И пусть заодно уж — прошу, как поэт —
Заплачено будет за воду и свет!
Счета за одежду и стирку белья
Литфонду доставлю при случае я, —
Сейчас, к сожаленью, их нет под рукой…
Прошу оградить мой талант и покой!»

{{indent|3}}Правленье Литфонда сначала молчало,
{{indent|3}}Потом замычало, потом зарычало, —
{{indent|3}}В большое волненье пришло, так оказать,
{{indent|3}}И крикнули все, как один: — Отказать!
{{indent|3}}Я думаю, что резолюцией этой
{{indent|3}}Довольны прозаики все и поэты,
{{indent|3}}И скажет свое недовольное: — Нет!
{{indent|3}}Одни лишь означенный выше поэт.
{{indent|15}}__________
Я вам изложил только голые факты.
Тактично ли сделал я или бестактно — 
Хочу я, отправясь от них, во весь рост
Поставить большой и серьезный вопрос
О людях, которым, быть может, некстати
Высокое званье — советский писатель,
О людях, которых — сказать не боюсь —
Быть может и зря пригревает союз,
О людях нахальных и малокультурных,
О гражданах окололитературных,
Умеющих только попить и поесть,
Марающих нашу советскую честь.

{{indent|3}}Представьте рабочего иль инженера,
{{indent|3}}Который, баклуши пробив целый год,
{{indent|3}}Придет в профсоюз и с развязной манерой
{{indent|3}}Пред'явит в оплате свой тысячный счет.
{{indent|3}}Ведь это для фарса и то не годится!
{{indent|3}}Нелепая выдумка! Глупая чушь!
{{indent|3}}Так почему же живут проходимцы
{{indent|3}}Меж нами, между «инженерами душ»?
{{indent|15}}__________
Любит народ наш и партия ценит
Скромных бойцов и героев пера,
Тех, кто народу душой не изменит,
Кто на винтовку перо свое сменит,
Вели придет боевая пора.
Мастер большой, ученик, подмастерье — 
Все свое место и дело найдут,
Где так почетны писателей перья?
Где так оценен писательский труд?

{{indent|3}}Но прихлебателей и лежебоков,
{{indent|3}}Склочников, литературных мокриц,
{{indent|3}}Трутней и ябед — нам надо жестоко
{{indent|3}}Сбросить с сияющих наших страниц, —
{{indent|3}}Чтобы бескрылые группки и группы
{{indent|3}}Крыльям большим не мешали расти.
{{indent|3}}Чтобы живые бездарные трупы
{{indent|3}}Нам не вредили на нашем пути!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Фельетоны Василия Ивановича Лебедева-Кумача]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>izyt80njsgpzv7szz8vz63q5y3if9xt</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728443</id>
      <parentid>5728442</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T08:33:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5728443</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7042" sha1="1awjol2fozb1rmf14ltfdze8xq9bojz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]], неизвестный автор
| НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 26 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= Двенадцать квитанций|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 6}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx1|&lt;center&gt;&lt;big&gt;&lt;big&gt;Двенадцать квитанций&lt;/big&gt;&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;|
Начнем прямо о фактов. Не стар и не сед
В Литфонд Эс-Эс-Пе обратился поэт, —
Не беден, не бледен, не болен, не худ,
Прилично одет и прилично обут,
И вид не такой, будто сел он на мель, —
Ну, словом, «мужчина в соку», — с’кон апель{{Примечание ВТ|фр. ce qu'on appelle — что называется}}.
Напористый малый, изрядно речист,
И в жестах бывалый скользит билльярдист.
Пришел, покурил, секретаршу разнес
И срочно просил свой поставить вопрос.
{{indent|3}}И вот заседает Литфонда правленье
{{indent|3}}И срочно вникает в его заявленье.
{{indent|3}}(Поэт не явился, был занят поэт, —
{{indent|3}}Он просто прислал с заявленьем пакет).
— «Товарищи, я, как поэт, вам пишу.
Две тысячи дать, как поэт, я прошу!
Ввиду неполадок и жизненных тягот —
Квартирная плата не плачена за год.
Чтоб вы убедились в несчастьи моем. — 
Двенадцать квитанций подшито при сем. 
Двенадцать квитанций, двенадцать кинжалов
Пронзают мой стих прозаическим жалом,
И солнце ушло... и свинцов горизонт…
Пускай за квартиру заплатит Литфонд!
И пусть заодно уж — прошу, как поэт —
Заплачено будет за воду и свет!
Счета за одежду и стирку белья
Литфонду доставлю при случае я, —
Сейчас, к сожаленью, их нет под рукой…
Прошу оградить мой талант и покой!»

{{indent|3}}Правленье Литфонда сначала молчало,
{{indent|3}}Потом замычало, потом зарычало, —
{{indent|3}}В большое волненье пришло, так оказать,
{{indent|3}}И крикнули все, как один: — Отказать!
{{indent|3}}Я думаю, что резолюцией этой
{{indent|3}}Довольны прозаики все и поэты,
{{indent|3}}И скажет свое недовольное: — Нет!
{{indent|3}}Одни лишь означенный выше поэт.
{{indent|15}}__________
Я вам изложил только голые факты.
Тактично ли сделал я или бестактно — 
Хочу я, отправясь от них, во весь рост
Поставить большой и серьезный вопрос
О людях, которым, быть может, некстати
Высокое званье — советский писатель,
О людях, которых — сказать не боюсь —
Быть может и зря пригревает союз,
О людях нахальных и малокультурных,
О гражданах окололитературных,
Умеющих только попить и поесть,
Марающих нашу советскую честь.

{{indent|3}}Представьте рабочего иль инженера,
{{indent|3}}Который, баклуши пробив целый год,
{{indent|3}}Придет в профсоюз и с развязной манерой
{{indent|3}}Пред'явит в оплате свой тысячный счет.
{{indent|3}}Ведь это для фарса и то не годится!
{{indent|3}}Нелепая выдумка! Глупая чушь!
{{indent|3}}Так почему же живут проходимцы
{{indent|3}}Меж нами, между «инженерами душ»?
{{indent|15}}__________
Любит народ наш и партия ценит
Скромных бойцов и героев пера,
Тех, кто народу душой не изменит,
Кто на винтовку перо свое сменит,
Вели придет боевая пора.
Мастер большой, ученик, подмастерье — 
Все свое место и дело найдут,
Где так почетны писателей перья?
Где так оценен писательский труд?

{{indent|3}}Но прихлебателей и лежебоков,
{{indent|3}}Склочников, литературных мокриц,
{{indent|3}}Трутней и ябед — нам надо жестоко
{{indent|3}}Сбросить с сияющих наших страниц, —
{{indent|3}}Чтобы бескрылые группки и группы
{{indent|3}}Крыльям большим не мешали расти.
{{indent|3}}Чтобы живые бездарные трупы
{{indent|3}}Нам не вредили на нашем пути!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Фельетоны Василия Ивановича Лебедева-Кумача]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>1awjol2fozb1rmf14ltfdze8xq9bojz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728444</id>
      <parentid>5728443</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T08:34:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5728444</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7007" sha1="76ywnkwqb5ogz78t4h9sma25chxegnq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]]
| НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 26 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= Двенадцать квитанций|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 6}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx1|&lt;center&gt;&lt;big&gt;&lt;big&gt;Двенадцать квитанций&lt;/big&gt;&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;|
Начнем прямо о фактов. Не стар и не сед
В Литфонд Эс-Эс-Пе обратился поэт, —
Не беден, не бледен, не болен, не худ,
Прилично одет и прилично обут,
И вид не такой, будто сел он на мель, —
Ну, словом, «мужчина в соку», — с’кон апель{{Примечание ВТ|фр. ce qu'on appelle — что называется}}.
Напористый малый, изрядно речист,
И в жестах бывалый скользит билльярдист.
Пришел, покурил, секретаршу разнес
И срочно просил свой поставить вопрос.
{{indent|3}}И вот заседает Литфонда правленье
{{indent|3}}И срочно вникает в его заявленье.
{{indent|3}}(Поэт не явился, был занят поэт, —
{{indent|3}}Он просто прислал с заявленьем пакет).
— «Товарищи, я, как поэт, вам пишу.
Две тысячи дать, как поэт, я прошу!
Ввиду неполадок и жизненных тягот —
Квартирная плата не плачена за год.
Чтоб вы убедились в несчастьи моем. — 
Двенадцать квитанций подшито при сем. 
Двенадцать квитанций, двенадцать кинжалов
Пронзают мой стих прозаическим жалом,
И солнце ушло... и свинцов горизонт…
Пускай за квартиру заплатит Литфонд!
И пусть заодно уж — прошу, как поэт —
Заплачено будет за воду и свет!
Счета за одежду и стирку белья
Литфонду доставлю при случае я, —
Сейчас, к сожаленью, их нет под рукой…
Прошу оградить мой талант и покой!»

{{indent|3}}Правленье Литфонда сначала молчало,
{{indent|3}}Потом замычало, потом зарычало, —
{{indent|3}}В большое волненье пришло, так оказать,
{{indent|3}}И крикнули все, как один: — Отказать!
{{indent|3}}Я думаю, что резолюцией этой
{{indent|3}}Довольны прозаики все и поэты,
{{indent|3}}И скажет свое недовольное: — Нет!
{{indent|3}}Одни лишь означенный выше поэт.
{{indent|15}}__________
Я вам изложил только голые факты.
Тактично ли сделал я или бестактно — 
Хочу я, отправясь от них, во весь рост
Поставить большой и серьезный вопрос
О людях, которым, быть может, некстати
Высокое званье — советский писатель,
О людях, которых — сказать не боюсь —
Быть может и зря пригревает союз,
О людях нахальных и малокультурных,
О гражданах окололитературных,
Умеющих только попить и поесть,
Марающих нашу советскую честь.

{{indent|3}}Представьте рабочего иль инженера,
{{indent|3}}Который, баклуши пробив целый год,
{{indent|3}}Придет в профсоюз и с развязной манерой
{{indent|3}}Пред'явит в оплате свой тысячный счет.
{{indent|3}}Ведь это для фарса и то не годится!
{{indent|3}}Нелепая выдумка! Глупая чушь!
{{indent|3}}Так почему же живут проходимцы
{{indent|3}}Меж нами, между «инженерами душ»?
{{indent|15}}__________
Любит народ наш и партия ценит
Скромных бойцов и героев пера,
Тех, кто народу душой не изменит,
Кто на винтовку перо свое сменит,
Вели придет боевая пора.
Мастер большой, ученик, подмастерье — 
Все свое место и дело найдут,
Где так почетны писателей перья?
Где так оценен писательский труд?

{{indent|3}}Но прихлебателей и лежебоков,
{{indent|3}}Склочников, литературных мокриц,
{{indent|3}}Трутней и ябед — нам надо жестоко
{{indent|3}}Сбросить с сияющих наших страниц, —
{{indent|3}}Чтобы бескрылые группки и группы
{{indent|3}}Крыльям большим не мешали расти.
{{indent|3}}Чтобы живые бездарные трупы
{{indent|3}}Нам не вредили на нашем пути!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Фельетоны Василия Ивановича Лебедева-Кумача]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>76ywnkwqb5ogz78t4h9sma25chxegnq</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728445</id>
      <parentid>5728444</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T08:35:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5728445</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7094" sha1="kcuo289g6xjes8qjzza04o5bzhgqyql" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]]
| НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 26 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= Двенадцать квитанций|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 6}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx1|&lt;center&gt;&lt;big&gt;&lt;big&gt;Двенадцать квитанций&lt;/big&gt;&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;|
Начнем прямо о фактов. Не стар и не сед
В Литфонд Эс-Эс-Пе{{Примечание ВТ|ССП — Союз советских писателей}} обратился поэт, —
Не беден, не бледен, не болен, не худ,
Прилично одет и прилично обут,
И вид не такой, будто сел он на мель, —
Ну, словом, «мужчина в соку», — с’кон апель{{Примечание ВТ|фр. ce qu'on appelle — что называется}}.
Напористый малый, изрядно речист,
И в жестах бывалый скользит билльярдист.
Пришел, покурил, секретаршу разнес
И срочно просил свой поставить вопрос.
{{indent|3}}И вот заседает Литфонда правленье
{{indent|3}}И срочно вникает в его заявленье.
{{indent|3}}(Поэт не явился, был занят поэт, —
{{indent|3}}Он просто прислал с заявленьем пакет).
— «Товарищи, я, как поэт, вам пишу.
Две тысячи дать, как поэт, я прошу!
Ввиду неполадок и жизненных тягот —
Квартирная плата не плачена за год.
Чтоб вы убедились в несчастьи моем. — 
Двенадцать квитанций подшито при сем. 
Двенадцать квитанций, двенадцать кинжалов
Пронзают мой стих прозаическим жалом,
И солнце ушло... и свинцов горизонт…
Пускай за квартиру заплатит Литфонд!
И пусть заодно уж — прошу, как поэт —
Заплачено будет за воду и свет!
Счета за одежду и стирку белья
Литфонду доставлю при случае я, —
Сейчас, к сожаленью, их нет под рукой…
Прошу оградить мой талант и покой!»

{{indent|3}}Правленье Литфонда сначала молчало,
{{indent|3}}Потом замычало, потом зарычало, —
{{indent|3}}В большое волненье пришло, так оказать,
{{indent|3}}И крикнули все, как один: — Отказать!
{{indent|3}}Я думаю, что резолюцией этой
{{indent|3}}Довольны прозаики все и поэты,
{{indent|3}}И скажет свое недовольное: — Нет!
{{indent|3}}Одни лишь означенный выше поэт.
{{indent|15}}__________
Я вам изложил только голые факты.
Тактично ли сделал я или бестактно — 
Хочу я, отправясь от них, во весь рост
Поставить большой и серьезный вопрос
О людях, которым, быть может, некстати
Высокое званье — советский писатель,
О людях, которых — сказать не боюсь —
Быть может и зря пригревает союз,
О людях нахальных и малокультурных,
О гражданах окололитературных,
Умеющих только попить и поесть,
Марающих нашу советскую честь.

{{indent|3}}Представьте рабочего иль инженера,
{{indent|3}}Который, баклуши пробив целый год,
{{indent|3}}Придет в профсоюз и с развязной манерой
{{indent|3}}Пред'явит в оплате свой тысячный счет.
{{indent|3}}Ведь это для фарса и то не годится!
{{indent|3}}Нелепая выдумка! Глупая чушь!
{{indent|3}}Так почему же живут проходимцы
{{indent|3}}Меж нами, между «инженерами душ»?
{{indent|15}}__________
Любит народ наш и партия ценит
Скромных бойцов и героев пера,
Тех, кто народу душой не изменит,
Кто на винтовку перо свое сменит,
Вели придет боевая пора.
Мастер большой, ученик, подмастерье — 
Все свое место и дело найдут,
Где так почетны писателей перья?
Где так оценен писательский труд?

{{indent|3}}Но прихлебателей и лежебоков,
{{indent|3}}Склочников, литературных мокриц,
{{indent|3}}Трутней и ябед — нам надо жестоко
{{indent|3}}Сбросить с сияющих наших страниц, —
{{indent|3}}Чтобы бескрылые группки и группы
{{indent|3}}Крыльям большим не мешали расти.
{{indent|3}}Чтобы живые бездарные трупы
{{indent|3}}Нам не вредили на нашем пути!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Фельетоны Василия Ивановича Лебедева-Кумача]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>kcuo289g6xjes8qjzza04o5bzhgqyql</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5728446</id>
      <parentid>5728445</parentid>
      <timestamp>2026-07-08T08:49:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5728446</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7094" sha1="71ten8v9ihxo976xul56dnuf9t1aqbt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]]
| НАЗВАНИЕ              = Двенадцать квитанций
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 26 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= Двенадцать квитанций|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 6}}
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx1|&lt;center&gt;&lt;big&gt;&lt;big&gt;Двенадцать квитанций&lt;/big&gt;&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;|
Начнем прямо о фактов. Не стар и не сед
В Литфонд Эс-Эс-Пе{{Примечание ВТ|ССП — Союз советских писателей}} обратился поэт, —
Не беден, не бледен, не болен, не худ,
Прилично одет и прилично обут,
И вид не такой, будто сел он на мель, —
Ну, словом, «мужчина в соку», — с’кон апель{{Примечание ВТ|фр. ce qu'on appelle — что называется}}.
Напористый малый, изрядно речист,
И в жестах бывалый скользит билльярдист.
Пришел, покурил, секретаршу разнес
И срочно просил свой поставить вопрос.
{{indent|3}}И вот заседает Литфонда правленье
{{indent|3}}И срочно вникает в его заявленье.
{{indent|3}}(Поэт не явился, был занят поэт, —
{{indent|3}}Он просто прислал с заявленьем пакет).
— «Товарищи, я, как поэт, вам пишу.
Две тысячи дать, как поэт, я прошу!
Ввиду неполадок и жизненных тягот —
Квартирная плата не плачена за год.
Чтоб вы убедились в несчастьи моем. — 
Двенадцать квитанций подшито при сем. 
Двенадцать квитанций, двенадцать кинжалов
Пронзают мой стих прозаическим жалом,
И солнце ушло... и свинцов горизонт…
Пускай за квартиру заплатит Литфонд!
И пусть заодно уж — прошу, как поэт —
Заплачено будет за воду и свет!
Счета за одежду и стирку белья
Литфонду доставлю при случае я, —
Сейчас, к сожаленью, их нет под рукой…
Прошу оградить мой талант и покой!»

{{indent|3}}Правленье Литфонда сначала молчало,
{{indent|3}}Потом замычало, потом зарычало, —
{{indent|3}}В большое волненье пришло, так оказать,
{{indent|3}}И крикнули все, как один: — Отказать!
{{indent|3}}Я думаю, что резолюцией этой
{{indent|3}}Довольны прозаики все и поэты,
{{indent|3}}И скажет свое недовольное: — Нет!
{{indent|3}}Одни лишь означенный выше поэт.
{{indent|15}}__________
Я вам изложил только голые факты.
Тактично ли сделал я или бестактно — 
Хочу я, отправясь от них, во весь рост
Поставить большой и серьезный вопрос
О людях, которым, быть может, некстати
Высокое званье — советский писатель,
О людях, которых — сказать не боюсь —
Быть может и зря пригревает союз,
О людях нахальных и малокультурных,
О гражданах окололитературных,
Умеющих только попить и поесть,
Марающих нашу советскую честь.

{{indent|3}}Представьте рабочего иль инженера,
{{indent|3}}Который, баклуши пробив целый год,
{{indent|3}}Придет в профсоюз и с развязной манерой
{{indent|3}}Пред'явит в оплате свой тысячный счет.
{{indent|3}}Ведь это для фарса и то не годится!
{{indent|3}}Нелепая выдумка! Глупая чушь!
{{indent|3}}Так почему же живут проходимцы
{{indent|3}}Меж нами, между «инженерами душ»?
{{indent|15}}__________
Любит народ наш и партия ценит
Скромных бойцов и героев пера,
Тех, кто народу душой не изменит,
Кто на винтовку перо свое сменит,
Если придет боевая пора.
Мастер большой, ученик, подмастерье — 
Все свое место и дело найдут,
Где так почетны писателей перья?
Где так оценен писательский труд?

{{indent|3}}Но прихлебателей и лежебоков,
{{indent|3}}Склочников, литературных мокриц,
{{indent|3}}Трутней и ябед — нам надо жестоко
{{indent|3}}Сбросить с сияющих наших страниц, —
{{indent|3}}Чтобы бескрылые группки и группы
{{indent|3}}Крыльям большим не мешали расти.
{{indent|3}}Чтобы живые бездарные трупы
{{indent|3}}Нам не вредили на нашем пути!
|Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Фельетоны Василия Ивановича Лебедева-Кумача]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>71ten8v9ihxo976xul56dnuf9t1aqbt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Цепи гор стоят в почетном карауле (Лебедев-Кумач)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1226012</id>
    <revision>
      <id>5728447</id>
      <timestamp>2026-07-08T08:49:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]] | НАЗВАНИЕ              = «Цепи гор стоят в почетном карауле…» | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСО...»</comment>
      <origin>5728447</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2133" sha1="33o2dq6d69m2lj90mv45qga2mo9fv81" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Василий Иванович Лебедев-Кумач|Василий Иванович Лебедев-Кумач (1998—1949)]]
| НАЗВАНИЕ              = «Цепи гор стоят в почетном карауле…»
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 26 ноября 1937
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = {{статья |заглавие= «Цепи гор стоят в почетном карауле…»|ссылка= |язык= |издание= [[Литературная газета]]|год= 1937|месяц= 11|число=26|номер= 64|страницы= 3}}
| ДРУГОЕ                = На смерть [[Автор:Сулейман Стальский|Сулеймана Стальского]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 4
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx||
Цепи гор стоят в почетном карауле,
Дымкой траурной окутал их туман, — 
{{indent|2}}Спит ашуг… Но песни не уснули,
{{indent|2}}В песнях жив навеки Сулейман.
|ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ}}

[[Категория:Поэзия 1937 года]]
[[Категория:Поэзия Василия Ивановича Лебедева-Кумача]]
[[Категория:Некрологи]] 
[[Категория:Некрологи по субъектам|Стальский Сулейман]] 
[[Категория:Публикации в «Литературной газете» 1937 года]]</text>
      <sha1>33o2dq6d69m2lj90mv45qga2mo9fv81</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Trudolyubivaya-pchela-1759-all.pdf/606</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1226013</id>
    <revision>
      <id>5728453</id>
      <timestamp>2026-07-08T09:47:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5728453</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2088" sha1="4r5u020aq18x9j0b0uva85kfzkogph1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|606|( ○ )|}}&lt;/noinclude&gt;онъ въ Африкѣ: о чемъ и Каїй Панса, мужъ превосходнаго разума, уповая можетъ быть на твое съ нимъ обхожденїе дерзнулъ засвидѣтельствовать. И такъ, куда мнѣ обратиться, не вѣдаю. Я было пришелъ съ тѣмъ, что бы, когда еще ты дѣла ни самъ собою не узналъ, ни отъ другихъ услышать не могъ, въ свою пользу употребить твое {{comment|не знанїе|¤ незнанїе}} для избавленїя онаго нещастнаго человѣка: но когда уже то, что таилось, старанїемъ соперника найдено; то думаю, что я оное признать долженъ: особливо для того, что свойственникъ мой Каїй Панса мнѣ то утаить воспрепятствовалъ. Ради того оставя прѣнїе, должно мнѣ всю рѣчь обратить къ твоему милосердїю, которымъ премногїе спаслися не въ винахъ оправдавшися, но получивъ въ погрѣшностяхъ прощенїе.

И такъ, Туберонъ, ты уже то {{comment|имѣешъ|¤ имѣешь}}, чего доносителю весьма желать должно; признавается винный; однако такъ признавается, что онъ въ той области былъ, въ которой ты, Туберонъ, въ которой мужъ всякой похвалы достойной, отецъ твой, были; и для того прежде вамъ самимъ признаться должно въ своемъ {{перенос|престу|пленїи}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
{{колонтитул|||пленїи,}}
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4r5u020aq18x9j0b0uva85kfzkogph1</sha1>
    </revision>
  </page>
</mediawiki>